- -
- 100%
- +
— Мудрая женщина.
— О, да. Она тоже считает, что эмоции — помеха в делах.
Я хмыкнул. Она не просто так это говорит. Проверяет. Прощупывает. Хочет понять, как я отношусь к тому, что она — холодная стерва? Окей. Я тоже не подарок.
— Эмоции — не помеха, — сказал я. — Просто их нужно держать в узде. Как хорошего пса: не спускать с поводка, но и не запирать в клетке. Иначе загрызёт хозяина.
Она остановилась и повернулась ко мне. Солнце било ей в спину, и волосы, собранные на затылке, отливали медью. Она смотрела на меня оценивающе, без улыбки, и я вдруг почувствовал себя экспонатом под микроскопом. Непривычно. Обычно я на всех так смотрю.
— Вы интересно говорите, Андрей Константинович, — произнесла она. — Не ожидала.
— А чего Вы ожидали? Сухаря в очках, который бубнит про EBITDA и дисконтированные потоки?
— Честно? Да.
— Ну, — я поправил очки, — про EBITDA я тоже могу. Хотите?
— Увольте, — она чуть улыбнулась, и улыбка заставила сердце биться чаще. Еще пара таких улыбок, и начнется тахикардия.
— Вы не задали ни одного вопроса о моих чувствах, — сказала она, когда мы отошли достаточно далеко.
— А Вы — о моих, — парировал я. — Это освежает.
— Я не верю в чувства как основу для брака. Чувства приходят и уходят. Бизнес остаётся.
— Вы так говорите, будто Вам сто лет. А на вид — не больше двадцати пяти.
— Мне двадцать девять. И я знаю правила.
— Я тоже, — я снял очки и протёр их. — Я не предлагаю Вам любовь. Я предлагаю партнёрство. Союз на равных.
— Мне также важна верность, отсутствие измен. Это отвлекает и может привести к нежелательным потерям.
— Согласен. Что ещё?
— Дети. Когда мы оба будем готовы.
— Вы жёсткий переговорщик, Алина. Это мне нравится. Вы женщина, которая знает, чего хочет, и не боится об этом говорить. Это сегодня редкость.
— Таких обычно называют стервами.
— Я называю это достоинством.
У фонтана она остановилась. Вода журчала, переливаясь в лучах заката. Я встал рядом, глядя не на воду, а на её отражение. Она смотрела в фонтан, и на её лице была задумчивость. Не наигранная — настоящая. Я вдруг поймал себя на мысли, что хочу узнать, о чём она думает. Хочу залезть в её голову и посмотреть, что там за шестерёнки крутятся. Это было странное желание. Обычно меня не интересует, что творится в головах у женщин. Но эта — другое дело.
— Алина Маратовна, — сказал я, и мой голос прозвучал ниже, чем обычно.
Она повернулась. Её глаза встретились с моими, и между нами пробежала искра. Буквально — воздух стал плотнее, тяжелее. Я видел, как расширились её зрачки, как чуть приоткрылись губы. Она тоже это чувствовала. Чёрт. Я сжал челюсти.
— Я не умею танцевать вальс, — сказал я вдруг.
— Что? — она моргнула.
— На случай, если на свадьбе придётся. Я не танцую. Предупреждаю сразу.
Она расхохоталась. Не сдержанно, не светски — а по-настоящему, запрокинув голову. И этот смех — низкий, грудной ударил по мне сильнее, чем любой бизнес-план.
— Я тоже не танцую, — сказала она, отсмеявшись. — Так что будем стоять, как два истукана, и делать вид, что нам весело.
— Идёт.
Мы снова замолчали. Ветер шевелил листву, пахло жасмином и водой. Я смотрел на неё и думал о том, что она красива. Не так, как модели на обложках, — другой красотой. Острой, умной, опасной. И её спина Я снова перевёл взгляд на вырез. Позвонки выступали под кожей, как бусины чёток. Мне вдруг захотелось провести по ним пальцем. Один раз. Легко. Просто чтобы почувствовать, какая она на ощупь.
— Андрей Константинович, — она повернулась, поймав мой взгляд. — Вы смотрите на меня так, будто прикидываете, сколько я стою.
— Простите, — я не отвёл глаз. — Засмотрелся. Вы красивая женщина.
— Я знаю, — она склонила голову. — Вы не первый, кто это говорит.
— Я и не претендую на оригинальность. Я претендую на честность.
— Честность, — повторила она.
Мы стояли друг напротив друга, и расстояние между нами сокращалось — я не двигался, она не двигалась, но воздух становился горячее. Я чувствовал запах её духов — что-то восточное, мускусное, с ноткой ванили. И под этим — её собственный запах, тёплый, женский. У меня пересохло во рту.
— Нам пора возвращаться, — сказала она, но не двинулась с места.
— Да. Пора.
Я не двинулся.
Она подняла руку — поправила выбившуюся прядь у виска, — и я заметил, как дрожат её пальцы. Она была не так спокойна, как хотела казаться. Это открытие почему-то принесло мне удовлетворение. Значит, не только я тут схожу с ума.
— Я провожу Вас, — я предложил локоть, и она, помедлив, оперлась. Её пальцы легли на рукав моего пиджака, лёгкие, но я чувствовал их тепло сквозь ткань. Мы пошли обратно к дому, и я старался дышать ровно. Считать шаги. Раз, два, три. Не думать о её спине. Не думать о том, как она смеялась. Не думать.
У дверей особняка она остановилась и повернулась ко мне. Закат золотил её лицо, и она выглядела как эльфийская королева из фэнтези — прекрасная и опасная.
— Спасибо за прогулку, — сказала она. — Я получила удовольствие.
— Я тоже, — я чуть наклонил голову. — Может, повторим? Могу я пригласить Вас на ужин? Завтра.
Она задумалась. Потом ответила:
— Завтра я занята. Совет директоров. Но послезавтра — возможно.
— Окей. Я позвоню.
— Позвоните, — она протянула руку, и я снова коснулся губами её запястья. Она задержала руку на секунду. Потом развернулась и скрылась за дверью.
Я стоял на крыльце и смотрел ей вслед. Потом глубоко выдохнул, поправил очки и пошёл к машине. Открыл дверь, сел, откинулся на подголовник и прикрыл глаза.
— В гостиницу, — бросил я.
— Так точно.
Машина тронулась. За окном поплыли улицы Казани — вечерние, подсвеченные огнями, красивые. Я не видел их. Я видел её. Её глаза, её спину, её пальцы, дрожащие у виска. Её смех.
Я опустил взгляд и осознал, что у меня стояк. Серьёзный, мать его, стояк. Как у подростка, который впервые увидел женскую грудь. Я сжал челюсти и поправил брюки.
Что за херня? Я не реагировал так на женщин уже сто лет. С тех пор, как... нет, даже тогда. С Настей всё было иначе. С Настей было тепло, спокойно, правильно. А здесь — пожар. Дикий, неконтролируемый, бесячий. Я не просил этого. Я приехал на деловые смотрины, я собирался заключить договорной брак, холодный и рациональный. А вместо этого сижу с каменным членом и не могу выкинуть из головы её вырез на спине.
Я провёл рукой по лицу. Надо взять себя в руки. Она — потенциальный партнёр, не более. Я не позволю гормонам вмешиваться в дела. Мы заключим союз, родим наследника и будем жить, уважая друг друга. Без этой дурацкой страсти, которая всё усложняет.
Но когда я закрывал глаза, я снова видел её. И моё тело отказывалось слушать доводы рассудка.
В гостинице я принял ледяной душ. Долго стоял под струями, пока желание не отступило. Потом вышел, обмотал бёдра полотенцем и сел на кровать. Достал телефон. Открыл переписку с Тимуром — он уже прислал отчёт по Голицыну. Всё шло по плану. Потом открыл фотографию Насти. Она улыбалась мне с экрана. Я смотрел на неё и ждал, что придёт чувство вины. Не пришло. Только лёгкая грусть.
— Прости, — прошептал я. — Я, кажется, начинаю жить дальше.
Я убрал телефон и лёг. Сон не шёл. В голове крутилась Алина.
И это пугало до чёртиков.
Но я решил: я позвоню ей. И посмотрим, куда это приведёт.
А пока — спать. И надеяться, что она не будет мне сниться. Хотя, блядь, кого я обманываю. Конечно, будет.
Глава 8. Ужин
Андрей
Утро после смотрин я встретил в гостиничном номере с видом на Казанский кремль. Солнце только вставало, красило купола в розовый, а я сидел на кровати и тупо смотрел в стену. Спал хреново. Всю ночь ворочался, просыпался, снова засыпал, и мне снилась она. Её спина. Её смех. Проснулся со здоровенным стояком. Принял холодный душ, потом горячий, потом снова холодный. Не помогло, пришлось рукой.
Я натянул брюки, заказал кофе в номер и сел у окна. Город просыпался — шумели трамваи, гудели машины, где-то лаяла собака. Но мысли были не о городе. Мысли были о ней. Алина Золотарёва. Женщина, которая за один вечер умудрилась пробить мою броню. Я не пробиваемый. Я — Андрей Шереметев, финансовый директор, стратег, человек, который просчитывает всё на десять ходов. Но она... она не просчитывалась. Она была непредсказуемой, острой, умной, и её грёбаный вырез на спине сводил меня с ума.
Я снял очки и протёр их — привычка, которая всегда раздражала отца. «Ты делаешь это, когда нервничаешь», — говорил он. Я не нервничал. Я анализировал. Но сейчас, если честно, я просто пытался выиграть время. Потому что мне нужно было принять решение. Уехать сегодня, как планировалось, или остаться?
Телефон пиликнул. Отец.
Отец: Когда возвращаешься?
Я уставился на экран. Обычно Константин Шереметев не писал сообщений — он звонил, рявкал, требовал. Текстовые сообщения от него были редкостью и, как правило, означали, что он в хорошем настроении. Или, наоборот, в таком дерьмовом, что не хочет слышать мой голос.
Я: Завтра.
Три точки мигали долго. Потом пришло:
Отец: Почему?
Я выдохнул. Набирал ответ медленно, подбирая слова:
Я: Оцениваю риски.
Пауза. Ещё три точки. Я представил, как он сидит в своём кабинете, крутит в пальцах сигару и щурится на экран. Потом пришло:
Отец: Не затягивай. Дела не ждут.
Я: ок.
Я отложил телефон и усмехнулся. Отец всё понял. Он всегда всё понимал — это было одной из его самых бесящих черт. Но он не стал давить. Значит, либо доверял моему суждению, либо сам был заинтересован в этом союзе настолько, что готов был дать мне время. Скорее, и то и другое.
Я вызвал машину и поехал в город в какой-то пафосный рестик.
— Блядь, — пробормотал я, уставившись в чашку. Кофе был хорош, но он не помогал.
Я полез в карман за телефоном и пролистал контакты. Алина Маратовна Золотарёва. Фотографию она не ставила — только инициалы на сером фоне. Я хмыкнул. Подходит. Никакой показухи. Только суть.
Я набрал номер цветочного. Продиктовал адрес особняка Золотарёвых и попросил собрать букет.
— Что желаете? — спросила девушка на том конце. — Розы? Лилии? Орхидеи?
— Белые каллы, — сказал я, не задумываясь. — Длинные стебли, никаких рюшек. Строгий букет. И записку.
— Текст?
— «Завтра в семь. Ресторан на ваш выбор. А.».
Девушка хмыкнула, но записала. Я отключился и допил кофе.
Потом я вернулся в гостиницу и погрузился в работу. Тимур прислал обновлённые данные по Голицыну: офшорные счета заморожены, активы заблокированы, в лондонском фонде паника. Я просматривал отчёты, вносил правки, отвечал на письма. Работа успокаивала. Цифры не врали, не спорили, не носили платьев с вырезом до поясницы. Цифры были послушны. В отличие от некоторых.
Ответ от Алины пришёл не сообщением, а звонком. Я поднял трубку.
— Андрей Константинович, — её голос звучал ровно. — Каллы это смелый выбор.
— Я не люблю банальности.
— Я заметила, — пауза. — Ресторан «Парус» на набережной. В семь.
Она повесила трубку, а я остался сидеть с телефоном в руке и дурацкой ухмылкой на лице. Она не просто говорила, она бросала вызов. И это заводило.
Время до вечера тянулось медленно, как патока. Я успел просмотреть все отчёты, дважды перечитать сводки с бирж и даже начать читать книгу, которую таскал с собой полгода, биографию Рокфеллера. Не помогло. В шесть я залез в душ, побрился особенно тщательно, надел свежую рубашку и новый костюм — тёмно-серый, в тонкую полоску. Запонки с гербом Шереметевых — орёл держит меч и весы. Часы — лимитированные Patek Philippe, подарок отца на тридцатилетие. Очки протёр до блеска.
Посмотрел в зеркало. Оттуда смотрел мужчина, который привык получать то, что хочет. Жаль, что внутри этого мужчины сейчас творился хаос.
В голове крутилась одна мысль: «Что я делаю?» Я, Андрей Шереметев, который после смерти Насти поклялся, что больше никогда не позволю чувствам вмешиваться в дела, ехал на ужин с женщиной, которая выбила меня из колеи за один вечер. И вместо того чтобы бежать обратно в Москву, я остался. Добровольно. Как идиот.
«Парус» оказался именно таким, каким я его представлял. Элитный, но не пафосный. Панорамные окна выходили на реку, и в них отражались огни вечернего города. Внутри — приглушённый свет, белые скатерти, живая музыка. Пианист играл что-то из Рахманинова, вроде, Второй концерт. Пахло аппетитно едой, дорогим парфюмом и деньгами. Её территория. Я оценил.
Она уже ждала. За столиком у окна сидела в тёмно-синем платье, которое облегало фигуру, но не выглядело вульгарно. Волосы распущены — впервые я видел её такой романтичной. Волосы спадали на плечи мягкими волнами, и в свете свечей отливали медью.
Я подошёл. Она поднялась, и я коснулся губами её запястья — дольше, чем позволял этикет. Она не отдёрнула руку.
— Алина Маратовна. Вы прекрасно выглядите.
— Андрей Константинович. Вы тоже ничего.
Она села, я — напротив. Официант принёс меню. Я открыл, пробежал глазами — устрицы, фуа-гра, ризотто с трюфелем, утиная грудка. Цены соответствовали. Я закрыл меню и отложил.
— Доверюсь вашему выбору. Вы здесь хозяйка.
Она чуть приподняла бровь.
— Доверяете? Это рискованно.
— Я люблю риск.
— Нет, не любите. Вы любите контроль. Но сейчас вы его отдаёте. Зачем?
— Чтобы посмотреть, что Вы с ним сделаете.
Она усмехнулась и заказала ужин на французском — бегло, с хорошим произношением. Я слушал и думал о том, что её французский лучше, чем у моей преподавательницы в Лондоне. Устрицы, салат с грушей и голубым сыром, утиная грудка с ягодным соусом, белое вино из Луары. Она знала толк в еде. Ещё один плюс.
— Вы говорите по-французски, — заметил я, когда официант ушёл.
— Мать настояла. Сказала, что леди должна знать языки. Я сопротивлялась, но теперь благодарна.
— На каком ещё говорите?
— Английский, итальянский, немного арабский. Отец хотел, чтобы я могла вести переговоры с ближневосточными партнёрами. А вы?
— Английский, немецкий. Французский понимаю, но говорю с трудом. В Лондоне стеснялся.
— Вы? Стеснялись? — она недоверчиво прищурилась. — Не верю.
— Мне было двадцать, — я пожал плечами. — Сейчас уже плевать.
Принесли устриц. Я смотрел, как она выдавливает лимон, как подносит раковину к губам, как на мгновение закрывает глаза. У неё были красивые руки — тонкие, с длинными пальцами и аккуратным маникюром.
— Вы смотрите на мои руки, — сказала она, не поднимая глаз.
— Смотрю. Они красивые.
— Спасибо, — она отложила раковину и взяла салфетку. — Давайте о делах, Андрей Константинович. Я тут подготовила кое-что.
Она достала из сумочки тонкий планшет в кожаном чехле и открыла файл. Я увидел таблицы, графики, диаграммы.
— Это отчёт по нашим активам, — сказала она. — Криптобиржа, NFT-маркетплейс, доли в логистических компаниях, которые работают с портами. Я хочу, чтобы вы понимали, с кем имеете дело. Чтобы не было иллюзий.
Я взял планшет и пролистал. Данные были... впечатляющими. Не просто цифры — выверенные, структурированные, с комментариями. Она сделала это сама — я видел по стилю. Ни один наёмный аналитик не напишет с таким азартом.
— Это впечатляет, — сказал я, возвращая планшет. — Особенно вот этот график по волатильности. Вы учитываете политические риски? Санкции, блокировки?
— Учитываю, — она отпила вина. — У нас есть резервные каналы в Гонконге и Дубае. Если рублёвые расчёты заморозят, переключимся на крипту. Но это крайний случай. Пока всё стабильно.
— А если государство решит прижать крипту?
— Тогда мы уйдём в серую зону, — она спокойно посмотрела на меня. — Вы же знаете, как это работает. Чем сильнее давят, тем глубже мы копаем. Полностью крипту не запретят — это как запретить интернет. Но мы готовы к любому сценарию.
Я кивнул. Она мыслила как стратег. Видела угрозы, готовила обходные пути, не полагалась на авось. Это было... сексуально. Я поймал себя на том, что снова смотрю на её губы, и перевёл взгляд на тарелку.
— Я пришлю вам подробные отчёты по нашим компаниям, — сказала она. — Чтобы Вы не брали кота в мешке.
— Кота в мешке? — я усмехнулся. — Я и не думал. Но отчёты посмотрю, и пришлю Вам наши данные. Спасибо.
— Не за что. Важно знать, с кем имеешь дело.
— Я уже знаю, — я чуть наклонился. — Вы — самая опасная женщина, которую я встречал. И это комплимент.
Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.
— Тогда Вы — самый холодный мужчина. И это тоже комплимент.
Разговор перетёк на другие темы. Мы говорили о книгах, о путешествиях, о том, как она училась в Лондоне. Я рассказывал о своём опыте — как в первый год жил в общаге, потому что отец хотел, чтобы я «понял жизнь», а не сидел в пентхаусе. Она смеялась, когда я описывал свою берлогу с облезлыми обоями и соседом-ирландцем, который пил как лошадь и пел по ночам.
— И Вы это терпели? — спросила она, всё ещё улыбаясь.
— Терпел. Отец сказал: «Характер закаляется в дерьме». Он был прав.
— Мой отец говорил то же самое. Только отправил меня не в общагу, а на стажировку в Дубай, где я жила в хостеле с тараканами. Сказал: «Если выживешь там — выживешь везде». Я выжила.
— И тараканов прихлопнули?
— В прямом и переносном смысле.
Я расхохотался. Она вторила мне, и мы сидели, смеясь, как старые друзья, а не как потенциальные супруги на смотринах. И это было... правильно. Легко. Как будто мы знали друг друга сто лет.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.