Помидорный король

Глава 1. Сорняк редкого свойства

Я ненавижу его помидоры.

Нет, не так. Я ненавижу его. А помидоры — это просто удобный объект для переноса агрессии, скажет вам любой психолог. Но психологи не сидели на корточках в промокшей от росы траве в шесть утра, не отдирали землю из-под ногтей и не слушали, как этот высокомерный гад включает свою дурацкую поливалку ровно в тот момент, когда мои розы только-только начали цвести.

Меня зовут Варвара Соколова, и добро пожаловать в мой личный ад под названием «участок №7, смежный с участком №8».

Сегодня ад пахнет перегноем и свежесорванной мятой. Я стою на коленях в собственном цветнике, мои джинсы уже не спасти, а волосы выбились из пучка и лезут в лицо. Передо мной — новая красавица, чайно-гибридная роза сорта «Глория Дей», и она смотрит на меня своим жёлто-розовым бутоном так, будто говорит: «Ну давай, Соколова, покажи, на что ты способна».

Я пересаживаю её уже в третий раз за месяц. Первый раз она чуть не засохла из-за того, что этот козёл перекрыл воду. Второй раз её чуть не сожрала тля, пока я отбивала штраф за газонокосилку. Третий раз — сегодня — я просто решила, что ей тесно на старом месте. Или что мне нужно отвлечься. Или что я мазохистка.

— Так, красавица, — бормочу я, выкапывая ямку поглубже. — Сейчас мы тебя устроим. Будет тебе и солнце, и вода, и никаких помидоров по соседству. Обещаю.

Земля мягкая, влажная, пахнет так вкусно, что хочется вдыхать чаще. Я глубоко вдыхаю и закатываю глаза от удовольствия. Это единственное, что меня здесь держит. Мои розы. Сорок три куста, каждый — моя гордость, моя боль, моя бессонница. Я вырастила их из крошечных черенков, когда получила этот участок в наследство от матери, которую никогда не знала. Они — моя семья. Они не предают, не перекрывают колодец и не подают на меня в суд за нарушение тишины.

— Ну вот, — шепчу я, засыпая корни землёй и аккуратно утрамбовывая. — Сиди теперь. Расти. И никому не давай себя обижать.

Я вытираю лоб тыльной стороной ладони и понимаю, что только что размазала грязь. Отлично. Выгляжу как пугало огородное. Впрочем, здесь меня никто не видит, кроме...

— Часто разговариваешь с растениями?

Голос низкий, с ноткой насмешки, от которой у меня всё внутри сжимается в тугой узел.

Я медленно поднимаю голову.

Он стоит по ту сторону забора. Ну, как забора — это такое условное сооружение из рабицы и старой сирени, через которое мы с ним уже два года обмениваемся не цветами, а проклятиями. Александр Королёв. Мой сосед. Мой личный сатана в берцах.

Сегодня он в старой футболке с надписью «Помидор — это фрукт» и джинсах, которые сидят так, что я физически заставляю себя смотреть ему в лицо. А лицо, надо сказать, у него неплохое. Если не знать, что за ним скрывается. Высокий лоб, тёмные брови, серо-зелёные глаза, которые сейчас смотрят на меня так, будто я — ошибка природы, которую нужно срочно задокументировать. Волосы вечно взлохмачены, будто он только что встал с дивана. Или с кого-то ещё. Не моё дело.

— Разговариваю, — отвечаю я максимально нейтральным тоном. — Они меня хотя бы слушают. В отличие от некоторых.

Он усмехается. Уголок губ дёргается, и я тут же вспоминаю все те случаи, когда эта усмешка предшествовала очередной пакости. Например, той, когда он нанял экскаватор и вырыл канаву прямо у моего забора, чтобы вода с его участка не текла ко мне. А потом пожаловался на несанкционированный дренаж. И я получила штраф.Именно тогда я в ночи завела газонокосилку и получила еще один штраф. Но его головная боль того определено стоила.

— Ты вся в земле, — замечает он, скрещивая руки на груди. От этого жеста бицепсы становятся ещё заметнее. Я старательно пялюсь на свою розу. — Как крот, который объелся червей.

— А ты весь в своём обычном амплуа, — парирую я, отряхивая колени и вставая. Рост у меня метр шестьдесят три, а у него, кажется, все сто девяносто, потому что даже через забор я вынуждена задирать голову. — Зануда и помидорный маньяк.

— Помидорный селекционер, — поправляет он спокойно. — Я вывожу новые сорта, а не просто тыкаю палочки в землю, как некоторые.

— Это розы, — цежу я сквозь зубы. — И палочки тут ни при чём. Это искусство. Тонкая работа. Не то что твои... круглые красные шарики.

— Шарики, — повторяет он, и в его голосе появляется что-то опасное. — Ты только что назвала мои помидоры шариками.

— Я назвала их шариками. Хочешь, назову шариками для пинг-понга? Хотя от этих явно пользы больше.

Он делает шаг вперёд, к самому забору, и теперь я вижу, что на его правой руке — татуировка. Я раньше не замечала. Какие-то линии, парашютные стропы, кажется, и виноградная лоза. Интересно, зачем лётчику виноград? Хотя какая разница.

— Знаешь что, Соколова? — говорит он тихо. Так тихо, что я невольно подаюсь вперёд, чтобы расслышать. — Однажды ты попробуешь мои помидоры и поймёшь, что всю жизнь ела пластмассу.

— Однажды ты понюхаешь мои розы и поймёшь, что у тебя аллергия на прекрасное, — отвечаю я, гордо вскидывая подбородок.

И в этот момент замечаю, что он смотрит на меня.

Не так, как обычно — с презрением или раздражением. Он смотрит так, будто я — редкий сорняк, который он пытается классифицировать. Взгляд задерживается на моём лице, спускается к грязной шее, к выбившимся волосам, к рукам, перепачканным землёй. И задерживается. На три секунды дольше, чем нужно. На три секунды, от которых по моей спине пробегает странный холодок.

— Чего уставился? — вырывается у меня резче, чем я планировала.

Он моргает. Потом улыбается. Улыбка у него — редкая вещь, я видела её, кажется, два раза за два года, и оба раза она заканчивалась штрафом.

— На редкий сорняк залюбовался, — говорит он, и в его тоне нет и тени шутки. Или есть? Я не могу понять. — Ты бы умылась, что ли. У тебя на щеке грядка.

Он разворачивается и уходит в сторону своего дома, оставляя меня стоять с открытым ртом.

Я трогаю щёку. Земля. Целая полоса земли. И он смотрел на это три секунды.

— Козёл, — шепчу я, но почему-то голос дрожит. — Помидорный козёл.

Роза «Глория Дей» смотрит на меня своим бутоном и, кажется, смеётся.

До вечера я успеваю пересадить ещё три куста, прополоть дальнюю грядку с лавандой и выпить полтора литра воды с лимоном. К шести часам я выматываюсь настолько, что просто падаю в шезлонг на крыльце и смотрю на небо. Оно чистое, розовое от заката, и пахнет так вкусно, что хочется плакать.

Идиллия длится ровно до семи.

В семь со стороны участка Александра раздаётся рёв двигателей. Две машины — одна чёрная, одна серебристая — паркуются прямо у его калитки. Из них вываливаются люди. Много людей. Я насчитываю пятерых, потом ещё троих, потом кого-то с гитарой.

— Серьёзно? — бормочу я, натягивая на лицо соломенную шляпу. — Опять?

Два года назад, когда я только въехала, у него было тихо. Я думала, что мне повезло с соседом. Потом я поняла, что тишина была затишьем перед бурей. Александр Королёв — бывший военный лётчик. У него куча таких же бешеных друзей, которые, судя по всему, не умеют отдыхать без огня, мяса и громкой музыки.

Сегодня они жарят шашлык. Я слышу запах дыма и маринада, и мой желудок предательски урчит. У меня в холодильнике — гречка и вчерашний суп. У них — мясо, пиво и, кажется, кто-то притащил ящик с чем-то покрепче.

— Веселитесь, — шепчу я, зарываясь лицом в подушку. — Веселитесь, помидорные черви.

Музыка начинается где-то в десять. Сначала это что-то приличное, рок восьмидесятых, потом переходит в тяжёлый металл, а к полуночи я уже не могу различить слов — только басы, от которых дребезжат стёкла в моём доме.

Я лежу в кровати, натянув одеяло до подбородка, и считаю до ста. Потом до двухсот. Потом начинаю придумывать способы убийства, которые нельзя будет доказать в суде.

В два часа ночи музыка стихает. Слышны только голоса — громкие, пьяные, мужские. Кто-то орёт: «Саша, ты чёртов гений, эти помидоры — божественны!» Кто-то другой отвечает: «Скажи это Соколовой, она их даже в салат не режет!»

Я замираю. Это он сказал? Он обсуждает меня со своими друзьями?

— Ненавижу, — шепчу я в подушку. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

В три часа ночи кто-то из гостей, кажется, падает в его теплицу. Слышен треск, мат, потом долгий хохот. Я молюсь, чтобы это был именно тот сорт, который он выводит для конкурса. Потому что если это он, то завтра я стану свидетелем его нервного срыва, и это будет почти весело.

В четыре часа утра наконец наступает тишина.

Я смотрю на потолок. Мой будильник поставлен на пять. Я могла бы перенести. Я могла бы проявить милосердие.

Вместо этого я улыбаюсь в темноте и говорю:

— С добрым утром, Королёв.

Ровно в пять двадцать две я стою на своём участке с газонокосилкой в руках.

Это не обычная газонокосилка. Это монстр. Бензиновый, ревущий, с ножами, которые могут перемолоть не только траву, но и мелкие камни, и, возможно, чужую веру в человечество. Она — моё оружие массового поражения.

Я включаю её.

Звук — как взлёт истребителя. Я знаю, что Александр был лётчиком, и надеюсь, что этот звук вызывает у него флешбэки. Газонокосилка дергается в моих руках, я толкаю её вперёд, и трава летит во все стороны.

— Тили-тили-тили, — ору я, перекрывая рёв двигателя. — Тра-та-та, помидорный король, просыпайся!

В окнах его дома темно. Но я знаю, что он слышит. Я знаю, что он сейчас лежит с похмелья, сжимая голову руками, и ненавидит меня так сильно, что это почти осязаемо.

Я кошу траву целых двадцать минут. Вокруг дома, вокруг крыльца, даже вокруг его старой тележки, которую он забыл убрать. Потом я останавливаюсь, вытираю пот и жду.

Жду недолго.

В пять пятьдесят три к моему забору подъезжает машина — белая, с синей полосой. Административная. Я узнаю её. Это наш участковый, дядя Миша, который уже дважды выписывал мне штрафы по жалобам Александра.

— Доброе утро, Варвара Сергеевна, — говорит он, вылезая из машины. Он выглядит сонным и несчастным. — Опять?

— Доброе утро, — улыбаюсь я. — А что такое? Я просто косила траву. Разве нельзя?

— С семи утра можно, — вздыхает дядя Миша, доставая блокнот. — А сейчас пять пятьдесят три. Ваш сосед подал жалобу. Нарушение тишины и покоя граждан.

— Какой сосед? — невинно хлопаю я ресницами. — У меня нет соседей. У меня есть только... редкий сорняк.

Дядя Миша не смеётся. Он уже старый, и его ничего не смешит. Он выписывает штраф — две тысячи рублей — и уезжает.

Я смотрю на листок в своей руке, потом на дом Александра. В окне первого этажа мелькает тень. Я не вижу его лица, но знаю, что он там стоит и улыбается.

— Это война, Королёв, — шепчу я, сжимая штраф в кулаке.

Он ещё пожалеет, что родился на этом свете.

А я — я только начала.

Глава 2. Столкновение в отделе круп

Штраф в две тысячи рублей я приклеиваю магнитом на холодильник. Рядом с предыдущими тремя. Они смотрят на меня, как маленькие бумажные судьи в строгих чёрных рамках закона.

— Ничего, — говорю я им, открывая дверцу. — Вы окупитесь. Я вас в рамки вставлю и буду показывать внукам. «Вот, дети, ваша бабушка воевала с помидорным королём и проигрывала в деньгах, но выигрывала в моральном превосходстве».

В холодильнике — шаром покати. Две морковки, полголовки засохшего сыра и банка аджики, которую я сварила в прошлом году и боялась открыть. Варенье из кабачков (эксперимент, провальный), кефир с истекшей неделю назад датой и надежда на лучшее.

— Надо ехать в магазин, — вздыхаю я.

Магазин в нашем посёлке называется «У Палыча». Это святое место для всех дачников в радиусе десяти километров. Там есть всё: от семян укропа до дешёвого коньяка, от рабочих перчаток до замороженных пельменей, которые, как утверждает Палыч, «сделаны из натурального фермерского мяса». Никто не верит, но все покупают.

Я переодеваюсь в чистое. Что значит «чистое» для флориста-самоучки, которая весь день провела на коленях в грядках? Джинсы без явных следов земли, футболка без дырок на локтях, волосы собраны в пучок, но уже через пять минут начнут выбиваться, потому что это мой крест. На лицо — никакой косметики. У меня есть помада, которой я красилась на Новый год, но она где-то в глубине ящика, и я не уверена, что её не съела мышь.

Я смотрю на себя в зеркало в прихожей. Веснушки, чуть уставшие глаза, нос, который всегда казался мне слишком большим, пока я не прочитала в интернете, что такой нос называется «аристократичный». Аристократия с зарплатой флориста звучит печально.

— Ладно, — говорю я отражению. — Поехали. Главное — не встретить его.

Сажусь в свою старенькую «шестёрку», которая тарахтит так, будто вот-вот развалится, но ездит вернее любой новой иномарки. Дорога до магазина занимает пять минут. Я успеваю прокрутить в голове список покупок: хлеб, молоко, гречка, что-нибудь к чаю, может быть, сок. И лопату. Новая лопата, потому что старая сломалась вчера, когда я пыталась выкопать корень сорняка, который, как я подозреваю, Александр подсадил специально.

Паркуюсь у магазина. Машин немного: старенький универсал председателя СНТ, мотоцикл с коляской, в которой сидит такса, и…

И большой чёрный джип с тонированными стёклами. Который я узнаю из тысячи. Потому что этот джип каждое утро стоит у соседского участка и каждое утро вызывает у меня желание поцарапать его ключом.

— Нет, — шепчу я. — Только не сегодня. Только не когда у меня в сумочке лежит квитанция на оплаченный штраф, и я ещё не придумала, как отомстить.

Но я уже вышла из машины. Я уже иду к входу. И я не могу развернуться, потому что Палыч увидел меня в окно и помахал рукой. Палыч — хороший человек, он всегда откладывает для меня самые свежие розы, которые привозят из города. Сегодня четверг, день поставки. Если я уйду, их разберут.

— Соколова, заходи давай! — кричит Палыч из двери. — Розы привезли, белые, как твоя совесть!

— У меня совесть не белая, — бурчу я, переступая порог. — У меня совесть в крапинку.

Магазин пахнет хлебом, кошачьим кормом и чем-то химическим из отдела бытовой химии. Я люблю этот запах. Он настоящий. В нём нет фальши, в отличие от некоторых соседей, которые делают вид, что я — пустое место.

Я беру корзину. Металлическую, с отломанной ручкой. Иду к отделу с овощами. Помидоры мне не нужны. Я никогда не покупаю помидоры. Это принцип.

— Хлеб, молоко, гречка, — бормочу я, складывая продукты в корзину. — Печенье к чаю. Можно с начинкой. Можно без. Палыч, у тебя печенье с начинкой есть?

— Есть, — отвечает он из-за прилавка. — Оно с томатным соком. Какой-то новомодный рецепт.

— Это издевательство, — говорю я. — Боже, какое издевательство.

Я разворачиваюсь к стеллажу с крупами. Гречка, рис, пшено, овсянка. Я тяну руку к пачке гречки, делаю шаг в сторону и…

Врезаюсь в кого-то грудью.

Нет, не так. Я врезаюсь в кого-то так, что моя корзина вылетает из рук, гречка рассыпается по полу, а я сама, потеряв равновесие, лечу вперёд и утыкаюсь носом в твёрдую, как бетон, мужскую грудь.

Запах. Сначала запах. Древесина, что-то пряное, помидоры — свежие, сорванные с грядки, и ещё что-то, от чего у меня внутри всё переворачивается. Мужской запах. Настоящий. Не одеколон из ларька, а что-то глубокое, опасное, как лес после дождя.

— Осторожнее, — говорит голос над моей головой. Низкий. Хриплый. С лёгкой насмешкой, от которой я покрываюсь мурашками.

Я поднимаю голову.

Серо-зелёные глаза. Взлохмаченные волосы. Лёгкая небритость, которая делает его похожим на пирата, если бы пираты выращивали помидоры. Александр. Стоит в двух сантиметрах от меня, его руки замерли в воздухе — он, кажется, пытался поймать меня за плечи, но я слишком быстро упала.

— Ты, — выдыхаю я.

— Я, — подтверждает он. — А ты, как всегда, врываешься в мою жизнь неожиданно и разрушительно. Гречку помочь собрать?

Он смотрит вниз. На пол. На рассыпанную гречку. Потом переводит взгляд на меня. И на его лице появляется эта его дурацкая усмешка — та самая, от которой мне хочется то ли ударить его, то ли…

Нет. Никаких «то ли». Только ударить.

— Ты стоял на пути, — говорю я, отступая на шаг. Или пытаюсь отступить. Но за мной стеллаж с гречкой, и я упираюсь в него спиной. — Ты всегда стоишь на пути. Это у тебя профессиональное?

— Скорее, призвание, — отвечает он, не двигаясь. Он всё ещё слишком близко. Я чувствую тепло его тела, и это отвратительно. Просто отвратительно. — Что ты здесь забыла, Соколова? Пришла купить помидоры? Признай, что мои лучше?

— Я никогда не куплю помидоры, — цежу я сквозь зубы.

— Лепестками твоими сыт не будешь, — замечает он, и его взгляд скользит по моему лицу, останавливается на губах, потом на шее, потом на ключицах, которые видны из-под выреза футболки. Он делает это быстро, но я замечаю. Я всё замечаю. — Ты худая, как сорняк на голодной почве.

— А ты толстый, как помидор, который переел удобрений, — парирую я, хотя он совсем не толстый. Он поджарый, жилистый, и футболка сидит на нём так, что я вижу каждый мускул. Но я не смотрю. Я смотрю на его левое ухо. Это безопасно.

Он смеётся. Коротко, хрипло.

— Ладно, — говорит он, наконец отступая и давая мне пространство для дыхания. — Я забираю свои слова обратно. Ты не сорняк. Сорняки хотя бы растут тихо и не лезут в чужие корзины.

— Я не лезла в твою корзину! — возмущаюсь я. — Я вообще не знала, что ты здесь. И если бы знала, пришла бы завтра. Или через год. Или вообще не пришла бы, переехала бы в город, в бетонную коробку, лишь бы не видеть твою…

— Мою что? — он приподнимает бровь.

— Твою физиономию, — заканчиваю я, но слово выходит каким-то не таким. Слишком мягким. Слишком… будто я его дразню.

В воздухе между нами что-то меняется. Я не знаю, что. Может быть, свет упал по-другому. Может быть, Палыч включил вентилятор, и поток воздуха принёс запах его одеколона. Может быть, мне просто показалось.

Но на долю секунды он смотрит на меня так, будто я — не враг. Будто я — загадка, которую он хочет разгадать. Будто я — редкий сорт розы, который он хочет выкопать и пересадить к себе на участок.

Я моргаю. Иллюзия исчезает.

— Ты рассыпала гречку, — говорит он ровным голосом. — Палыч будет ругаться.

— Я соберу, — говорю я, опускаясь на корточки. Мои руки дрожат. Почему они дрожат? От злости, конечно. Только от злости.

Он тоже опускается. И оказывается так близко, что я вижу маленький шрам на его подбородке и тёмную щетину, которая колется, если провести пальцем. Я не провожу. Я поднимаю пачку гречки. Высыпалась половина.

— Держи, — он протягивает мне упаковку молока, которая закатилась под стеллаэ. Его пальцы касаются моих, и это как удар током. Сухо, горячо, коротко.

Я дёргаю руку.

— Спасибо, — говорю я, не глядя на него.

— Пожалуйста, — отвечает он, и в его голосе снова усмешка. — Мог бы и не помогать, знаешь. Но я сегодня в хорошем настроении.

— С чего бы? — я поднимаюсь, отряхивая колени.

Он тоже встаёт. Смотрит на меня сверху вниз, и я чувствую себя маленькой, смешной, глупой в своей растянутой футболке и с пучком, который уже развалился.

— С того, — говорит он, — что вчера я выиграл спор у Палыча. Три банки томатного сока за так. Будешь?

— Я, — я беру свою корзину, хлеб, молоко, гречку, — скорее выпью отбеливатель.

Он улыбается. Открыто, почти по-доброму. И от этой улыбки у меня внутри что-то сжимается, падает вниз и разбивается вдребезги.

— Береги себя, Соколова, — говорит он, отходя к кассе. — И не врезайся больше в людей. Ты тяжёлая, как мешок с навозом.

— А ты мягкий, как помидор, который перезрел! — кричу я ему вслед.

Палыч смотрит на нас из-за прилавка и качает головой.

— Молодёжь, — вздыхает он. — Раньше люди ссорились из-за земли, из-за денег, а вы — из-за помидоров и роз.

— Это не из-за помидоров, — говорю я, бросая продукты на ленту. — Это из-за принципов.

— Ага, — Палыч пробивает хлеб. — Принципы у вас, я смотрю, колючие, как розы. И такие же красивые, когда цветут.

Я не отвечаю. Потому что Александр уже вышел, и я слышу, как заводится его джип. Я смотрю в окно. Он сидит за рулём, и в зеркале заднего вида я вижу его глаза. Он смотрит на меня.

Три секунды.

Я отворачиваюсь первой.

— Сдачи не надо, — говорю я Палычу и выбегаю из магазина, чувствуя, как горят щёки.

И только дома, разбирая пакеты, я замечаю, что купила две пачки гречки, забыла про печенье и вместо печенья с начинкой взяла пачку томатного сока.

— Проклятие, — шепчу я, глядя на красную упаковку. — Проклятие, проклятие, проклятие.

Я открываю банку. Делаю глоток. Сок тёплый, густой, сольный, с привкусом чего-то, что напоминает его запах.

Я выливаю остатки в раковину и иду поливать розы.

Они не спрашивают, почему у меня дрожат руки.

Глава 3. Операция «Лесной пожар»

Я засыпаю с мыслью о томатном соке.

Это унизительно. Это ниже моего достоинства. Я — Варвара Соколова, повелительница роз, гроза помидорных королей, женщина, которая получила четыре штрафа и не сдалась — и я засыпаю, чувствуя на губах привкус его дурацкого сока.

— Это всё из-за голода, — бормочу я в подушку. — Я была голодная. И злая. И он стоял на пути. Это не считается.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.