- -
- 100%
- +
Татьяне Краснопольской
Заволнуется море, если вечер ветреет.
Если вечер ветреет, не слыхать мандолин.
А когда вечер сонен, заходи, – и зареет
И зареет над морем голубой Вандэлин.
Вандэлин околдует, Вандэлин обогреет,
Обогреет живущих у студеных долин.
У студеных долин, где приют голубей,
Замиражится принц бирюзы голубей!
1910. Август
ПОЭМА МЕЖДУ СТРОК
1
Мечты мои всегда у моря -
Того, откуда я бежал,
Себя безвольем опозоря,
Боясь любви, как змейных жал…
Я помню: сумерки лиловы…
Да, север, сумерки и май…
Идем втроем, Их две. Как новы!
Как неисчерпанны! – познай!
Олесенное побережье
И повороты, и холмы…
Какая нега! фразы реже…
И нет ли нас? И есть ли мы?
Ах, я не знаю, не узнаю,
Как я не знал тогда, тогда!..
Но к северу, но к морю, к маю!-
Всегда не здесь, всегда туда!
Не от того, что здесь мне плохо:
Мне лучше, мне милее здесь,
Но не сдержать о прошлом вздоха,
И я, – так что ж? – я в прошлом весь…
2
Стояли в полночь у обрыва
Я, мой Перунчик и жена…
Как Эда Финского залива,
Светила бледная луна…
О той я думал. У рыбачьих
Хибарок, лодок и сетей
Сверкнули глаза два горячих,
Меня зовущих из ветвей…
Я вздрогнул, – я шагнул для спуска!
Смелей с уступа на уступ!
Звала батистовая блузка
И очерк тех, – вервэнных, – губ…
Но тихо мне жена сказала
С неизменившимся лицом:
“Пусть подождет дочь адмирала,
Не торопись, – мы все сойдем”…
Как можно было в силуэте
Среди деревьев, сверху вниз,
Узнать соперницу, – в ответе
Нуждается такой сюрприз…
3
Дни, лепестковые как розы!..
Вдыхали счастья впопыхах!..
…Елены Яковлевны слезы,
И мой перед слезами страх…
Забуду ли и вас, профессор,
Анатом, сводник и хитрец,
Ползун по скалам и повеса,
Рогатых жен родной отец?…
Забуду ли террасу с пивом,
Ваш разговор с моей женой,
И тут же фразу: “под обрывом”,
Закушенную ветчиной?…
Забуду ли и нашу шлюпку
И бурноволновый волан?
Скидаемую быстро юбку,
На пляже позы “под Дункан”?…
А после звука Берлиоза -
Ее призыв в ночных полях!..
…Елены Яковлевны слезы,
И мой перед слезами страх?…
1914. Август
Мыза Ивановка
ЯБЛОНЯ-СОМНАМБУЛА
Спит белая вешняя яблоня.
Ей любо, как девушке, грезить.
Что, в зеркале неба корабль луня,
Восходит тоскующий месяц.
Плывет над землею он алчною,
Во влажном скользит малахите.
Он дышит дыханием яблочным
И сердце ее он похитил.
О грезы! К нему вы зареяли…
Вас месяц приветливо встретил…
Вам знойно, – просите о веере,-
И жар вам овеерит ветер.
1910. Ноябрь
ИЗ ЦИКЛА “СИРИУС”
СОНЕТНЫИ ВАРИАНТ
О ты, звезда лазоревого льда,
Ты, Сириус сверкательно-кристальный,
Есть на тебе дворец, – он весь хрустальный!
Вокруг него серебрится вода;
Повсюду снег; но снег тот не печальный:
Лазурно-бел и бархатно-пушист;
Он вид всегда хранит первоначальный
И до сих пор, как в день созданья, чист.
Я покажу тому, чей взор лучист,
Все чудеса открытой мной планеты.
Вы слышите? – поют мои сонеты.
Ледяный стих серебрян и душист.
Лети, корабль, на Сириус, – туда,
В кольцо волшбы лазоревого льда!
1909. Декабрь
ВЕЧЕРОМ ЖАСМИНОВЫМ
Сонным вечером жасминовым, под лимонный плеск
луны,
Повстречалась ты мне, грешница, с белой лилией в
руке…
Я приплыл к очам души твоей по лунящейся реке…
Берега дремали хлебные – золотые галуны.
Распустила косу русую, – проскользнула в рожь коса
И скосила острым волосом звездоликий василек.
Улыбнулась, лепестковая, и завился мотылек -
Не улыбка ль воплощенная?… Загудело, как оса…
Сердце тихо очаровано… Сердце ранено чуть-чуть…
Захлебнулся ум в забвении… Вдалеке – виолончель…
Сонным вечером жасминовым сядь на лунную качель:
Будет с лилиями грешница и чарующая чудь…
1910. Март
ЭТО ТОЛЬКО В ЖАСМИН…
Это только в жасмин… Это только в сирень…
Проклинается город надрывно…
Заночеет бело, – и в простор деревень
Окрыляется сердце порывно…
И не хочется сна… И зачем ты один?…
Кто-то бродит в ничем… Что-то в ком-то…
Это только в сирень… Это только в жасмин…
Это только узоры экспромта…
1912. Весна
И ОНА УМЕРЛА МОЛОДОЙ…
Я хочу умереть молодой…
Мирра ЛохвицкаяИ она умерла молодой,
Как хотела всегда умереть!..
Там, где ива грустит над водой,
Там покоится ныне и впредь.
Как бывало, дыханьем согреть
Не удастся ей сумрак густой,
Молодою ждала умереть,
И она умерла молодой.
От проезжих дорог в стороне
Есть кладбище, на нем – островок,
И в гробу, как в дубовой броне,
Спит царица без слез, без тревог,
Спит и видит сквозь землю – насквозь -
Кто-то светлый склонился с мечтой
Над могилой и шепчет: “Сбылось,-
И она умерла молодой”.
Этот, грезой молящийся, – кто?
Он певал ли с почившей дуэт?
Сколько весен душой прожито?
Он поэт! Он поэт! Он поэт!
Лишь поэту она дорога,
Лишь поэту сияет звездой!
Мирра в старости зрила врага,-
И она умерла молодой.
1909. Май
НЕТ НИЧЕГО
Молодость кончилась как-то сразу.
Ночью увяла в саду сирень.
Я не влюбляюсь больше ни разу.
Даже лениться, лениться – лень!
Было когда-то все голубое:
Негодованье, порыв, тоска.
Было когда-то все молодое,
И безразличье – теперь, пока…
Но если “пока” – навек, без срока?
Удастся ль в “опять” претворить его?
Надеюсь безумно! хочу жестоко!
И нет ничего, как нет ничего!..
1914. Сентябрь
Мыэа Ивановка
ЗАГОРНОЙ…
В столице Грузии загорной,
Спускающейся по холмам
К реке неряшливо-проворной,
Есть милое моим мечтам.
Но тем странней мое влеченье
В те чуждые душе края,
Что никакого впечатления
От них не взял на север я.
И тем страннее для рассказа
Что не смутила ни на миг
Меня загадочность Кавказа
(Я Лермонтова не постиг)…
Однако в Грузии загорной
Есть милое моим мечтам:
Я вижу женщину, всю черной,
Кому я имени не дам.
Она стройна, мала и нервна,
Лицо бескровно, все – вопрос,
Оно трагически безгневно
И постоянно, как утес.
Уста умершей; уголками
Слегка опущены; сарказм
И чувственность – в извечной драме;
В глазах, – угрозье горлоспазм.
Не встретите на горных шпилях
Ее “с раздумьем на челе”:
Она всегда в автомобилях,
Она всегда навеселе!
Я не пойму – ты явь иль пена
Прибоя грёз моих, но ввек
Ты в памяти запечатленна,
Нечеловечий человек.
1918. Октябрь
СЕГОДНЯ НЕ ПРИДУ
Сегодня не приду; когда приду – не знаю…
Ее телеграмма“Сегодня не приду; когда приду – не знаю…”
Я радуюсь весне, сирени, солнцу, маю!
Я радуюсь тому, что вновь растет трава!
– Подайте мой мотор. Шоффэр, на Острова!
Пускай меня к тебе влечет неудержимо,
Мне хочется забыть, что я тобой любима,
Чтоб чувствовать острей весенний этот день,
Чтоб слаже тосковать…
– В сирень, шоффэр! в сирень!
Я так тебя люблю, что быть с тобою вместе
Порой мне тяжело: ты мне, своей невесте,
Так много счастья дал, собой меня впитав,
Что отдых от тебя среди цветов и трав…
Пощады мне, молю! Я требую пощады!
Я видеть не могу тебя и мне не надо…
– Нельзя ли по морю, шоффэр?… а на звезду?…
Чтоб только как-нибудь: “Сегодня не приду…”
1914. Июнь
Эст-Тойла
АМУЛЕТЫ
Звенели ландыши во мху,
Как серебристый колокольчик,
И белки в шубках на меху,
Сгибали хвостики в колечки.
О, красота пушистых кольчек!
О, белок шустрые сердечки!
И было красочно везде
В могучий, бравый полдень мая;
И птички трелили в гнезде,
Кричали утки, как китайцы,
И, хворост радостно ломая,
Легко попрыгивали зайцы.
Была весна, был май – сам сон!
Любилось пламенно, но строго…
Был пышнокудр еще Самсон!..
Коляска, тройка и бубенчик…
К тебе знакомая дорога…
О май! о белочка! о птенчик!
1910. Февраль
ВЕСЕННИЙ МАДРИГАЛ
В душистом белорозовом горошке
Играют две батистовые крошки.
Постукивают ножки по дорожке.
Показывает бонна детям рожки.
О, фрейлейн! Вы и пара ваших крошек -
Душистый белорозовый горошек.
1911. Май
СЕРДЦУ ДЕВЬЕМУ
Сонке
Она мне принесла гвоздику,
Застенчива и молода.
Люблю лесную землянику
В брильянтовые холода.
Рассказывала о концерте
И о столичном том и сем;
Но видел поле в девьем сердце,
Ручьи меж лилий и овсом.
Я знаю: вечером за книгой,
Она так ласково взгрустнет,
Как векше, сердцу скажет: “прыгай!”
И будет воль, и будет гнет…
С улыбкою, сомкнув ресницы,
Припомнит ольхи и родник,
И впишет четкие страницы
В благоуханный свой дневник.
1913
ЗАКЛИНАНИЕ
Татиане Краснопольской
На клумбе у меня фиалка
Все больше – больше с каждым днем.
Не опали ее огнем,
Пчела, летучая жужжалка.
Тебе ее да будет жалко,
Как мне тебя: мы все уснем.
1914. Май
Эст-Тойла
ОДНО ИЗ ДВУХ
Ты в жизнь вошла в колье жемчужном
Горда, сверкательна, строга.
Глаза, проникнутые южным,
Омраченные жемчуга.
И встреченному незнакомцу,
Который так безбрежно жил,
Ты поклонилась, точно солнцу,
И встречный близок стал и мил.
Сердца улыбно укачали
И утомились до зерна.
Но жемчугов твоей печали,
Как прежде, матовость черна.
Твой черный жемчуг целомудрен,
Невинна темная душа,
И девственный твой лик окудрен.
Ты отрицаньем хороша.
Ты ждешь со страстностью упорной
Иного встречного, когда
Зарозовеет жемчуг черный,
А нет – погаснет навсегда!
1913. Январь
ПЕСЕНКА ГОРНИЧНОЙ
Пошла бродить я по полю
И прислонилась к тополю…
Смотрю: а рядом перепел
Всю воду в луже перепил…
Смотрю, лягушек дюжина
На солнышке сконфуженно
Присела и не прыгает,
Ногами только дрыгает…
Залюбовалась пчелками
С взлохмаченными челками
И восхитилась осами
С расчесанными косами…
Глазами жадно-прыткими
Любуясь маргаритками,
Я собрала букетики
Себе и другу Петьке…
В лесу, у муравейника,
Связала я три веника
И поспешила вечером
Я на свиданьем с кучером…
1911. Июль
Дылицы
ПОЭЗА ТРЕХ ПРИНЦЕСС
Моя дежурная адъютантэсса,-
Принцесса Юния де Виантро,-
Вмолнилась в комнату бодрей экспресса,
И доложила мне, смеясь остро:
– Я к вам по поводу Торкватто Тассо…
В гареме паника. Грозит бойкот…
В негодованьи княжна Инстасса,
И к светозарному сама идет.
Мне даже некогда пригубить жало,
И взор сиреневый плеснуть в лазорь:
Бегу – мороженое из фиалок
Вам выльдить к празднику Лимонных Зорь…-
И фиолетовая, как черника,
Фигурка Юнии газелит в сад.
Дверь раскрывается, и Вероника
Уже готовится журчать доклад:
– Я к вам по поводу Торкватто Тассо…
В гареме паника. Грозит бойкот…
В негодовании княжна Инстасса,
И к светозарному сама идет.
Но-ах! мне некогда к Вам на колени.
“Кальвиль раздорная” среди принцесс:
Варить приходится ликер сирени
Для неисчерпываемых поэз.-
И точно ласточка в окно порхнула,
Слегка вервэною проколыхав…
Виолончелили от меццо-гула
В саду наструненные души трав.
И в этих отгулах рванулись двери,-
И изумительнейший гастроном,
Знаток изысканнейших эксцессерий,
Инстасса въехала на вороном.
– Мы, изучавшие Торкватто Тассо
По поведению, по твоему,-
Все перессорились… Но я, Инстасса,
Всех оправдаю я и всё пойму.
Утишу бешенство и шум базарный,
Всех жен разрозненных объединя,
Лишь ты, мечтанный мой, мой светозарный,
Впусти не в очередь к себе меня!
1915. Январь
ПИСЬМО-РОНДО
С курьерским, в пять, я радостно приеду
К тебе, Олег, и будешь ты опять
Встречать меня. Везу тебе победу
С курьерским, в пять.
Что хочешь, делай все со мной. Распять
Ты, может быть, свою захочешь Эду
За годы те, что нам пришлось страдать.
Простишь ли, нет – неважно мне. Но “Леду”
Изволь к пяти на станцию прислать:
Имей в виду, что буду я к обеду,
С курьерским, в пять.
1915. Январь
МЕТЁЛКА-САМОМЁЛКА
С утра ушел Ермолка
К елани по грибы.
Метелка-самомелка
В углу его избы.
Ермолкина светелка
Углами не красна.
Метелка-самомелка,
Изба тебе тесна!
Вдруг ощетинясь колко,-
Без цели, без пути,-
Метелка-самомелка
Пошла себе мести!
Окурок и иголку,
Опорки, самовар
Метелка-самомелка
Гребет, войдя в ковар.
Сгребает все без толка
В Ермолкиной избе
Метелка-самомелка
Смеется, знай себе.
Айда на двор! глядь, елка!
А там и целый лес…
Метелка-самомелка
Сильна, как Геркулес.
Как будто богомолка
В мужском монастыре,
Метелка-самомелка
Ширеет на дворе.
Глядь, мельня-мукомолка,-
И тотчас же мука
Метелкой-самомелкой
Взвита под облака.
Сметает рощи, волка,
Деревни, города.
Метелка-самомелка
Метением горда.
Такая уж весёлка:
На нивы, хоть мала,
Метелка-самомелка
Все реки намела!
Всё в кучу: слон и кролка!
Америка, Китай!
Метелка-самомелка
Мети себе, катай!
…Метелка-самомелка,
Где, бывшее Землей?…
Живи в веках, Ермолка,
Прославленный метлой!
1914. Июль
Мыза Ивановка
ПОЭЗА ДЕТСТВА МОЕГО И ОТРОЧЕСТВА
1
Когда еще мне было девять,
Как Кантэнак – стакана, строф
Искала крыльчатая лебедь,
Душа, вдыхая Петергоф.
У нас была большая дача,
В саду игрушечный котэдж,
Где я, всех взрослых озадача,
От неги вешней мог истечь.
Очарен Балтикою девной,
Оласкан шелестами дюн,
Уже я грезил королевной
И звоном скандинавских струн.
Я с первых весен был отрансен!
Я с первых весен был грезэр!
И золотом тисненный Гранстрэм -
Мечты галантный кавалер.
По волнам шли седые деды -
Не паруса ли каравелл? -
И отчего-то из “Рогнеды”
Мне чей-то девий голос пел…
И в шторм высокий тенор скальда
Его глушил – возвестник слав…
Шел на могильный холм Руальда
Но брынским дебрям Изяслав.
Мечты о детстве! вы счастливы!
Вы хаотичны, как восторг!
Вы упояете, как сливы,
Лисицы, зайчики без норк!
2
Но все-таки мне девять было,
И был игрушечный котэдж,
В котором – правда, это мило?-
От грез ребенок мог истечь…
В котэдже грезил я о Варе,
О смуглой сверстнице, о том,
Как раз у мамы в будуаре
Я повенчался с ней тайком.
Ну да, наш брак был озаконен,
Иначе в девять лет нельзя:
Коробкой тортной окоронен,
Поцеловал невесту я.
3
Прошло. Прошло с тех пор лет двадцать,
И золотым осенним днем
Случилось как-то мне скитаться
По кладбищу. Цвело кругом.
Пестрело. У Комиссаржевской
Благоухала тишина.
Вдруг крест с дощечкой, полной блеска
И еле слышимого плеска:
Варюша С. – Моя жена!
Я улыбнулся. Что же боле
Я сделать мог? Ушла – и пусть.
Смешно бы говорить о боли,
А грусть… всегда со мною грусть!
4
И все еще мне девять. Дача -
В столице дач. Сырой покров.
Туман, конечно. Это значит -
Опять все тот же Петергоф.
Сижу в котэдже. Ряд плетеных
Миньонных стульев. Я – в себе,
А предо мною два влюбленных
Наивных глаза. То – Бэбэ.
Бэбэ! Но надо же представить:
Моя соседка; молода,
Как я, но чуточку лукавит.
Однако, это не беда.
Мы с ней вдвоем за файв-о-клоком.
Она блондинка. Голос чист.
И на лице лазурнооком -
Улыбка, точно аметист.
Бэбэ печальна, но улыбит
Свое лицо, а глазы вниз.
Она молчит, а чай наш выпит,
И вскоре нас принудит мисс,
Подъехав в английской коляске,
С собою ехать в Монплезир,
Где франтам будет делать глазки,
А дети в неисходной ласке
Шептать: “но это ж… votre plaisire?…”
5
Череповец! пять лет я прожил
В твоем огрязненном снегу,
Где каждый реалист острожил,
Где было пьянство и разгул.
Что ни учитель – Передонов,
Что ни судеец – Хлестаков.
О, сколько муки, сколько стонов,
Наивно-жалобных листков!
Давно из памяти ты вытек,
Ничтожный город на Шексне,
И мой литературный выдвиг
Замедлен по твоей вине…
Тебя забвею. Вечно мокро
В твоих обельменных глазах,
Пускай грядущий мой биограф
Тебя разносит в пух и прах!
6
О, Суда! голубая Суда!
Ты, внучка Волги! дочь Шексны!
Как я хочу к тебе отсюда
В твои одебренные сны!
Осеверив свои стремленья,
Тебя с собой перекрылив
К тебе, река моя, – оленья
За твой стремительный извив.
Твой правый берег весь олесен,
На берегу лиловый дом,
Где возжигала столько песен
Певунья в тускло-золотом.
Я вновь желаю вас оперлить,
Река и дева, две сестры.
Ведь каждая из вас, как стерлядь:
Прозрачно-струйны и остры.
Теките в свет, душой поэта,
Вы, русла моего пера,
Сестра-мечта Елисавета
И Суда, греза и сестра!
Петербург
Декабрь. 1912
КОЛЬЕ РОНДО
Александру Толмачеву
1
В мимозах льна, под западные блики,
Окаменела нежно влюблена,
Ты над рекой, босая и в тунике,
В мимозах льна.
Ты от мечтаний чувственных больна.
И что-то есть младенческое в лике,
Но ты, ребенок, слабостью сильна
Ты ждешь его. И кличешь ты. И в клике
Такая страстность! Плоть закалена
В твоей мечте. Придет ли твой великий
В мимозы льна?
2
Окаменела, нежно влюблена
И вот стоишь, безмолвна, как Фенелла,
И над тобой взошедшая луна
Окаменела.
Твое лицо в луненьи побледнело
В томлении чарующего сна,
И стало все вокруг голубо-бело.
Возникнуть может в каждый миг страна,
Где чувственна душа, как наше тело.
Но что ж теперь в душе твоей? Она
Окаменела.
3
Ты над рекой, босая и в тунике,
И деешь чары с тихою тоской.
Но слышишь ли его призыво-крики
Ты над рекой?
Должно быть, нет: в лице твоем покой,
И лишь глаза восторженны и дики,
Твои глаза; колдунья под луной!
Воздвиг камыш свои из речки пики.
С какою страстью бешеной, с какой
Безумною мольбою к грёзомыке -
Ты над рекой!
4
В мимозах льна олуненные глазы
Призывят тщетно друга, и одна
Ты жжешь свои бесстыжие экстазы
В мимозах льна.
И облака в реке – то вид слона,
То кролика приемлют. Ухо фразы
Готово различить. Но – тишина.
И ткет луна сафировые газы,
Твоим призывом сладко пленена,
И в дущу льнут ее лучи-пролазы
В мимозах льна.
5
Ты от мечтаний чувственных больна,
От шорохов, намеков и касаний.
Лицо как бы увяло, и грустна
Ты от мечтаний.
Есть что-то мудро-лживое в тумане:
Как будто тот, но всмотришься – сосна
Чернеет на офлеренной поляне.
И снова ждешь. Душе твоей видна
Вселенная. Уже безгранны грани:
Но это ложь! И стала вдруг темна
Ты от мечтаний!
6
И что-то есть младенческое в лике,
В его очах расширенных. Чья весть
Застыла в них? И разум в знойном сдвиге
И что-то есть.
Что это? смерть? издевка? чья-то месть?
Невидимые тягостны вериги…
Куда-то мчаться, плыть, лететь и лезть!
К чему же жизнь, любовь, цветы и книги,
Раз некому вручить девичью честь,
Раз душу переехали квадриги
И что-то есть.
7
Но ты, ребенок, слабостью сильна,-
И вот твой голос тонок стал и звонок,
Как пред тобой бегущая волна:
Ведь ты – ребенок.
Но на форелях – розовых коронок
Тебе не счесть. Когда придет весна,
Не всколыхнут сиреневый просонок,
И в нем не счесть, хотя ты и ясна,
Спиральных чувств души своей! Бессонок!
Готовностью считать их – ты властна,
Но ты – ребенок…
8
Ты ждешь его. И кличешь ты. И в клике -
Триумф тщеты. И больше ничего.
Хотя он лик не выявит безликий,
Ты ждешь его.
И в ожиданьи явно торжество,
И нервные в глазах трепещут тики,
Но ты неумолимей оттого;
Раз ты пришла вкусить любви владыки
Своей мечты, безвестца своего,
Раз ты решила пасть среди брусники,-
Ты ждешь его!
9
Такая страстность. Плоть закалена.
Во мраке тела скрыта ясность.
Ты верою в мечту упоена:
Такая страстность.
Тебя не испугает безучастность
Пути к тебе не знающего. На
Лице твоем – решимость и опасность.
И верою своей потрясена,
Ты обезумела. И всюду – красность,
Где лунопаль была: тебе дана
Такая страстность.
10
В твоей мечте придет ли твой великий?
Ведь наяву он вечно в темноте.
Что ты безумна – верные улики
В твоей мечте.
И вот шаги. Вот тени. Кто вы, те?
Не эти вы! но тот, – единоликий,-
Он не придет, дитя, к твоей тщете!
Высовывают призраки языки,
И прячутся то в речке, то в кусте…
И сколько злобы в их нещадном зыке -
К твоей мечте.
ll
В мимозах льна – ах! – не цветут мимозы,
А только лен!.. Но, греза, ты вольна,
А потому – безумие и слезы
В мимозах льна.
Да осветится жизнь. Она тесна.
В оковах зла. И в безнадежьи прозы
Мечта на смерть всегда обречена.
Но я – поэт! И мне подвластны грозы,
И грозами душа моя полна.
Да превратятся в девушек стрекозы
В мимозах льна!
20 января 1915
Петроград
“ПЕРУНЧИК”
Петру Ларионову
Я хочу, чтобы знала Россия,
Как тебя, мой Перунчик, люблю,
Чтобы очи твои голубые
Осветляли улыбку мою!
В тихой Гатчине, в парке дворцовом,
У форелей, цветов и лисиц,
Ты живешь молодым, бестолковым,
Весь пронизанный трелями птиц.
Для тебя незаметно начальство,-
Ты свободен, восторжен и дик.
Жизнь в природе – пленительней вальса;
Утонувший в природе – велик.
Русокудрый, плечистый, громадный,
Весь лазоревый и золотой,
Ты какой-то особо отважный:
Полупьяный и полусвятой!..