Закон и Честь! - 3. Ярость закона
- -
- 100%
- +
- Его охранники были молчаливы и неподвижны как статуи. Высокие и плечистые, казалось, им ничего не стоит свернуть мне шею как курёнку. И если обычные санитары лечебницы были облачены в заурядные белые халаты, хотя при этом и выглядели переодетыми мясниками, то охранники Аткинса носили чёрное. Чёрные кожаные плащи, чёрные сапоги, скрывающие лица дыхательные маски, соединённые трубками с диковинными ранцами за плечами. Наверно, человек, сведущий в механике, смог бы лучше объяснить назначение этой непонятно экипировки. Но мне было, если честно, не до них. Какая разница, насколько странно выглядели эти люди, когда всё моё внимание было сосредоточено на одном человек. Все мои страхи шли от него, всё моё естество трепетало от ужаса при одной мысли о возможной близости с ним. Я, дурёха, продолжала думать, что всё дело исключительно в плотских утехах…
- Мои предположения рассыпались карточным домиком через две недели после моего заточения в палате Мерсифэйт. В тот день Аткинс второй раз зашёл ко мне. В сопровождении троих молчаливых детин, сопящих в своих масках, как злобные барсуки. Я сразу поняла, что сейчас что-то будет… О да, с тех пор, как угодила к нему в лапы, я стала намного понятливей! Аткинс сказал, что пришло моё время. Что пора отплатить за шикарные условия моего проживания в палате лечебницы. Он издевался. Смеялся, глядя на меня, его рот кривился в гнусной ухмылке, а глаза, как два тёмных колючих кусочка льда, буравили во мне дыры. Он смотрел на меня, как на кусок мяса. Конечно, я пыталась сопротивляться, я дралась, кусалась и пиналась. И голосила так, что чуть не сорвала связки. Плакать я уже не могла. Ранее я выплакала все запасы слёз. Но я кричала. Бог мой, как я кричала... Но никто не слышал моих воплей.
- Меня спеленали в смирительную рубашку быстрее, чем ты съедаешь бублик, Джек. А что я могла сделать против троих огромных мужиков? Против них я была сущим котёнком. Их руки были словно из железа, а толстую кожу их плащей мои зубы были не в состоянии прокусить. На лицо мне надели специальный намордник, так что я и кричать уже не смогла. Ни кричать. Ни двигаться. Меня несли словно куклу. Один из телохранителей Аткинса просто перекинул меня через плечо, и я всю дорогу могла наслаждаться прекрасным видом края его плаща и серым, вытертым сотнями ног, полом. Вообще, в лечебнице преобладали два цвета - серый и жёлтый. Убийственное сочетание. Какое-то время спустя, поживши среди этого «буйства красок», начинаешь ненавидеть их. Жёлтый и серый.
- Так мы и двигались. Доктор Аткинс шёл первым, меня несли сразу за ним, остальные были замыкающими. Этот мерзавец, разодетый в чёрный смокинг и с накрахмаленным платочком в нагрудном кармане, что-то мурлыкал себе под нос и периодически похлопывал меня пониже спины. О да, я была в на редкость соблазнительной для него позе. Соблазнительной и беззащитной. Он наслаждался. Наслаждался каждым мгновением моей беспомощности. Спустя несколько минут меня внесли в большую, отлично освещённую комнату. Меня бросили на затянутый клеёнкой железный стол и накрепко прикрутили руки и ноги ремнями. Ещё один ремень перехлестнул мне горло, так что я едва могла дышать. Но зато убрали кляп.
- Всё вокруг сверкало начищенной сталью и сияло десятками ламп. С непривычки я жмурилась, но мне удалось рассмотреть множество непонятных мне агрегатов, которыми была заставлена эта комната. Всё было до того чисто и вылизано, что просто резало глаза. В этой комнате также не было окон, но зато жужжали каике-то невидимые мне машины, я чувствовала дуновения ветерка. В комнате пахло свежим морозным воздухом и дезинфекцией. Для меня, после спёртого удушливого запаха моей тюрьмы, это был воистину божественный аромат. Мне доводились бывать в больницах, но такой идеальной белизны и чистоты я не видела ни в одной из них. И там отсутствовали жёлтый и серый цвета. Эта комната была словно операционный кабинет хирурга… Надеюсь, ты понимаешь, о чём я, Джек?
- Я знаю, кто такие хирурги, - обиделся Спунер. – Костоправы, только и мечтающие отчикать тебе какую-нибудь часть тела. Мне рассказывали. А ещё я видел Грязного Боба после того, как он прошлой зимой отморозил себе три пальца на руке и ему их отчекрыжили. Так что я знаю, что за типусы эти хер-р-рурги.
- А я нашла в себе силы, пусть и сгорала от страха и паники, ещё подумать, зачем в психиатрической лечебнице содержать такой кабинет, столь похожий на хирургический, и оборудованный, как мне показалось, по последнему слову техники? Я далека от всего, что связано с машинами, но все эти агрегаты, такие же холодные, блестящие и жуткие, как и всё остальное вокруг, все эти приборы из стекла и стали, датчики и трубки явно не были приспособлены для лечения нервных расстройств!
- И я не ошиблась. Аткинс преследовал совершенно иные цели. Мне на голову одели какое-то жуткое на вид приспособление, напоминающее шлем, утыканный десятками проводов, а к рукам прицепили металлические зажимы. Ты когда-нибудь попадал под воздействие электрического тока, Джек? Поверь мне, это действительно так больно, как говорят. Когда я увидела эту штуковину, все эти разноцветные провода, тянущиеся от неё к жужжащим в комнате агрегатам с мигающими лампочками и шкалами, я испугалась как никогда в жизни. Господи, да вся моя рубашка пропиталась потом. Я как загипнотизированная смотрела на шлем, не в силах оторвать от него перепуганных глаз, пока он не оказался на моей голове.
- Доктор Аткинс тем временем переоделся в белоснежный халат и выглядел как заправский врач. Но, по сути, он оказался пыточных дел мастером. Ты знаешь, что такое электрошок, спросил он меня, негромко посмеиваясь? Он говорил тихо и вкрадчиво, нежно гладя меня по дрожащей руке. Его глаза оставались всё такими же бесстрастными и чуждыми ко всему человеческому. Уверена, умри я тогда на том железном столе, он бы и бровью не повёл. Приказал бы своим немым подручным выбросить моё остывающее тело, и вся недолга…
- Вдоволь насмотревшись на меня, Аткинс отошёл в сторону и кивнул невидимому мне ассистенту. Я поняла только одно – сейчас произойдёт такое, по сравнению с чем все мои прежние злоключения покажутся детским шалостями. Комнату наполнил низкий, всё нарастающий вой. Он противно вибрировал, усиливаясь и вгрызаясь в мозг. Я, привязанная к столу, умирала от ужаса, извиваясь в кандалах, как червяк на крючке. Доктор Аткинс и его люди стояли в нескольких шагах от меня и смотрели. Они неотрывно смотрели. А потом, потом пришла боль.
- Она набросилась на меня резко и неожиданно, словно выпрыгнувший из подворотни бешеный пёс. И так же резко укусила, но во сто, в тысячу раз сильней! Помнится, я заорала. Я и не думала, что могу ТАК кричать. Да от моих безумных воплей должна была обрушиться крыша лечебницы! Я горланила хоть святых выноси. Боль была адская. Она судорожными волнами вгрызалась в меня, начиная с головы и проникая в каждый участок тела, жадно пожирая внутренности. Для этой боли не существовало преград. Я тряслась, как припадочная, в мозгу вспух и не опадал огромный раскалённый добела шар боли. Я почти ничего не видела и не соображала. Из моих глаз ручьями бежали слёзы, а челюсти стиснулись с такой силой, что трещали зубы.
- Боль исчезла также внезапно, как и появилась. Я бессильно вытянулась на столе, хватая ртом воздух. Я ничего не слышала, в глазах двоилось и троилось, меня ломало, как изнурённого воздержанием наркомана, а сердце бухало так, что чуть не проламывало рёбра. Оно стучало как сумасшедшее.
- Когда ко мне частично вернулся слух, Аткинс скучающим голосом сообщил, что я превосходно держалась под напряжением целых тридцать секунд. Тридцать секунд, Джек! А мне ведь казалось, что пытка длится вечность... Полминуты, во время которых для меня прошли часы. Тридцать секунд, которых мне хватило обмочиться, надкусить язык и распрощаться с жизнью. Меня отвязали. Я была как тряпка, изо рта и носа у меня сочилась кровь, от меня ужасно пахло. Когда с моей головы сняли это кошмарное орудие боли, мои волосы стояли дыбом. Я была страшней сказочной ведьмы. Я увидела своё отражение в одном из отполированных до блеска металлических приборов. И не скажу, что увиденное меня удивило.
- Передвигаться самостоятельно я не могла. Поэтому меня вновь взвалили на плечо и понесли вон из этой стерильной пыточной камеры. Аткинс шёл рядом и буднично объяснял, что стоит на пороге невероятного открытия, что изменит судьбу чуть ли не всего известного мне мира. Крошка, говорил, он, ты даже и представить себе не можешь, как ты мне помогаешь! Ты будешь одной из тех, кто в итоге окажется на страницах истории. Твоего имени никто не вспомнит, но такие как ты, незаменимы в достижении высших целей… И что-то подобное в том же духе. Я, полуживая и совершенно очумевшая, особо не вникла в его бредовый бубнёж. Всё, что происходило со мной, казалось мне каким-то нереальным и неправильным. Будто это вовсе не меня опять несут неизвестно куда, а я иду рядом с Аткинсом и смотрю на себя со стороны.
- Я была одержима лишь одной мыслью. Боль закончилась. Она ушла! А теперь представь себе моё состояние, когда меня бросили в огромную металлическую ванную, сорвали с меня смирительную рубашку и абсолютно голую залили ледяной, воняющей хлоркой водой. Я повторно заорала, а меня поливали из шланга и всё так же молча наблюдали за моими страданиями. Аткинс стоял в стороне, пока я, воя, корчилась под бьющими упругими струями ледяной воды, обжигающей не хуже раскалённого жидкого огня. От хлорки у меня страшно запекли глаза, она проникала в рот, в нос, я начала задыхаться и захлёбываться. И когда я уже решила, что меня всё-таки заморозят и утопят, душ прекратился. Меня вытащили из ванны, и поскольку я была не сильнее пришибленной мыши, помогли одеться в новую рубашку.
- Когда меня бросили на пол моей камеры, я с облегчением разрыдалась. Эта оббитая поролоном комната, раскрашенная в ненавистные серо-жёлтые цвета, со слепящей мои истерзанные глаза лампочкой, после пережитого показалась роскошным дворцом. Я лежала на полу и сотрясалась от плача. А когда Аткинс любезно сообщил, что завтра мы продолжим процедуры, я могла лишь застонать. Они оставили меня одну, хлопнув дверью, и обречённо лязгнув надёжными засовами с обратной стороны. Я кое-как взобрались на топчан, свернулась калачиком, и так лежала, наверное, час. Скуля и трясясь от шока. Потом я начала потихоньку приходить в себя.
- Я знала, что долго не протяну. Столько боли, сколько мне довелось испытать в тот день, мне не вынести. Я чётко осознала, что чтобы там не говорил этот безумец о моём участии в его опытах, о том, что от меня зависит чего-там такое, я всё равно сдохну на этом чёртовом столе самое больше дня через три. Или же превращусь в вечно трясущееся безвольное существо с бессмысленным взглядом и идиотским выражением лица, делающим под себя и гукающим, как двухлетний ребёнок. В тот миг я вспомнила Стефана. И даже подумала, что неужели сын моих хозяев в своё время прошёл так называемое лечение электрошоком? Но это было невозможным. Стефан свихнулся раньше, чем за него взялся доктор Аткинс.
- И ты нашла выход, - негромко сказал Джек, восхищённо, во все глаза глядя на девушку. – Охренеть не встать, вот уж не подумал бы, что ты повидала такое!
- Если бы только повидала, - совсем невесело улыбнулась Генриетта. – Я испытала то, что врагу не пожелаешь. Так вот… Я пришла в себя настолько, что смогла связно мыслить и, как видишь, строить предположения, пусть они и казались одно нелепее другого. Не знаю, может, я таким образом пыталась уйти в себя, сбежать от страшной реальности, в которой причиняют адскую боль. Возможно, я пыталась спрятаться в собственных мыслях и иллюзиях. Но, слава богу, мне-таки хватило мозгов, хоть их и основательно поджарили, вернуться к настоящей жизни. Мне хватило ума понять, что если я в ближайшие дни ничего не придумаю, мне настанет конец.
- И? – Джек было само нетерпение.
- Если ты думаешь, что я сделала подкоп под неприступными стенами Мерсифэйт, а это, доложу тебе, та ещё крепость, то ты заблуждаешься, Джек. Вряд ли ты читал книги приключенческого жанра, где герои, томящиеся в неволе, используя перочинные ножи и зубочистки, сбегают из самых охраняемых тюрем. Ну, так вот, я определённо не была героиней такого чтива.
- Я вообще книги не читаю, - буркнул Джек. – Ещё этой дурости мне не хватало. У меня свой котелок есть на плечах. И он неплохо варит, подруга!
- Зря. Но разговор не об этом. Я не хочу врать и рассказывать, что придумала какой-то гениальный план или действительно сбежала, проведя за нос Аткинса с его прихвостнями. Повторюсь, Джек, жизнь и книги — это всё-таки немного разные вещи. Мне элементарно повезло. И как бы я там не думала, не решалась, не прикидывала и не воображала, спастись бы мне не удалось. Шанс был один из тысячи. Спасти меня по сути могло лишь чудо. И тут, мой маленький дружок, это чудо и свершилось…
- Ну? Ну не томи, что же произошло? Тебя спас принц на белом коне? – в горящих жадным любопытством глазах Спунера было изрядно сомнений. – Я, знаешь ли, за годы жизни на улице разучился верить в сказки. Что же ты сделала?
- Умерла.
Глава 3
- Что?!
- Что слышал, Джек. Всё чудо свелось к тому, что на второй день пыток у меня не выдержало сердце, и я перестала дышать.
- Э-э-э… Слушай, Генри, я конечно понимаю, такое пережить - истязания, пытки, всякое такое дерьмо, что аж тошно становится. Не мудрено, что так и умом тронуться недолго. Но ты не спеши, подумай хорошенько. Что, говоришь, произошло? Умерла?
- Ага.
- О как!
Генриетта страдальчески вздохнула, отчего её внушительная грудь натянула кофточку, заставив её разойтись, обнажая выглядывающие из выреза платья тугие полушария. Джек невольно покраснел.
- Не глупи. Я сказала то, что ты услышал. Да. Я умерла. Я не выдержала второй электрошоковой процедуры. Моё сердце перестало биться. Потом… Потом я узнала, как называется это состояние. Клиническая смерть. Человек не дышит, у него не прощупывается пульс. Это словно летаргический сон. Слышал о такой штуке? Мне как-то доводилось читать. Вот и состояние клинической смерти очень похоже на летаргию. Человек фактически мёртв, но его душа ещё не отлетает от тела, и его можно спасти. А бывает, что человек и сам приходит в себя. И повезёт ещё, если не в гробу!
- Бр-р-р… Да эту хрень даже представить страшно, не то что пережить! И как это было?
- Я мало что могу сказать, Джек. Я корчилась от боли, терзаемая электрическим током, я действительно умирала, а затем… Раз, и я провалилась в глухую безвременную темноту, словно бултыхнулась с головой в бездонную прорубь. И тут же вынырнула на поверхность. Я очнулась в уже совсем другом месте! Когда я открыла глаза, мне показалось, что я ослепла. Я испугалась до чёртиков. Мне едва хватило усилий, чтобы задавить в себе крик, затаиться и не дышать. Потому что секундой позже я поняла, что вовсе не ослепла, просто вокруг меня кромешная тьма, и я нахожусь незнамо где, но не на железном пыточном столе, среди слепящих стерильной белизной стен комнаты. И ещё было жутко холодно.
- Теперь-то я понимаю, что случилось и могу воссоздать почти всё происшедшее со мной. Думаю, ты уже догадался, что я очнулась в больничном морге. Меня сочли хладным трупом, отнесли в мертвецкую и там оставили, накрыв тонкой простынёй. И мне вторично повезло, что меня не запихали в какой-нибудь железный ящик, а довольно бережно положили на что-то вроде стеллажа. А ещё мне повезло, что я очнулась до того, как меня начали вскрывать. Не думаю, что такой человек, как доктор Аткинс позволил бы пропадать столь бесценному материалу, как моё тело. Уверена, он бы и из мёртвой меня постарался бы извлечь как можно больше пользы!
- В общем, началась какая-то сплошная полоса везения, не правда ли? Словно господь, наконец-то, смилостивился надо мной и решил чуток скрасить мои злоключения. И я не упустила свой шанс. Я вцепилась в него, как клещ в собаку. Я убежала из лечебницы, из этого сумасшедшего дома. Я смогла это сделать! Я выбралась из морга, когда мои глаз привыкли к темноте, а зуб не попадал на зуб от холода. Я была в одной полотняной рубашке, босиком, но с целью во чтобы то не стало вырваться наружу. Я бы скорее действительно умерла, чем вернулась бы обратно в свою камеру или на железный стол.
- Наверное, меня всё же вело божье привидение. Я не знаю, как по-другому это объяснить. Как объяснить, что пока я кралась полутёмными холодными коридорами, вздрагивая от ужаса и с кричащими от напряжения нервами, мне не встретился никто из сотрудников лечебницы? Как объяснить, что меня никто так и не увидел, а я не заплутала внутри этой кошмарной обители боли и страха? Позже я всё-таки решила, что бог есть на этом свете. Ничего другого я не могу сказать, Джек. Я ведь и впрямь могла умереть. От смерти меня отделил, возможно, самый слабенький, ничтожный, неслышный удар сердца. Который не позволил мне навечно закрыть глаз, который всё-таки заставил меня очнуться.
- Я выбралась наружу через мусоропровод, по колено в воняющих отбросах и всякой мерзости, и оказалась на заднем дворе больницы. На улице, несмотря на декабрь, было сравнительно тепло (особенно по сравнению с моргом!) и лил сильнейший дождь. Настоящий ливень. Его струи чуть не сбивали меня с ног. Темно было хоть глаз выколи. На небе сплошные тучи, ни звёздочки, ни месяца. На моё счастье дождь был без грозы. Иначе, думаю, меня бы могли увидеть в отблесках молний. А так я смогла убежать прочь, скрываясь за стеной ливня… Я пролезла между прутьев окружающей двор ограды, благодаря тому, что здорово исхудала, и стремглав, раня в кровь ступни, рванула куда глаза глядят, только бы подальше оттуда… Я добралась до городской окраины, затерялась на ближайшей улице, забилась в какую-то нору, спряталась от дождя под листами приваленного к стене дома кровельного железа и разрыдалась.
- Домой я так и не вернулась. Наверняка моё «отсутствие» обнаружили буквально на утро. И Аткинс, я так думаю, уж точно сложил два и два… А учитывая его связи, он наверняка попытался бы вернуть меня, пусть даже для этого и понадобилось бы вломиться в мой дом. Мне пришлось принять очень непростое решение, Джек. Я не могла вот так запросто заявиться домой, и сказать – здравствуйте, мама с папой! Они то, бедняжки, и так, должно быть, чуть с ума не сошли от горя. Даже боюсь представить, что им наплели мои бывшие хозяева, дабы объяснить моё исчезновение. Ну а уважаемого врача уж тем более никто бы не приклеил к этому делу. Я более чем уверена, что возле родительского дома первое время после моего побега постоянно дежурили подручные Аткинса. И гарантированно они сообщили купленным ими полицейским мои приметы.
- В общем, мне пришлось снова искать выход из положения, приспосабливаться к новой жизни. Мне пришлось прятаться и единственное место, глубже которого уже было не зарыться, оказалось самое дно нашего города. Я до того боялась и боюсь до сих пор, что вздрагиваю всякий раз при виде констебля. А вдруг это по мою душу? Вдруг меня продолжают разыскивать? Я-то слишком многое увидела и узнала. И могу выступить в суде против моих бывших хозяев. Конечно, моё слово мало бы что значило, но шумиху раздуть можно нешуточную. Потому как эти люди известны и уважаемы. А репутация в наше время значит чересчур много для таких как они. Да и доктору Аткинсу, сдаётся мне, совсем ни к чему лишние проблемы.
- Я спрошу Джейсона, - пообещал Джек. – Он должен знать, давали на тебя розыскную ориентировку или нет. Он важная шишка в Империал-Ярде, между прочим. Или я уже это говорил?
- Пустое, Джек! – взволновано отмахнулась Генриетта. – Официально меня разыскивали только мои родители, пойми. В этом я не сомневаюсь. Но я не думаю, что так же всё обстояло и со стороны Аткинса. Как бы тебе это не нравилось, но у него длинные руки и нужные знакомства. А в Ярде полно нечистых на руку фараонов. Если меня и ищет полиция, то о моей поимке будет сразу же сообщено Аткинсу. Меня даже на допрос не станут везти. Я сразу же окажусь в застенках Мерсифэйт!
Спунер неуверенно покачал головой:
- Генри, ты угробила на хрен год жизни… Ты не пыталась обратиться во Двор, и всё рассказать?
- Впоследствии я думала над этим. Но в первые недели после побега я просто едва дышала от страха. Нет, в полицию я не пойду. Кто мне даст гарантию, что я вообще выйду оттуда живой?
- В мире хватает уродов и всяких тварей, но немало и достойных, честных людей, - с чувством сказал Джек, вскинув лохматую голову. – Я не шутил, когда говорил о Джейсоне. Ты просто не знаешь этого человека! Например… Мы с тобой… Блин, ладно, один я, я не такой, как он! Джентри, он лучше всех, кого я знаю. Я-то что… Беспризорник и вор. И те люди, среди которых ты вынуждена жить, ничем не лучше и не хуже меня. Мы дно, Генри. Но неужели ты забыла, как жила до этого? Забыла, что существуют и другие люди?
- Джек, неужели ты не понял, что нет разницы? – с каменным лицом произнесла девушка. – Что здесь, - она указала пальцем вниз, затем вверх, - что там – все одинаковы. Грязь, порок, предательство и безумие царит на всех уровнях бытия. Джек, надо мной издевался уважаемый и известный человек из высшего общества! А ты, как ты выразился, жулик и бродяга, помогаешь мне, делясь последним, что у тебя есть! Богатые и властные люди играли со мной как с игрушкой, а вдовая, никому не известная старушка накормила супом и так смотрела на меня, словно я ей родная! О каких других людях ты говоришь?!
Генриетта спрятала лицо в ладонях и заплакала. Джек мигом прикусил язык, мысленно обругав себя последними словами. Плечи девушки тряслись, а с губ срывались судорожные всхлипы. Джек почувствовал себя неотёсанной дубиной. Он не знал, что делать и как себя вести. Попробовать обнять? А вдруг Генриетта опять не так его поймёт и ещё по морде зарядит? Но и делать вид, что ничего не происходит, тоже не годится!
- Эй, Генри, слушай… Не плачь, а? Я не хотел тебя обижать. Честное слово! Просто я зачастую болтаю слишком много. И бывает, сначала говорю, потом думаю. Не плачь, прошу!
- Всё нормально, - Генриетта вытерла покрасневший нос подолом кофточки и промокнула влажные глаза. – Прости, Джек. Не обращай внимания. Просто пойми, что я в замкнутом круге. Я не знаю, что мне делать. Я боюсь, как ни крути. Жизнь научила меня выживать, но порою это так непросто! Я начала жизнь падшей девки, рассудив, что уж среди шлюх я точно затеряюсь. Никто не будет искать приличную воспитанную девушку там, где я в итоге оказалась. По доброй воле пойти в жрицы любви, и зарабатывать на хлеб своим телом было с моей стороны неожиданным ходом. Вряд ли Аткинс даже представить себе мог, что у меня хватит на подобный шаг решимости. Уж не знаю, как и где он меня разыскивал, но уж точно не на городском дне. Столица большая, огромная и мне удалось затеряться. Но нет никакой гарантии, что меня не найдут.
- Знаешь, я ведь ни разу не была с мужчиной, пока не нырнула в этот омут. Моим первым клиентом был пожилой алхимик, который за час любовных утех превратил меня в златокудрую блондинку. Я тёмненькая, Джек. Почти брюнетка… Алхимик… Он так обрадовался, когда понял, что я девственница! Боже мой, я умирала от стыда, отвращения и боли, пока он дрыгался на мне, в то время как дома его ждала законная жена. Его дети были старше меня и не за горами были внуки. А мне-то было всего девятнадцать лет, и моим первым мужчиной оказался он!
- Но… Я так и не привыкла к этому. Каждый раз, когда ЭТО происходит, я сгораю от стыда. Каждый раз я умираю от ужаса и омерзения. К себе. К себе, Джек… Попробуй расслабиться, научись получать удовольствие, поначалу говорили мне мои новые опытные подруги, обслужившие не одну сотню клиентов. Но, в конце концов, даже они махнули на меня рукой. Я самая глупая и никчёмная шлюха в столице. Поэтому часто щеголяю синяками и хожу голодной. Так даже лучше. Чтобы теперь меня узнать, надо здорово постараться. Из тёмненькой пухляшки я превратилась в белобрысую худощавую шлюху. Единственное, что моя грудь никак не желает уменьшаться! Хохма!
Генриетта горько усмехнулась, избегая встречаться с мальчишкой взглядом. Затухающий огонь в печи изгибался, бросая на её осунувшееся лицо мечущиеся тени. Джек сидел на матраце, обхватив колени и молчал. Ему хотелось сказать так много, что он не знал с чего начать. Как обычно, его мысли неслись наперегонки, топча друг дружку. И Джек просто не решался открыть рот из боязни, что сморозит очередную глупость.
- Можно тебя обнять? – он поднял голову и поймал взгляд васильковых глаз. Генриетта не успела отвернуться и беспомощно улыбнулась.
- Глупый мальчишка, конечно можно.
Джек обнял её, как самую большую и хрупкую драгоценность в мире. Положил подбородок на плечо и зажмурился, вдыхая аромат девичьего пота и едва уловимый запах клубники. Ему показалось, что ничего приятнее этот букета и быть не может. Он обнимал Генриетту, и ему хотелось, чтобы это мгновение длилось вечность…