Рокировка. Шереметевы

Глава 3. Победитель

Андрей

Мы с Алиной вышли из ресторана «Сахалин» в промозглый московский вечер. Она поёжилась — едва заметно, но я уловил это движение и машинально потянулся к пуговице своего пальто. Остановил себя. Не время, не место. Мы конкуренты. По факту — враги.

Я поднял руку, подзывая Богдана, и в этот момент увидел его. Белый «Бентли» у обочины. Ахметов стоял, привалившись к капоту, и его наглая улыбка поблекла, когда он заметил нас вместе. Он явно ждал её. И явно не ожидал, что она будет не одна.

— Алина! — Ахмедов шагнул вперёд. — Я тебя жду. Садись, я отвезу тебя в отель.

Я перехватил локоть Алины мягко, но уверенно. Она не сопротивлялась. Умница. Её кожа была тёплой даже сквозь рукав жакета, и я подавил желание задержать ладонь чуть дольше.

— Прошу прощения, Тимур Рашидович, — сказал я ровно. — Но Алина Маратовна поедет со мной. У нас ещё остались незаконченные дела.

— Какие дела? — он нахмурился.

Я повёл Алину к своему «Мерседесу». Богдан, уже стоявший у машины, открыл заднюю дверь. Я усадил Алину на сиденье, закрыл дверь и только потом позволил себе бросить взгляд на её незадачливого жениха.

Тот стоял, сжимая кулаки, но подойти не решался. Правильно. Со мной лучше не связываться.

— В аэропорт, — сказал я Богдану, садясь рядом с Алиной.

— В аэропорт? — она повернулась ко мне. — Я не собиралась улетать сегодня.

— Теперь собираетесь, — я достал телефон, набрал короткое сообщение своему пилоту. — Мой самолёт в Домодедово. Он доставит Вас в Казань. Ваши вещи привезут из отеля прямо к борту.

— О, какая забота, — она склонила голову набок, и в её глазах мелькнула та самая искорка, которую я видел в отеле. — Вы за всеми так ухаживаете, Андрей Константинович?

— Нет, — ответил я, не отводя взгляда. — Только за конкурентами. Которых я уважаю.

— Значит, всё ещё считаете меня конкурентом?

— Считаю. Но это не значит, что я позволю какому-то мальчишке портить Вам вечер. Он не уважает границы. Не люблю такое.

— Так зачем же меня спешно выпроваживать?

— Я подписал Соколова. «Нейро-Линк» мой. Вам больше нечего делать в Москве.

Она замолчала. Я видел, как в её глазах мелькнуло разочарование, но она быстро справилась с собой. Уголки губ дёрнулись, и через секунду на меня смотрела всё та же холодная, уверенная в себе женщина, которая переиграла меня сегодня утром.

— Поздравляю, — сказала она. — Это был хороший бой.

— Взаимно.

— Но война ещё не окончена.

— Я и не надеялся.

Мы ехали молча. Я смотрел в окно, но краем глаза наблюдал за ней. Как она поправляет волосы. Как её пальцы касаются подбородка. Как свет фар скользит по её лицу. Мне хотелось прикоснуться к ней. Протянуть руку и провести по щеке. Почувствовать, какая у неё кожа. Тёплая? Гладкая? Я запретил себе думать об этом.

До аэропорта мы почти не разговаривали. Но молчание было не неловким — оно было наполненным, как воздух перед грозой. Я чувствовал её присутствие рядом — запах её духов, едва уловимый, что-то восточное, мускусное. Смотрел на её руки, сложенные на коленях. Тонкие пальцы, аккуратный маникюр, никаких кричащих украшений. Она была красива. Не просто внешне — эта красота не бросалась в глаза, она проникала глубже, заставляла думать о ней спустя минуты и часы после того, как она уходила. Именно это заставило меня поехать в тот ресторан.

У трапа она обернулась и улыбнулась мне. Не знаю, зачем, но я сказал:

— Только не говорите, что правда выйдете за Ахметова.

— Да ни за что! Отец уважает мое мнение. Я сама решу, за кого мне выходить.

Я кивнул ей. Сухо. Сдержанно. Хотя внутри у меня всё сжималось от желания шагнуть вперёд, коснуться её руки, задержать хоть на минуту. Но я не шагнул. Просто стоял и смотрел, как она исчезает в салоне. Дверь закрылась. Трап отъехал.

Я развернулся и пошёл к машине. Богдан уже ждал.

— В офис.

— Так точно.

Передо мной лежал подписанный договор с Соколовым. Три миллиона долларов. Я заплатил ему больше, чем планировал, но оно того стоило. «Нейро-Линк» был моим. Я выиграл.

Но счастлив я не был.

В офисе я первым делом прошёл в туалетную комнату, запер дверь и плеснул в лицо ледяной водой. Упёрся ладонями в раковину и уставился в зеркало. Оттуда смотрел мужчина тридцати пяти лет — худощавый, бледный, с тёмными волосами, зачёсанными назад. Очки в тонкой золотой оправе сидели на носу чуть криво. Я поправил их, провёл ладонью по щетине. Бриться не стал — лень. Да и не перед кем красоваться. И всё же я стоял и думал о ней. О том, как она смеялась над моими шутками. Как хмурилась, когда я говорил о Голицыне. Как её глаза блеснули, когда она сказала: «Это ещё не конец». Красивая. Умная. Опасная. И я ничего не мог с этим поделать.

В кабинете меня уже ждал кофе. Верочка постаралась — она всегда знала, когда я прихожу, даже если я сам этого не планировал. Кофе был горячим, чёрным, без сахара, и приятно пах жареными зернами и шоколадом. Я сделал глоток и сел за стол. Телефон завибрировал. Сообщение от Миши.

«Ты спишь вообще? У тебя лицо вчера было как у статуи с острова Пасхи. Поешь».

«Я ем».

«Кофе не еда».

«Отвали».

«Мать зовёт в воскресенье на ужин. Не свали в офис».

«Посмотрим».

«Посмотрим на языке Шереметевых значит пошёл на хер, братишка. Ладно, будь мужиком, приходи».

Я хмыкнул и отложил телефон. Миша был единственным, кто ещё мог пробиться сквозь мою броню. Младший брат, балагур и, как ни странно, самый человечный из нас троих. Он не лез в тёмные дела, не участвовал в кровавых разборках, но умудрялся быть своим. Я завидовал ему.

Через час я уже сидел в кабинете аналитика. Тимур, окружённый экранами, напоминал паука в центре паутины. Он поднял голову и заморгал — его обычное приветствие.

— Я взломал их. Все офшоры Голицына. Кипр, Люксембург, даже этот дурацкий фонд в Лихтенштейне, который они открыли на имя покойного дяди. Это было сложно, но я справился.

— Показывай.

Он развернул экран. Схема была красивой, как карта звёздного неба. Трёхслойная структура, транзитные счета, конечный получатель. Я изучал её, пока Тимур не замолчал.

— Отлично. Теперь слушай задачу. Мы не блокируем счета. Мы вбрасываем дезинформацию. Слух о том, что Интерпол готовит ордер на арест активов. Пусть паникует. Пусть начнёт выводить деньги.

— И куда он их выведет?

— На счета-ловушки. Четыре счета в трёх банках, все подставные, все связанные с нами. Твоя задача — сделать так, чтобы эти счета выглядели как единственное безопасное убежище.

— А когда он переведёт всё до копейки?

— Заморозим. Не сразу. Пусть думает, что спасся. А потом — хлоп.

Тимур восхищённо покачал головой.

— Это жёстко.

— Это бизнес.

Он кивнул, погружаясь в свои матрицы. Я оставил его и прошёл в кабинет. Не успел зайти в дверь, как позвонил отец.

— Зайди.

Кабинет Константина Игоревича Шереметева находился этажом выше. Дубовые панели, золочёные светильники, портрет деда в казачьем башлыке. Пахло табаком и коньяком — запах въелся в стены и мебель за десятилетия.

Он сидел за массивным столом, коренастый, с широкими плечами и румяным лицом, на котором выделялись усы щёточкой. Глаза — маленькие, хитрые, цепкие. Он был человеком старой формации: импульсивным, горячим, но с гениальным чутьём на деньги.

Младшая Машка уже сидела за столом — прямая, как струна, со сложенными на коленях руками. Русые волосы заплетены в тугую косу, огромные серые глаза, бледная кожа. Красавица. Какая же она маленькая ещё. По факту, я сразу понял: ничего хорошего нам не скажут.

— Садись. Как там Голицын?

— Уже не жилец. Тимур вскрыл его офшоры. Через неделю будет умолять о пощаде.

— Умолять? — отец хмыкнул. — Слабо. Я хочу, чтобы он сдох.

— Я этого хочу еще больше. Но всему своё время. Сначала деньги. Потом — он сам.

Он кивнул, закурил сигару. Плевал на запреты врачей.

— Есть ещё дело. Маша.

Я напрягся.

Отец стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на город.

— Слушайте оба, — начал он без предисловий. — У нас проблема. Полковник ФСБ Арсений Карпов копает под банк. У него есть связи, есть улики, есть мотив — он меня ненавидит уже тридцать лет. Если мы не остановим его сейчас, через полгода все будем сидеть. Либо на нарах, либо в могиле.

Маша чуть вздрогнула, но промолчала. Я сжал челюсти и продолжил слушать. Отец повернулся к дочери, и его голос стал мягче — настолько, насколько это вообще было возможно для Константина Шереметева.

— У него есть сын. Митя. Студент юрфака МГУ, идеалист, отличник, уже стажируется в прокуратуре у папочки. Он верит в справедливость, в закон, в то, что мир можно изменить к лучшему. — Отец сделал паузу. — Ты познакомишься с ним, Мария. Влюбишь в себя. Создашь эмоциональную зависимость. Когда он будет готов ради тебя на всё, его отец не посмеет нас тронуть.

Маша молчала. Только пальцы чуть сильнее сжали край юбки. Я смотрел на неё и видел, как она переваривает услышанное. Она была умна — она сразу всё поняла. И всё равно не спорила. Потому что не умела спорить с отцом. Никто из нас на самом деле не умел.

— Ты справишься, — сказал отец, и это был не вопрос, не просьба — приказ. — Я в тебя верю. А теперь иди, мне нужно поговорить с Андреем.

Она встала, кивнула и вышла. Её каблуки простучали по коридору и затихли. Я проводил её взглядом и повернулся к отцу.

— Объясни, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно, но внутри уже закипала ярость.

— Что объяснять? Ты всё слышал.

— Зачем ты впутываешь её? Маша — не боец. Она ребёнок. Она не готова к таким играм.

— Она готова, — отрезал он. — Она выросла в этом мире. Она знает правила лучше тебя. И она — мой ресурс, как и ты, как и Миша. Я использую то, что у меня есть, чтобы защитить семью.

— Ресурс, — повторил я, и это слово прозвучало горько. — Ты говоришь о своей дочери как об активе.

Отец хлопнул ладонью по столу, и его глаза вспыхнули.

— А ты думаешь, мне это нравится? Ты думаешь, я не понимаю, чем рискую? Но если Карпов доведёт дело до суда, у нас не будет ни активов, ни семьи, ни будущего! Всё, что я строил тридцать лет, пойдёт прахом. И Маша, и ты, и Миша — все вы окажетесь на улице. Или за решёткой. Так что да, я использую её.

Я смотрел на него. Коренастый, раскрасневшийся, злой, он выглядел как человек, который привык побеждать. Но сейчас в его глазах я видел не триумф. Видел страх. Настоящий, глубокий страх за семью. И от этого было ещё тяжелее.

— Хорошо, — сказал я, наконец. — Я присмотрю. Но если с ней что-то случится, я приду к тебе. И разговор будет другим.

Я сжал зубы. Спорить — как с танком. Кивнул.

— Хорошо. Я присмотрю. Но если с ней что-то случится...

— Ничего не случится. Карпов-младший — идеалист, мухи не обидит. Машка умная. Справится.

Я встал, одёрнул пиджак.

— Это всё?

— Пока всё. — Он вдруг посмотрел почти по-человечески. — Ты хороший старший брат, Андрей. Но иногда мне кажется, что ты забыл, кто ты. Мы — Шереметевы. Не ноем, не рефлексируем, не сомневаемся. Мы делаем. Понял?

— Понял.

Вернувшись в кабинет, я сел за стол и уставился в одну точку. Мысли путались. Маша, Карпов, Голицын — всё смешалось в один тугой узел, который я должен был распутать. И где-то на периферии сознания, как назойливая муха, жужжала мысль об Алине. О том, как она улыбнулась мне в ресторане. Как сказала: «Это ещё не конец».

Я достал из ворота рубашки цепочку. На ней висело кольцо. Простое платиновое кольцо с крошечным бриллиантом, которое Настя выбрала сама. Я сжал его в кулаке, почувствовал холод металла и сунул обратно. Я всё ещё ношу его, выкинуть — кишка тонка. Ну, хватит. Чувства — для слабаков. Я не слабак. Я Шереметев. Я справлюсь.

Телефон пиликнул. Тимур сообщал, что счета-ловушки готовы, и он ждёт команды. Я ответил коротко: «Завтра в девять». Потом открыл следующий файл. Работа началась.

Вышел. В коридоре прижался лбом к прохладной стене. Сделал глубокий вдох. Делаем. Ладно.

Вечером офис опустел. Тимур уполз в свою нору, Верочка ушла, сунув мне в кабинет сэндвич. Я сидел и смотрел на закат над Москвой. Город горел огнями. Красиво. Но пусто.

На столе — отчёт по Голицыну и фото Насти. Я взял снимок. Она смеялась. Тот смех, от которого у меня когда-то сердце сжималось. Мы должны были пожениться. Она должна была быть здесь. Голицын убил её. Не сам — чужими руками. Приказал. Заплатил. Подписал приговор.

Я убрал фото в ящик. Хватит. Чувства — для слабаков. Я не слабак. Я Шереметев.

Телефон пиликнул. Тимур.

«Счета-ловушки готовы. Выглядят так правдоподобно, что я бы сам купился. Жду команды».

«Завтра в девять. Начинаем».

Я отложил телефон. Где-то там, внизу, сидел человек, который думал, что он в безопасности. Что его офшоры надёжны, связи неразрывны, власть незыблема. Он ошибался.

Я поправил очки и открыл следующий файл.

Глава 4. Подготовка к роли

Мария

Утро после разговора с отцом я встретила без сна. Всю ночь ворочалась, прокручивая в голове его слова, и к рассвету чувствовала себя так, будто меня переехал грузовик. Глаза опухли, в горле першило, а на душе было гадко, как после предательства. Хотя какое предательство? Мне просто приказали сделать то, что в нашем мире называется «долгом перед семьёй». И я согласилась. Потому что я Шереметева. Потому что меня с детства учили, что мои желания ничего не значат. Потому что бунт — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Но где-то глубоко внутри, под слоями послушания, зрела злость. Тихая, почти незаметная, как тлеющий уголёк. Я не давала ей разгореться — боялась, что если дам волю, то натворю глупостей. Но пока — я просто лежала, смотрела в потолок и ждала утра.

Когда будильник зазвонил, я встала, умылась ледяной водой и подошла к зеркалу. Бледная, с красными глазами. Ну и видок, такой только детей пугать. Ладно, у меня есть время привести себя в порядок.

После завтрака я заперлась в комнате и открыла ноутбук. Пора приниматься за работу. Если уж играть роль, то профессионально. В этом я была на сто процентов Шереметевой.

Первым делом — досье. Митя Карпов, студент юрфака МГУ. Отличник, активист, подрабатывает репетитором. Играет в шахматы. Вредных привычек нет. Окрыла профиль в вк. Фотографий мало, даже отметок. Митя на лекции, Митя с друзьями в кафе. У него была открытая, искренняя улыбка. От которой у меня внутри всё сжималось. Я уже чувствовала себя виноватой, а мы ещё даже не встретились. Вот фото с девушками не было. Ни одной. Кто сейчас не выставляет всю жизнь в соцсети? Ну, кроме меня, конечно.

Теперь — легенда. Я не могла быть Марией Шереметевой. Я порылась в архивах и нашла девичью фамилию бабушки — Молчанова. Стану Марией Молчановой, студенткой-искусствоведом из Ставрополя. Родители — скромные интеллигенты. Никаких связей с криминалом. Я даже придумала детали: любимый писатель Тургенев, хобби — живопись, мечта — открыть галерею. Скучно и до жути правдоподобно.

Оставалась одежда. Я открыла шкаф и критически осмотрела его. Дорогие шмотки, брендовые сумки. Всё это кричало о деньгах. Для Марии Молчановой не годилось. Мне нужно было что-то простое, студенческое.

Вызвала машину и поехала в торговый центр на окраине Москвы. Огромный, шумный, с эскалаторами и фудкортом.

Я решила не просить горничную. Хватит с меня секретов. Поеду сама.

Машина остановилась у огромного торгового центра на окраине. Я вышла и на мгновение замерла. В бутиках, куда меня водила мать, было иначе: там пахло дорогим парфюмом, тебе предлагали шампанское, а консультант скользил рядом, как тень, предугадывая желания. Здесь же — стеклянные двери, за которыми гудела толпа. Никакого шампанского. Никаких консультантов. Я шагнула внутрь, и меня сразу оглушило: музыка из колонок, детский плач, объявления по громкой связи, писк касс. Всё смешалось в один сплошной гул, и я на секунду растерялась. Куда идти? Что делать?

Я пошла по первому этажу, разглядывая витрины. На манекенах висели вещи, которые выглядели… обычно. Никаких изысканных тканей, никаких сложных фасонов. Просто джинсы. Просто свитера. Просто футболки. Я зашла в один из магазинов и сразу заметила разницу: вещи здесь не висели на плечиках в идеальном порядке, а были сложены стопками на полках, и чтобы найти свой размер, нужно было рыться. Я неловко копалась в куче джинсов, пока не выудила подходящую пару. Ткань была грубой, не то что мягкий итальянский деним, к которому я привыкла. Но это именно то, что нужно. Ничего яркого. Ничего обтягивающего. Одежда, в которой я стану невидимкой.

Я взяла несколько худи, пару футболок и отправилась в примерочную. Кабинка была тесной, а шторка не до конца задёргивалась. Я переоделась и посмотрела на себя в зеркало. Джинсы висели мешком. Худи с капюшоном популярный оверсайз скрывал всё, что можно было скрыть. Я собрала волосы в хвост и критически оглядела результат. Из зеркала глядела серая мышь. Но весьма симпатичная мышка. Идеально.

Я заплатила наличными, сложила покупки в бумажный пакет и вышла. В машине ещё раз оглядела себя в зеркало заднего вида. Да. Сойдёт.

Дома сразу поднялась в комнаты Андрея. Он сидел за столом, просматривая какие-то бумаги. Когда я вошла, он поднял голову, снял очки и потёр переносицу.

— Ну, — сказала я, разводя руками и крутясь вокруг своей оси. — Что думаешь?

Он оглядел меня с ног до головы. Молча. Потом встал, подошёл ближе и поправил ворот моего свитера.

— Сойдёт. Ты похожа на студентку.

— Это комплимент?

— Констатация факта.

Я помялась у стола.

— Что ещё?

— Андрей… — я запнулась. — Ты же тоже был студентом, тебе тоже было двадцать три

— И что?

— Что хотят парни?

Уголки его губ дрогнули.

— Чего хотят молодые парни? — переспросил он. — По факту, в основном секса.

Я вспыхнула и почувствовала, как краска заливает щёки.

— Андрей!

— А что? Ты спросила — я ответил. По факту.

— Ну, этого я не могу ему этого дать, — пробормотала я, отводя глаза. — Ты же знаешь.

— Знаю, — он перестал улыбаться. — Поэтому дам тебе другой совет. Будь собой, Маш.

— Что?

— Ты умная и красивая. Ты обаятельна, когда не пытаешься изображать из себя невесть что. Ты можешь поддержать разговор о живописи, о книгах, да о чём угодно. Если этот парень не оценит тебя настоящую — он дурак. А если оценит — тебе не придётся притворяться.

Я смотрела на него и не могла поверить. Андрей, сухарь, который видел во всём цифры, говорил мне, что я красива и умна. Не про то, что я актив. Не смотрел на меня, как на пешку. Он видел во мне человека.

— Ты правда так считаешь? — тихо спросила я.

— Я не говорю того, чего не считаю. По факту.

— Спасибо.

— Не за что. — Он вернулся к документам. — Иди и сделай так, чтобы нас всех не посадили. И помни: если он тебя обидит — я его убью.

Я кивнула и вышла. Но на душе стало теплее. Андрей не считал меня пешкой. Он видел во мне человека. И это, пожалуй, было лучшим, что я слышала за последние дни.

Глава 5. Библиотека МГУ

Мария

Ровно в три я переступила порог читального зала на третьем этаже, где, согласно расписанию, Митя Карпов проводил каждый вторник с двух до пяти. Запах старых книг, пыли и воска для паркета ударил в ноздри, смешиваясь с едва уловимым ароматом чьего-то дешёвого кофе, который здесь пить запрещалось, но все пили. Я замерла на секунду, прижимая к груди учебник по римскому праву, такой же потрёпанный, как и все мои сегодняшние аксессуары, и огляделась.

Огромные окна выходили во внутренний двор, и сквозь них лился бледный октябрьский свет. Высокие стеллажи уходили к потолку, и на их фоне столы с зелёными лампами казались крошечными островками в море книг. Студентов было немного: кто-то усердно строчил в ноутбуке, кто-то спал, уронив голову на раскрытый том. Идеальное место для случайной встречи.

Я нацепила на лицо самое безобидное выражение, какое только могла изобразить. Рассеянная провинциалка, которая заблудилась в столичном университете. Волосы я сегодня не стала заплетать в косу, а собрала в хвост. Мешковатое худи, джинсы, потертые кеды. Никакой косметики. Я выглядела так, будто меня только что вытащили из архива после трёх суток без сна. Идеально.

Митю я заметила сразу. Он сидел за дальним столом, спиной ко мне, склонившись над толстой книгой. Его светлые волосы были чуть растрёпаны, на носу сидели очки. Он что-то сосредоточенно записывал в тетрадь, время от времени почёсывая затылок ручкой. Я видела, как его плечи чуть шевелятся в такт мыслям. Обычный парень.

Сердце забилось быстрее. Я сделала глубокий вдох и двинулась в его сторону. По пути нарочно задела локтем стопку книг на одном из столов, и они с глухим стуком рассыпались по полу. Несколько голов поднялись, раздался смешок, и я, краснея, бросилась их подбирать. Этот спектакль был нужен, чтобы он меня заметил. И он заметил. Когда я, наконец, выпрямилась, прижимая к груди спасённые фолианты, Митя уже смотрел на меня из-за своего стола. Его глаза за очками были голубыми и удивлёнными.

Я выдавила смущённую улыбку и двинулась дальше. Проходя мимо его стола, я снова споткнулась — на этот раз о ножку стула, — и мой учебник с грохотом приземлился прямо у его ног.

— Ой! — вырвалось у меня. Я наклонилась поднять, но он уже опередил.

— Позвольте, — сказал он, протягивая мне книгу. Его голос был мягким и тёплым, совсем не таким, как я ожидала от будущего прокурора.

— Спасибо, — пробормотала я, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Я такая неуклюжая. Извините, что побеспокоила.

— Ничего страшного, — он чуть улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли насмешки. — Вы на право?

— Что? — я растерянно моргнула.

— Учебник, — он кивнул на книгу в моих руках. — Римское частное право. Вы юрист?

— А, да. То есть нет. Я искусствовед. Но нам нужно сдать курс по основам права, и... — я тяжело вздохнула, изображая полную безнадёжность. — Я ничего не понимаю в этих институциях.