- -
- 100%
- +
Глава
Глава 1. Кровь солнца
Песок забился под ремешки сандалий ещё до того, как процессия дошла до храмовой аллеи. Он тёр кожу между пальцами, царапал пятку и с каждым шагом напоминал, что царская кровь — вещь, конечно, великая, но от проклятого песка не спасает. Я стиснула зубы, выровняла плечи и продолжила идти. Если сейчас начну прихрамывать, Сетемет заметит первой. А старая жрица из тех женщин, которые даже чужой вдох умеют превратить в дурное знамение.
Перед храмом уже ревела толпа. Жрецы тянули гимн, люди подхватывали, кто как мог: кто хрипел, кто сбивался, кто просто открывал рот, чтобы сосед не донёс стражнику о недостатке усердия. Звук бил по вискам, смешивался с пылью и лез в горло. Я провела языком по пересохшим губам и тут же почувствовала песок на зубах. Прекрасно. Священный день только начался, а я уже хочу воды, тени и чтобы кто-нибудь заткнул этот хор хотя бы на один вдох.
Впереди шёл мой отец — Ахептар, фараон Верхнего и Нижнего Египта, сын солнца, глаз Ра и ещё десяток громких имён, которыми жрецы обвешивали его с таким рвением, будто от количества титулов он станет меньше кашлять по утрам. Пурпурная ткань скрывала худобу, золотые пластины делали плечи шире, маска сокола закрывала лицо полностью. Толпа видела бога. Я видела, как под широким рукавом дрогнула его правая рука.
Он тут же поднял ладонь выше, будто благословлял людей. Хорошо поставленный жест. Отработанный. Красивый. Если бы я не видела утром лекаря с чашей настоя и не слышала, как отец задыхался за ширмой, возможно, даже впечатлилась бы. Но впечатляться мешала память. И здравый смысл. Последний во дворце вообще считался почти изменой.
За отцом двигались жрецы. Белые одежды, золотые края, выбритые головы, дорогие амулеты. Один нёс курильницу и так усердно размахивал ею, что дым ударил мне прямо в лицо. Я задержала дыхание, но глаза всё равно защипало. Жрец скользнул по мне взглядом, заметил, что я не моргаю, и поспешно отвернулся. Ну конечно. Смотреть в лицо царевне, которая не восхищается твоей дымной святостью, — занятие для людей с крепкими нервами. У него, видимо, таких не выдали.
За жрецами шли рабы с дарами. Корзины с лотосами, виноградом, голубями, маленькими сосудами масла. Один мальчишка нёс птиц, прижимая корзину к груди обеими руками. Крышка съехала, голубь забился внутри, крыло ударило его по щеке. Мальчик вздрогнул и едва не уронил ношу. Воин рядом ткнул его древком копья в плечо.
Мальчишка сглотнул, поправил корзину и пошёл дальше. Не заплакал. Даже головы не поднял. Только пальцы на крышке побелели, а плечо, куда пришёлся удар, дёрнулось ещё раз. Я сжала ладонь так сильно, что ногти вошли в кожу. Боль помогла удержать язык за зубами. Очень жаль. Несколько слов этому воину я бы подобрала с удовольствием. И все — не из храмовых гимнов.
У входа в храм Ра пахло не цветами. Кровью. Ладан жгли щедро, дым висел у ступеней, оседал горечью на языке, но свежую кровь он не перебивал. Белые лотосы лежали на плитах, и там, где лепестки касались тёмных пятен, они уже бурели. В жертвенных канавках ещё стояла влага. Один служитель торопливо провёл тряпкой по краю ступени, заметил мой взгляд и тут же опустил голову.
Поздно. Я уже увидела.
Утром здесь резали быков. Священных, украшенных, чистых. Один упирался копытами, мотал головой и мычал так громко, что даже слуги во внутреннем дворе перестали перешёптываться. Жрец гладил его по морде, а помощник держал нож. Видимо, если сказать достаточно молитв, кровь на руках становится не грязью, а служением. Очень удобная вера. Особенно для тех, кто держит нож.
Процессия остановилась у ступеней. Я заняла своё место позади трона — чуть сбоку, на полшага назад. Не рядом. Не впереди. Так положено. Наследница должна быть видна, чтобы народ помнил о продолжении крови, но не настолько, чтобы решил, будто у неё есть собственная воля. Белое платье прилипло к спине, золотые бусины царапали кожу под грудью, ленты в волосах тянули виски. Служанка утром назвала их символом покорности. Я посмотрела на неё в зеркало, и она больше ничего не добавила. Умная женщина. Жить хочет.
Толпа стояла плотно. Людей согнали ещё до рассвета: ремесленники с потрескавшимися руками, торговцы, писцы с табличками, старухи в выцветших платках, дети с намазанными миррой шеями. В первом ряду женщина держала младенца. Ребёнок хныкал, она качала его одной рукой, второй прижимала к себе край ткани, чтобы прикрыть ему лицо от солнца. Стражник рядом повернул голову, и женщина сразу выпрямилась. Младенец продолжил плакать, но тише. Даже дети здесь быстро учатся не мешать власти выглядеть величественно.
Старший жрец поднял руку, и песнопение стало ниже. Люди подстроились почти сразу. Воины выровняли копья. Писцы приготовили таблички. Служители у чаш замерли, не сводя глаз со ступеней. Всё было рассчитано: когда петь, когда молчать, когда падать на колени. Храм любил порядок. Порядок вообще хорошая вещь, если не спрашивать, сколько людей под него положили.
Отец поднялся к трону. Два жреца шагнули за ним, но он едва заметно повёл пальцами, и они остановились. Толпа такого жеста не видела. Зато видела, как фараон один подошёл к трону, как золото сверкнуло на груди, как маска сокола повернулась к солнцу. Народ получил красивую картинку. Я получила вид на его руку, которая на миг вцепилась в подлокотник.
Я всегда видела слишком много. В детстве за это били.
— Линия крови идёт от солнца к телу, от тела к трону, — говорил наставник и ударял тростниковой палкой по моим пальцам. — Повтори.
— От солнца к телу, от тела к трону, — повторяла я, глядя на роспись, где фараон был выше всех людей.
— С верой.
Вот тут обычно начинались проблемы. Я не знала, как голосом изобразить то, чего внутри нет. Наставник злился, бил сильнее, а отец однажды стоял рядом и не вмешался. Я спросила, почему сын солнца молчит, пока за него наказывают ребёнка. После этого палка рассекла кожу на костяшках, а отец улыбнулся жрецам, будто ничего не произошло. Тогда я и поняла: богом быть удобно, когда грязную работу делают чужие руки.
Сейчас он сидел на троне и принимал поклонение так спокойно, будто родился с правом на чужие колени. Маска блестела. Золото на груди ловило солнце. Под ногами лежали цветы, а под цветами темнела кровь. Всё красиво. Всё вычищено настолько, насколько возможно, если не пытаться отмыть саму суть.
— Выше подбородок, царевна, — раздалось рядом.
Я не повернулась сразу. Сначала разжала пальцы на ткани, потому что опять вцепилась в платье и могла оставить складку. Потом вдохнула через нос, хотя от ладана тут же защипало горло. Только после этого перевела взгляд на Сетемет.
Старая жрица стояла у моего плеча так близко, что её подвески почти касались моей кожи. Сухое лицо, тонкие губы, янтарные глаза. Она пахла ладаном, горькими травами и старым маслом. От неё всегда пахло закрытой храмовой комнатой, куда простым людям нельзя даже смотреть.
— Если подниму ещё выше, — произнесла я, глядя на площадь, — жрецы решат, что я пытаюсь спорить с солнцем. Они этого не переживут. Слишком много работы для переписчиков.
Сетемет не улыбнулась. Пальцы у неё скользнули по амулету на груди и остановились.
— Ты снова не кланялась во время входа.
— Я шла, — я поправила край рукава и посмотрела на мальчика с корзиной. Он стоял ниже ступеней и старался не шевелить ударенным плечом. — Одновременно идти и кланяться неудобно. Можно упасть. Хотя, если царевна носом в жертвенную кровь — это, наверное, тоже можно объявить знаком.
— Тише, — Сетемет слегка повернула голову, проверяя, кто стоит рядом. — Тебя могут услышать.
— Тогда им повезёт, — я не повысила голос. — Не каждый день народ слышит что-то правдивое у храма Ра.
Её пальцы резко сжались на амулете. Кожа на костяшках натянулась, но лицо осталось гладким. Сетемет умела держать лицо. Я тоже. Это у нас с ней, к сожалению, было общее.
— Народ смотрит на тебя, — произнесла она.
Я скользнула взглядом по площади. Большинство людей смотрели на отца. Несколько человек — на меня, быстро, украдкой, так, чтобы стражники не заметили.
— Народ смотрит туда, куда ему разрешили, — сказала я. — Сегодня ему разрешили видеть моего отца в маске. Меня — в белом. Жрецов — с чистыми руками. Очень удобно. Особенно если не смотреть на ступени.
Сетемет резко перехватила моё запястье.
Хватка у неё оказалась крепче, чем я ожидала. Холодные пальцы впились в кожу, но она держала меня низко, у складок платья, чтобы снизу никто не увидел. Я медленно опустила взгляд на её руку, потом подняла глаза.
— Убери.
— Склонись, когда он подаст знак.
— Сначала убери руку.
Она удерживала ещё несколько мгновений. Я не вырывалась. Просто смотрела ей в лицо и ждала. Наконец Сетемет отпустила. На запястье остались бледные следы от её пальцев. Я провела по ним большим пальцем, не отводя от неё взгляда. Она поняла. Хорошо.
— Ты дочь фараона, — сказала она. — Твоя непокорность не принадлежит только тебе.
— Моя покорность тоже.
— Упрямство не делает тебя сильной, Тияна. Оно делает тебя заметной.
— А храм так боится заметных людей?
Сетемет наклонилась ближе. Её голос стал ниже, и младший жрец у ступеней, услышав его, сразу опустил глаза.
— Храм пережил тех, кто задавал вопросы громче тебя. Не думай, что твоя кровь защитит тебя от последствий.
Я хотела ответить сразу. Жёстко. Глупо. Так, чтобы она запомнила. Но отец сидел на троне, толпа стояла внизу, а рядом было слишком много ушей, которые любят доносить быстрее, чем думать. Я прикусила язык. Во рту появился металлический вкус.
Сетемет заметила и чуть прищурилась.
— Ты станешь больше, чем тенью, — сказала она тише. — Знаки уже двинулись. Старое тело гниёт. Новый порядок потребует крови.
Я повернула к ней голову.
— Если это очередная храмовая загадка, выбери другую. Про кровь вы сегодня уже достаточно сказали. И пролили тоже.
— Это не загадка.
— Тогда скажи прямо.
— Ты не готова.
Я тихо усмехнулась и посмотрела на её амулет. Палец Сетемет снова двигался по золоту, раз за разом, слишком быстро для спокойной женщины.
— Как удобно. Сначала напугать, потом спрятаться за “ты не готова”. Вас этому отдельно учат? Или это приходит после третьего десятка лет среди курильниц?
— Мы говорим прямо с теми, кто способен выдержать правду.
— А с остальными держите за запястье и велите кланяться?
Её губы сжались. Один младший жрец чуть ниже резко отвернулся, но я успела заметить, как у него дрогнули плечи. Смеяться он не рискнул. Правильно. В храме Ра чувство юмора, кажется, приносили в жертву ещё при посвящении.
Ахептар поднял руку.
Хор оборвался сразу. На площади стало слышно, как голуби бьются в корзинах, как кто-то внизу кашляет в кулак, как писец царапает табличку кончиком тростника. Отец поднялся с трона, шагнул к краю верхней ступени и раскинул руки. Правая кисть снова дрогнула. Он тут же расправил пальцы шире.
Я увидела.
Сетемет увидела.
Толпа — нет.
— Я, Гор во плоти, глазу Ра принадлежу! — голос отца ударил по площади.
Сильный голос. Поставленный. Громкий. Жрецы хорошо подготовили его к этому выходу. Настой, молитвы, масло на грудь, час перед зеркалом в маске — и вот уже больной человек может звучать так, будто сам приказывает солнцу вставать по расписанию.
— Пусть будет так на века! — выкрикнул Ахептар.
Воины ударили копьями о плиты.
Раз.
Второй.
Третий.
Толпа упала на колени.
Камень, песок, тела — всё ударилось разом. Женщина с младенцем неловко опустилась, ребёнок ткнулся лицом ей в плечо и заплакал. Она тут же зажала ему рот тканью. Старик в первом ряду не успел согнуться достаточно быстро, и стражник толкнул его древком вниз. Лоб старика стукнулся о плиту.
Я дёрнулась.
Почти незаметно. Почти.
Сетемет тут же повернула голову. Я замерла, выпрямила спину и заставила руки остаться свободными. Сейчас нельзя. Не перед всеми. Не так.
Жрецы склонились красиво. Воины опустили головы. Рабы легли лицами к земле. Дети повторяли за взрослыми, не понимая, почему надо падать и молчать. Писцы не писали. Даже они держали лбы ниже плеч, потому что в такие минуты слова принадлежат не им.
Я осталась стоять.
Сначала никто не захотел это понять. Люди умеют не замечать опасное, если от этого можно прожить ещё день. Потом младший жрец у ступеней поднял взгляд. Его лицо побледнело. Он сразу опустил глаза, но поздно. Стражник у колонны повернул голову. Раб с корзиной замер. Женщина с младенцем посмотрела на меня снизу вверх и тут же прижала лицо к плите.
Сетемет выпрямилась первой. Не полностью. Только настолько, чтобы приблизиться к моему уху.
— Склонись.
Я смотрела на отца.
Колени ныли от неподвижности. Пальцы на ногах свело в сандалиях. По спине стекал пот, и бусины на платье неприятно тянули ткань вниз. Я хотела вцепиться в складки, но заставила руки остаться раскрытыми. Если пальцы дрогнут, Сетемет увидит. Если отец увидит — решит, что я почти сломалась.
— Тияна, — прошипела жрица.
Она впервые произнесла моё имя без титула. Вот теперь я посмотрела на неё. Ноздри у Сетемет чуть раздулись, пальцы впились в амулет так, что край золота оставил след на коже. Значит, ей не всё равно. Значит, этот ритуал можно испортить.
— Последний раз говорю, — её голос стал тише. — Склонись.
Я перевела взгляд на Ахептара. Он стоял с поднятыми руками и принимал поклонение. Маска смотрела на площадь, но сам он уже видел меня. Я поняла это по тому, как он чуть повернул голову. По тому, как замер старший жрец. По тому, как стражник у колонны сдвинул ладонь на копье.
Отец видел.
Наконец-то.
Я вдохнула. Ладан царапнул горло. Кровь у ступеней пахла сильнее из-за жары. На языке всё ещё держался вкус от прикушенной кожи.
— Нет, — сказала я.
Тихо. Не для толпы. Для неё. Для него. Для себя.
Сетемет резко втянула воздух.
— Перед троном стоят на коленях.
Я не отвела взгляда от отца.
— Перед богом — возможно.
Младший жрец у ступеней снова поднял голову и тут же опустил. Слишком поздно. Услышал — теперь живи с этим.
Ахептар медленно опустил руки.
Площадь всё ещё лежала. Никто не шевелился. Даже младенец больше не плакал, и я не знала, успокоила его мать или слишком сильно прижала ткань к его рту. Проверить я не могла. Если посмотрю вниз, отец решит, что я ищу поддержки. А я не искала.
Я подняла подбородок.
Не резко. Медленно. Чтобы он видел.
Один мужчина внизу всё-таки приподнял лицо. На щеке у него был старый ожог. Он посмотрел на меня и тут же опустился обратно. Потом мальчик с корзиной поднял голову на палец. Всего на палец. Но увидел. Его губы приоткрылись, а пальцы сильнее сжали крышку.
Я расправила плечи. Пояс впился под рёбра, но я не согнулась. Отец повернулся ко мне полностью. Теперь толпа уже не могла не понять, что что-то пошло не по ритуалу. Люди не поднимали голов, но плечи у многих напряглись. Пальцы сжались на пыльных плитах. Кто-то ждал приказа. Кто-то — крика. Кто-то наверняка молился, чтобы царевна одумалась и перестала портить всем священный день.
Поздно.
Я уже испортила.
И впервые за утро смогла вдохнуть глубже.
— Глупая девочка, — выдохнула Сетемет.
Я повернула голову ровно настолько, чтобы видеть её краем глаза.
— Зато стою прямо.
Ахептар сделал шаг вниз с трона.
Золото на его груди звякнуло. Жрецы замерли. Старший жрец побледнел и дёрнул рукой, будто хотел остановить его, но не посмел. По ритуалу отец не должен был двигаться. Сначала гимн, потом благословение, потом дары, потом жертвенная чаша. Всё расписано. Всё выверено.
А теперь он стоял на верхней ступени и смотрел на меня через чёрные стеклянные глаза маски.
Я знала этот взгляд, даже не видя лица. Он так смотрел на слугу, разбившего чашу. На писца, ошибшегося в имени. На воина, который вернулся без приказа. Сначала пауза. Потом тихий жест. Потом дверь закрывается, и уже никто не кричит на площади.
Левое плечо отца чуть опустилось.
Он сдерживал руку.
Я заметила.
Он понял, что я заметила.
Стражник у колонны шагнул вперёд. Пыль хрустнула под его сандалией. Сетемет не двигалась, но её пальцы на амулете побелели. Мальчик с корзиной снова опустил голову. Женщина с младенцем прижалась ниже к плите. Весь храм ждал, что я сделаю.
Я не сделала ничего.
Не упала.
Не поклонилась.
Не попросила прощения.
Просто стояла перед храмом Ра, в белом платье, с кровью у ног и песком на языке. Смотрела в маску сокола и держала руки раскрытыми, чтобы никто не увидел, как сильно хотелось сжать кулаки.
Отец поднял руку.
Не к небу.
Ко мне.
Я медленно улыбнулась.
Не широко. Не дерзко для толпы. Достаточно для него.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.