- -
- 100%
- +
Глава 1. Юля, бухгалтер
Сочи встретил меня влажной пощечиной.
Я вышла из аэропорта и на секунду зажмурилась — солнце плавилось в небе, как желток, который кто-то раздавил прямо на голубой тарелке. Воздух пах солью, нагретым асфальтом и чем-то сладким — кажется, магнолиями. Или, может, это у меня начались галлюцинации после четырехчасового перелета в кресле, которое, подозреваю, проектировал личный ненавистник человеческих коленей.
Чемодан дернулся на кочке и чуть не уехал в кусты. Я чертыхнулась, поправила лямку сумки с ноутбуком и нашарила в телефоне номер такси.
Три дня. У меня было три дня до того, как сюда нагрянет толпа менеджеров среднего звена из «Гольфстрим-Логистик» с их сальными шуточками и корпоративным тимбилдингом в стиле «давайте обнимемся и построим башню из спагетти». Три дня, чтобы морально подготовиться к тому, что их директор — судя по фото на сайте, человек, чей подбородок от одиночества решил завести еще два подбородка для компании — будет пялиться на мою грудь поверх слайдов презентации.
Я посмотрела на свое отражение в темном стекле двери отеля.
Нина Андреевна, консультант по корпоративной этике. Звучит так же сексуально, как «налоговый аудит».
Скучно, Нина. Ты скучная.
Я одернула льняную рубашку, которая уже прилипла к спине, и решила: к черту. У меня есть три дня анонимности, бассейн с подогревом и бар, в котором, судя по фотографиям на сайте, наливают «Апероль» с таким щедрым добавлением просекко, что даже мысли о харассменте на рабочем месте покажутся далекой абстракцией.
Я толкнула дверь.
Лобби отеля пахло деньгами и прохладной кондиционера — лучшее сочетание в тридцатиградусную жару. Где-то справа журчал фонтан, слева мелькали белые диваны, на которых сидели люди, чьи часы стоили дороже моей годовой аренды квартиры в Москве. Я старалась не пялиться, но когда мимо прошла женщина с собакой в коляске — в коляске, Карл! — моя челюсть все-таки поехала вниз.
— Добро пожаловать в «Ривьеру», — администратор у стойки улыбнулась так, будто я была ее любимой племянницей, а не потной женщиной с помятым чемоданом. — Ваш номер с видом на море готов. Желаете что-нибудь еще?
— Бутылку холодной воды, карту бара и амнезию на тему того, что мне через три дня читать лекцию про домогательства людям, которые считают слово «харрасмент» названием французского десерта.
Она моргнула.
— Воду и карту бара, — уточнила я.
Номер оказался именно таким, как на фото: светлым, с огромной кроватью, на которой можно было бы разместить небольшую футбольную команду, и балконом, выходящим прямо на море. Я распахнула двери, впуская соленый ветер, и на секунду просто замерла, вдыхая.
Вот ради этого стоило соглашаться.
Я переоделась в купальник, накинула легкий сарафан и спустилась к бассейну. Народу было немного — несколько пар, компания девушек, явно приехавших за «идеальными фото для блога», и одинокий мужчина в шезлонге у самой воды, который читал книгу.
Стоп.
Я замедлила шаг, притворяясь, что поправляю ремешок сандалии, чтобы рассмотреть его получше. Широкие плечи, темные волосы, влажные после купания, загорелая кожа. Он перевернул страницу, и я заметила, как перекатываются мышцы под кожей предплечья. Это было... несправедливо. Мужчина не имеет права выглядеть так, будто сошел с обложки романа, который стыдно читать в метро.
Он поднял голову.
Наши взгляды встретились, и у меня внутри что-то щелкнуло — как будто позвоночник вспомнил, что он вообще-то должен держать меня прямо, а не растекаться лужицей по плитке. Глаза у него были серые. Не голубые, не зеленые — настоящие стальные, с тяжелыми веками, которые придавали лицу выражение вечной скуки и легкого презрения ко всему живому.
Опасный, — подумала я. Очень, очень опасный.
Я отвела взгляд и прошла к свободному шезлонгу, чувствуя спиной его взгляд. Он смотрел — я проверила, притворившись, что ищу в сумке крем от загара. Но быстро снова уткнулся в книгу. Хорошо.
Я заказала «Апероль», вытянула ноги и закрыла глаза.
Три дня, Нина. Ты заслужила три дня покоя.
К вечеру я переместилась в бар у бассейна. «Апероль» плавно перетек в «Маргариту», а «Маргарита» уже подмигивала мне третьим бокалом, когда на соседний стул опустился тот самый мужчина.
В белой льняной рубашке с закатанными рукавами он выглядел еще опаснее, чем мокрым. Запонки — я заметила запонки, потому что я из тех людей, которые замечают запонки, — были серебряными, с каким-то гербом. Старые деньги или хорошая подделка.
— Скучаете? — спросил он.
Голос низкий, с легкой хрипотцой — как будто он только что проснулся или много курил. Или и то и другое, и мне, честно говоря, было все равно, потому что от этого голоса у меня по рукам побежали мурашки.
— Разве похоже? — я кивнула на свой бокал. — Я очень занята. У меня важная встреча с сеньоритой Маргаритой.
Уголок его губ дрогнул. Не улыбка — так, намек на нее.
— Я Борис.
Он протянул руку. Я пожала ее, отметив, какая она большая и теплая. И мозоли. У мужчины, который носит серебряные запонки, были мозоли на ладони. Интересно.
— Юля, — сказала я, сама не зная, зачем вру. — Бухгалтер.
Юля. Бухгалтер. Господи, Нина, ты не могла придумать что-то пооригинальнее? Может, сразу «Маша, доярка»?
— Юля-бухгалтер, — повторил он, пробуя имя на вкус. — И что же считает Юля-бухгалтер в Сочи в середине рабочей недели?
— Свои шансы на счастье, — ляпнула я и тут же пожалела.
Борис рассмеялся. Это был неожиданный звук — низкий, рокочущий, он шел откуда-то из груди и заставил бармена обернуться.
— И каковы прогнозы?
— Растут с каждым бокалом.
Он заказал виски. Без льда, без воды — просто виски в тяжелом стакане, который он обхватил пальцами, как будто взвешивая. Я смотрела на его руки и думала о том, что корпоративная этика, которую я проповедую, категорически не одобряет то, что творится у меня в голове.
«Не вступайте в личные отношения с коллегами и клиентами», — говорила я на каждом семинаре. — «Это создает конфликт интересов и подрывает профессиональную репутацию».
Но Борис не был моим коллегой. И не был клиентом. Он был просто мужчиной в баре, который смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной на планете, и у меня от этого взгляда подкашивались колени, хотя я сидела.
— Чем занимаетесь? — спросила я, чтобы нарушить тишину, которая становилась слишком... заряженной.
— Строительством.
— Мостов? Домов?
— Империй, — он сказал это без улыбки, и я почему-то поверила.
Мы проговорили два часа. О книгах — он читал Маркеса, и я чуть не подавилась клубникой. О путешествиях — он объездил полмира, но терпеть не может туристические места. О еде — он утверждал, что лучшие морепродукты пробовал в какой-то забегаловке на Сицилии, где меню было написано от руки на салфетке.
Он не спрашивал, замужем ли я. Не делал пошлых комплиментов. Просто слушал, смотрел и улыбался краешком губ — так, будто знал что-то, чего не знала я.
— Еще по одному? — спросил он, когда мой бокал опустел.
— У меня завтра... дела.
— Дела подождут.
Он наклонился ближе, и я почувствовала запах его одеколона — древесный, с нотами сандала и чего-то терпкого, почти горького. У меня перехватило дыхание.
— А если не подождут?
— Тогда я придумаю, как их отменить.
О, Господи.
Я должна была сказать «нет». Должна была встать, поблагодарить за приятный вечер и уйти в свой номер, где меня ждали слайды презентации про «недопустимость невербальных сигналов сексуального характера».
Вместо этого я сказала:
— Твой номер или мой?
Лифт ехал слишком медленно.
Мы стояли в углу кабины, и его рука лежала на моей талии — просто лежала, не двигаясь, но я чувствовала жар его ладони сквозь тонкую ткань сарафана, и это сводило с ума. Я смотрела на цифры этажей, задерживая дыхание, потому что боялась — если вдохну слишком глубоко, то просто наброшусь на него прямо здесь.
— Ты дрожишь, — сказал он тихо.
— Кондиционер.
— Врешь.
Двери открылись. Он взял меня за руку и повел по коридору — не тащил, не тянул, просто шел, и я шла за ним, как завороженная. Его номер был в конце коридора, с табличкой «Люкс» и видом на море, который я даже не успела рассмотреть, потому что как только дверь закрылась, он прижал меня к стене.
— Юля, — выдохнул он мне в шею. — Юля-бухгалтер.
Я хотела сказать, что это не мое имя. Хотела признаться, что я не бухгалтер, что я вообще-то эксперт по корпоративной этике и через три дня должна читать лекцию про харассмент. Но его губы нашли мои, и все слова исчезли, растворились в теплой темноте за закрытыми веками.
Он целовался так, как, наверное, строил свои империи — уверенно, властно, не оставляя пространства для сомнений. Одна рука держала мой затылок, вторая скользнула вниз по спине, прижимая меня ближе, и я почувствовала, какой он твердый — везде. Мозолистая ладонь легла на мое бедро, сжала, приподнимая, и я обхватила его ногами, уже не думая ни о чем.
— Я хочу тебя с того момента, как ты поправила туфли у бассейна, — прошептал он, отрываясь от моих губ и прокладывая дорожку поцелуев по шее к ключице. — Потом ты делала вид, что ищешь крем, а сама смотрела на меня.
— Я не...
— Врешь. Опять.
Он стянул с меня сарафан одним движением — кажется, ткань жалобно треснула, но мне было все равно. Я осталась в купальнике, и он отступил на шаг, разглядывая меня. В полумраке номера его глаза казались почти черными.
— Красивая, — сказал он. Не «сексуальная», не «горячая» — «красивая». И от этого простого слова у меня защемило где-то под ребрами.
Я потянулась к пуговицам его рубашки. Пальцы дрожали — то ли от возбуждения, то ли от нервов, то ли от «Маргариты», которая уже явно пожалела, что связалась со мной. Пуговицы не поддавались, и он накрыл мои руки своими.
— Медленнее, — сказал он. — У нас вся ночь.
Вся ночь.
Я подняла на него глаза. В них не было ни насмешки, ни цинизма — только сосредоточенная, почти пугающая серьезность. Как будто он тоже чувствовал, что это не просто секс с незнакомкой в курортном отеле. Как будто что-то большее уже встало между нами — невидимое, но осязаемое, как электричество перед грозой.
Он расстегнул рубашку сам, не отводя взгляда, и я наконец увидела то, что скрывала ткань. Широкие плечи, рельефная грудь, дорожка темных волос, уходящая под ремень брюк. И шрам на левом боку — тонкая белая линия, старая, но заметная.
— Упал с яхты, — сказал он, перехватив мой взгляд. — В семнадцать лет. Пытался произвести впечатление на девушку.
— Получилось?
— Девушка убежала, когда увидела кровь. А я понял, что не стоит рисковать жизнью ради тех, кто не готов остаться, чтобы перевязать рану.
Я провела пальцами по шраму. Кожа была теплой, чуть шершавой.
— Я бы осталась.
Он ничего не ответил. Просто подхватил меня на руки и понес к кровати.
Той ночью мы не спали.
Он изучал мое тело с дотошностью картографа, наносящего на карту новые земли. Каждый поцелуй, каждое прикосновение было точным, выверенным — как будто он уже знал, где я отзовусь, еще до того, как я сама это понимала. Его губы находили места, о существовании которых я не подозревала, а пальцы... его пальцы творили что-то, от чего я забывала собственное имя.
Юля, — шептал он, вжимая меня в матрас. Юля, смотри на меня.
И я смотрела. В его глаза, которые в темноте стали почти черными. На его лицо — сосредоточенное, хищное, с каплями пота на висках. Он двигался во мне медленно, тягуче, не давая сорваться в бешеный ритм, и от этой медленности я сходила с ума.
— Быстрее, — выдохнула я, впиваясь ногтями в его плечи. — Пожалуйста.
— Нет.
— Борис...
— Нет, — повторил он, и в голосе была сталь. — Ты кончишь тогда, когда я скажу. Не раньше.
Властный. Контролирующий. Опасный.
И — о, боже — я таяла от этого.
Когда он наконец позволил мне сорваться, я вскрикнула так громко, что, наверное, разбудила половину отеля. Он поймал мой крик губами, проглотил его, и его собственный стон прокатился по моему телу вибрацией.
Потом мы лежали, переплетенные, мокрые, тяжело дышащие. Кондиционер гудел, за окном шумело море, а я смотрела в потолок и думала: «Нина, что ты творишь?»
— О чем думаешь? — спросил он, проводя пальцами по моему плечу.
— О том, что завтра мне будет стыдно.
— За что?
— За то, что я не знаю твоей фамилии, но знаю, какой звук ты издаешь, когда...
Он засмеялся и притянул меня ближе.
— Северьянов. Борис Северьянов.
— Юля... просто Юля.
Лгунья. Ты лгунья, Нина.
Я закрыла глаза и заснула в его объятиях, чувствуя себя героиней дешевого курортного романа. Но мне было все равно. У меня было еще два дня. Два дня, чтобы побыть кем-то другим — не строгой Ниной Андреевной с ее презентациями про харассмент, а просто Юлей, которая пьет «Маргариту» и спит с красивым мужчиной, построившим империю.
Два дня, — думала я, проваливаясь в сон. А потом — реальность.
Глава 2. День, когда остановилось время
Я проснулась от того, что солнце нагло светило мне в лицо, а чья-то тяжелая рука лежала поперек моей груди, придавливая к матрасу, как якорь.
Секунду я просто моргала, глядя в белый потолок и пытаясь понять, почему мое тело чувствует себя так, будто я пробежала марафон, а потом меня переехал небольшой грузовик. Приятный такой грузовик. С сексуальным водителем.
Борис.
Он спал рядом, уткнувшись лицом в мое плечо. Его дыхание было теплым и ровным, волосы растрепались, и непокорная прядь упала на лоб, делая его моложе и беззащитнее. Без костюма, без властного взгляда, без этой своей вечной маски «я построил империю и могу купить тебя с потрохами» — просто мужчина, который крепко спал после ночи, полной...
Господи.
Воспоминания нахлынули разом: его губы на моей шее, его руки, сжимающие мои бедра, его голос — низкий, хриплый — приказывающий мне смотреть ему в глаза, когда я кончаю. Я зажмурилась и почувствовала, как щеки заливает румянец. Будучи взрослой женщиной, которая читает лекции про харассмент, я краснела, как школьница, вспоминая ночь с незнакомцем.
Незнакомцем. Юля. Бухгалтер. Боже, Нина, ты идиотка.
— Ты думаешь слишком громко, — пробормотал он, не открывая глаз.
— Я не думаю. Я... медитирую.
— Врешь. Опять.
Он приподнялся на локте и посмотрел на меня. Серые глаза были заспанными, с красными прожилками, но взгляд — острый, цепкий, как будто он уже просчитывал что-то в своей голове. Мужчина-калькулятор. Даже с утра.
— Кофе, — сказал он. — Срочно. Иначе я превращусь в тыкву.
— Тыквы не пьют кофе.
— Я особенная тыква.
Я рассмеялась. Это вышло само собой — легко, свободно, как будто мы были знакомы сто лет, а не одну ночь. Он смотрел, как я смеюсь, и в его глазах появилось что-то странное — мягкое, почти нежное. А потом он наклонился и поцеловал меня. Без напора, без требования — просто поцеловал, как будто пробовал мой смех на вкус.
— У тебя утреннее дыхание, — сказала я ему в губы.
— У тебя тоже. Мы квиты.
Он скатился с кровати — абсолютно голый, ни капли не стесняясь — и пошел к кофемашине в углу люкса. Я смотрела на его спину, на то, как перекатываются мышцы под загорелой кожей, на ямочки над ягодицами, и думала: «Нина, ты точно сошла с ума. Ты смотришь на задницу мужчины, чью фамилию узнала только вчера, и планируешь провести с ним еще один день. Ты. Консультант по этике. Которая учит людей не спать с коллегами».
Но он не был коллегой. Он был просто Борисом.
Просто Борисом, — повторила я про себя и чуть не рассмеялась. Такие мужчины не бывают «просто».
— Какой кофе? — спросил он, не оборачиваясь.
— Черный. Без сахара. Как моя душа.
Он хмыкнул.
— У тебя нет черной души, Юля-бухгалтер. У тебя душа цвета... — он сделал паузу, разливая кофе по чашкам, — карамели. Сладкая, но с горчинкой.
Я села в кровати, прижимая простыню к груди.
— Ты что, поэт?
— Хуже. Бизнесмен с хорошим вкусом.
Он вернулся с двумя чашками, протянул мне одну и сел рядом, даже не пытаясь прикрыться. Я старалась смотреть ему в глаза. Честно старалась. Но периферийное зрение — предатель.
— Ты пялишься, — заметил он с довольной ухмылкой.
— Я оцениваю ущерб, нанесенный моей нервной системе за последние двенадцать часов.
— И каков вердикт?
— Тотальный. Необратимый. Ты разрушил меня, Борис Северьянов.
Он отпил кофе, глядя на меня поверх ободка чашки.
— Взаимно.
Мы завтракали на балконе. Он заказал в номер фрукты, круассаны и еще кофе — литра два, не меньше. Море искрилось под солнцем, чайки орали как ненормальные, а ветер трепал мои волосы, которые я даже не пыталась расчесать. Борис сидел напротив в одних шортах, босиком, и мазал масло на круассан с такой сосредоточенностью, будто заключал многомиллионную сделку.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросил он. — Что угодно. Что ты любишь, что ненавидишь, о чем мечтаешь.
— Это допрос?
— Это... исследование. Я хочу знать, кто ты, Юля.
Юля. Черт. Точно.
Я откусила клубнику, чтобы выиграть время.
— Я люблю дождь. Особенно летний, когда пахнет пылью и озоном. Ненавижу, когда люди чавкают в общественном транспорте. Мечтаю однажды проснуться и понять, что я там, где должна быть, с тем, с кем должна быть, и больше никуда не бежать.
Он долго смотрел на меня. Так долго, что я начала ерзать.
— Что? — не выдержала я.
— Ничего. Просто... ты сказала «с тем, с кем должна быть». И посмотрела на меня.
— Я смотрела на чайку за твоим плечом.
— У чаек нет таких красивых глаз.
— Ты невыносим.
— Знаю.
Он улыбнулся — широко, открыто, и я вдруг поняла, что за всю прошлую ночь он улыбался иначе. Сдержанно, с ленцой, как будто боялся показать слишком много. А сейчас — просто мужчина, который ест круассан на балконе с женщиной, которую знает меньше суток, и ему хорошо.
Мне тоже хорошо, — подумала я. Мне так хорошо, что страшно.
После завтрака мы пошли на пляж.
Точнее, мы собирались на пляж. Но до пляжа нужно было дойти по коридору, потом спуститься в лифте, потом пройти через лобби... В лифте он прижал меня к зеркальной стене и целовал так, что я забыла, какой этаж нам нужен. Двери открылись на третьем, какая-то пожилая пара в панамах уставилась на нас, и Борис, не отрываясь от моих губ, нажал кнопку закрытия.
— Мы, кажется, проехали лобби, — прошептала я.
— Какая разница.
Мы вышли на двенадцатом, снова зашли в лифт, поехали вниз, и на пятом он опять меня поцеловал. К тому моменту, когда мы наконец добрались до пляжа, прошло сорок минут, и я была уверена, что охрана отеля уже делает ставки на то, сколько кругов мы намотаем.
На пляже было жарко. Обжигающе, плавильно, невозможно жарко — но не от солнца. От него. Он лежал рядом на шезлонге, в одних плавках, и капли морской воды стекали по его груди, задерживаясь в ложбинках между мышцами. Я старалась читать книгу. Честно. Но буквы расплывались, а строчки сливались в одно сплошное «посмотри на него, посмотри на него, Нина, ты же хочешь».
— Ты не читаешь, — заметил он, не открывая глаз.
— Читаю.
— Ты держишь книгу вверх ногами.
Я опустила взгляд. Книга действительно была вверх ногами.
— Это... новый метод скорочтения. Разработан японскими учеными.
— Врешь. Опять.
Он сел, стряхнул песок с плеч и посмотрел на меня с той самой ухмылкой, от которой у меня внутри все переворачивалось.
— Пойдем в воду.
— Я только намазалась кремом.
— Я намажу тебя заново. Потом. Очень тщательно. Везде.
Он сказал это так буднично, что я чуть не подавилась воздухом. «Везде» в его исполнении звучало как обещание, от которого подгибались пальцы на ногах.
Вода была теплой, как парное молоко. Мы заплыли далеко, туда, где не доставали до дна, и он держал меня на плаву, прижимая к себе. Его руки скользили по моему телу под водой — невинно, почти случайно, но от каждого прикосновения по коже бежали искры. Я обхватила его ногами, чувствуя, как он твердеет даже в прохладной морской воде, и рассмеялась ему в плечо.
— Ты ненасытный.
— Ты даже не представляешь, — он укусил меня за мочку уха. — Я хочу тебя постоянно. Это какое-то проклятие. Ты меня приворожила, Юля-бухгалтер?
— Нет. Я просто свожу дебет с кредитом, а ты — моя самая большая статья расходов.
Он засмеялся — громко, запрокинув голову, и эхо разнеслось над водой. Чайки на берегу возмущенно заорали в ответ.
— Ты удивительная, — сказал он, отсмеявшись. — Я не помню, когда в последний раз так смеялся.
— Наверное, когда подписывал контракт на пару миллиардов.
— Нет. Тогда я не смеюсь. Тогда я... удовлетворен. Но не счастлив.
Он сказал это серьезно, без тени улыбки, и у меня что-то сжалось в груди. Я потянулась и поцеловала его — медленно, нежно, соленой от моря водой на губах. Он ответил так же медленно, и на секунду мир сузился до этого момента: бескрайнее синее море, жаркое солнце на плечах и его руки, держащие меня на плаву.
— Эй, голубки! — раздался крик с берега. — До буйков не заплывайте, там течение!
Мы отпрянули друг от друга, как подростки, застуканные родителями. Спасатель на вышке махал нам рукой и ухмылялся.
— Кажется, нас спалили, — прошептала я.
— Плевать, — Борис снова притянул меня к себе. — Пусть смотрят. Пусть завидуют.
Обедать мы пошли в ресторан на набережной — тот самый, с мишленовской звездой, куда запись за две недели. Борис просто вошел, кивнул метрдотелю, и нас тут же проводили к лучшему столику с видом на закат.
— Ты здесь уже был? — спросила я, разглядывая меню, в котором половина слов была на французском, а цен не было вообще (самый страшный признак).
— Нет. Но фамилия Северьянов открывает многие двери.
— Звучит как начало фильма про мафию.
— Может, я и есть мафия.
Он подмигнул, и я прыснула.
Мы заказали морепродукты, белое вино и десерт, который назывался как-то непроизносимо и стоил, подозреваю, как мой месячный гонорар за семинары. Борис кормил меня с вилки, я отбивалась и смеялась, вино ударило в голову, и к середине ужина мы уже вели себя как пара, которая вместе сто лет — перебивали друг друга, спорили о вкусе устриц (он утверждал, что это «амброзия», я — что «сопли в ракушке»), и он проиграл, потому что я состроила такое лицо, когда попробовала, что он чуть не подавился от смеха.
— Ты похожа на кошку, которой дали лимон, — сказал он, вытирая слезы.
— А ты похож на человека, который ест сопли и делает вид, что это деликатес.
— Это устрицы!
— Сопли. В ракушке. Я настаиваю.
Он заказал мне пасту с трюфелем, чтобы «реабилитировать мои вкусовые рецепторы», и я съела ее с таким удовольствием, что он смотрел на меня, забыв о своей еде.
— Что? — спросила я с набитым ртом.
— Ничего. Ты красивая, когда ешь.
— Я красивая всегда, — промямлила я, жуя. — Просто когда я ем, ты можешь представить, как я буду выглядеть через двадцать лет, когда растолстею на твоих мишленовских ужинах.
— Я согласен на этот риск.
Сердце пропустило удар. «Я согласен на этот риск». Он говорил так, будто у нас было будущее. Будто завтра мы не разъедемся в разные города, и он никогда не узнает, что я не Юля, а Нина, и что через день я буду учить сотрудников крупной компании не заниматься тем, чем мы занимались последние сутки.