- -
- 100%
- +
В середине прошлого века по городу пополз слух, что из бакинского зоопарка сбежал удав. Огромная змеюка доползла до Махачкалы и по уши влюбилась в прекрасную горожанку – несмотря на то, что ушей у змеи нет. А красотка, представьте себе, ответила взаимностью! Так они и живут на окраине, в поселке Талги, – удав крепко сжимает девушку в объятиях, а рядом стоят красноармейцы со штыками и кормят влюбленную парочку хлебом.
Весь город отправился взглянуть на это чудо. Шли пешком, ехали на машинах, крутили велосипедные педали… Толпа ползла, сама напоминая немыслимую влюбленную змею, и ничто не могло ее остановить – даже разочарованные вздохи тех, кто уже возвращался ни с чем. Каждый махачкалинец должен был дойти и всё увидеть своими глазами. Ни штрафы, ни взыскания за прогулы не могли сломить беспокойный и любопытный дух горожан. Благо их тщательному отбору способствовала сама история.
Будущие махачкалинцы приезжали на узкую полоску между Каспием и горой Тарки-Тау наплывами, словно волны, разбегающиеся от брошенных в человеческое море камней. Первый камень – Кавказская война. Город, названный при рождении Петровском, был основан в 1857 году по представлению князя Александра Барятинского, который два года спустя возьмет в плен Шамиля. Жителей в скромной крепости было мало, и только разнообразные льготы медленно заманивали сюда подданных доживающего последние годы шамхальства Тарковского. Впоследствии поэт Арсений Тарковский, отец знаменитого режиссера, охотно распространял миф о своем происхождении от местных шамхалов. Была даже легенда, будто во время его визита в Дагестан старый горец упал перед поэтом на колени, как перед своим царем.
В 1910-е годы сюда хлынули армяне и греки, спасавшиеся от резни в Оттоманской империи. Приезжие селились общинами, так что наряду с такими неромантичными улицами, как Грязная и Тюремная, возникли экзотически-восточные Армянская и Персидская. К тому времени Петровск был уже крепким городом с развитой промышленностью, чьи обитатели не только познакомились с коррупцией, но и научились использовать ее себе во благо. Легенда гласит, что изначально железную дорогу на Баку планировали провести возле гор, ближе к тогдашней столице Темир-Хан-Шуре, и только гигантская взятка от местных купцов исправила положение. Теперь пересвист поездов развлекает отдыхающих на пляже и посетителей прибрежных ресторанчиков.
В двадцатые годы на юг подались голодающие Поволжья, а во время Великой Отечественной город наполнился эвакуированными, многие из которых так и остались здесь на всю жизнь. После победы Махачкалу отстраивали пленные немцы. Они любили гулять в городском саду, громко стуча самодельной деревянной обувью. В свободное время бывшие солдаты вермахта мастерили игрушки и обменивали их у детей на сигареты.
14 мая 1970 года город пострадал от землетрясения. На помощь пришли строители со всего Советского Союза. Так в Махачкале появились микрорайон «Узбек-городок» и высоченная гостиница «Ленинград». Яркие буквы на ее крыше иногда перегорали, и электрикам приходилось быть бдительными: если надпись «Ленин рад» могла кому-то и понравиться, то за «Ленин гад» светила тюрьма. Говорят, что многие махачкалинцы восприняли природный катаклизм как веселое приключение. Была весна, дети из разрушенных домов допоздна играли на улицах, а молодежь в палаточных городках пела у костров под гитару. Что бы ни случилось, жизнь на Кавказе продолжается.
Самые большие круги по людскому морю побежали от падения Советского Союза. Колхозы разорялись, в горах началась безработица, не прекращающаяся и по сей день, так что десятки тысяч жителей аулов ринулись в столицу республики. Раньше в Махачкалу переезжало гораздо меньше необразованных молодых людей, и она успевала их переварить. Теперь улицы захлебываются от джигитов, гарцующих на «Ладах-Приорах» так, словно каждая поездка – это скачка, которую непременно надо выиграть, посрамив конкурентов. Удастся ли городу справиться с этим испытанием, пока неизвестно, но робкие перемены к лучшему обнадеживают. По крайней мере, теперь водители обычно тормозят не в десяти сантиметрах от пешехода, а в целом метре, а то и в двух.
Перестроечный ветер перемен затронул и творческих людей. В Дагестане появились новые ашуги – с электрогитарами и саксофонами. Когда Виктор Цой ковырял лопатой уголь в питерской котельной, его махачкалинские коллеги тоже были близки к пролетариату. В Булочно-кондитерском комбинате репетировали рок-группы, на заводе имени Гаджиева звучал джаз. А в 1990 году и вовсе случилось неслыханное. На филармонических афишах появилась надпись: «Поет Ян Гиллан». Лидер Deep Purple дал для ошалевших от радости махачкалинцев целых три концерта и был крайне удивлен, когда кумыки и аварцы, размахивая нарисованным на простыне британским флагом, подпевали ему на чистейшем инглише, пусть и с ядреным кавказским акцентом.
– Thank you all! – кричал он восторженной публике.
– Это тебе, брат, сэнк ю! – громыхнул над толпой бас неизвестного поклонника.
Сегодня Махачкала выглядит невиданным сочетанием несочетаемого. В ней уживаются барышни в хиджабах и барышни в мини-юбках, раболепие и правдоискательство, веселые пивнушки и рестораны без спиртного. По улицам ходят бородатые салафиты – и в то же время столица Дагестана выглядит заповедником, в котором чудом сохранились советские интеллигенты образца восьмидесятых с кухонными прокуренными разговорами о смысле жизни, бабах и Хайдеггере. Здесь даргинец и лезгин могут на Пасху сдвигать стаканы с криками «Лехаим!», закусывать водку салом и запивать ее святой водой. Эта противоречивость характеров, подчас дикая, навязчивая или смешная, но всегда брызжущая жизненными силами, и составляет секрет привлекательности странного города, не похожего ни на один другой город в мире. Не всякому он понравится, а иного способен даже напугать, но забыть махачкалинцев невозможно.
Кошки и собаки
«Чужих котов не бывает!» – уверены махачкалинцы. Иногда хозяева уезжают на неделю и оставляют пушистых любимцев добывать пропитание самостоятельно, с чем те справляются без особых проблем. Если вы поселились в городе на первом этаже, будьте уверены – вскоре через окно заявится целая бригада четвероногих рэкетиров и потребует долю от вашего обеда. А уж в прибрежных ресторанчиках деревья усыпаны ими, словно экзотическими фруктами. Кошек в Махачкале великое множество, самых разных размеров и пород. Думаю, что двуногих жителей эта огромная армия терпит только в качестве прислужников.
А вот собаки почему-то водятся в изобилии только возле местного СИЗО № 1 – видимо, у охранников к легавым и их собратьям особое отношение. Находится тюрьма неподалеку от маяка, на легендарной Горке (улицы Левина и Амирханова), которую еще недавно называли Скорпионьей. В ходу и название Анжи-арка – по имени средневекового города Анжи. Будучи в самом центре города, она выламывается из него по высоте и, кажется, даже немного выпадает в другое измерение. Здесь все странно, тревожно, немного не так, как надо. Недаром писатель Вацлав Михальский, с невероятной точностью описавший Махачкалу, вдруг ни с того ни с сего в повести «Семнадцать левых сапог» проложил по Горке несуществующий трамвайный маршрут. Может, и вправду заблудившийся трамвай стучит по рельсам где-то совсем рядом, в ловушке четвертого измерения, откуда в кошачий мир приходят собаки. И стоит его разглядеть, как таинственная Горка обретет законченность, которой ей так не хватает в обыденном царстве трех координат.
Махачкалинские рынки
Рынки столицы Дагестана сами похожи на Махачкалу в миниатюре. Входишь в распахнутые ворота, и тебе немедленно хочется сбежать из этого пахучего хаоса. Проведешь внутри полчаса – и уже тянет приходить сюда каждый день. Чего здесь только нет! Сочные ботлихские помидоры и яйца с двумя желтками, тляратинский темный овечий сыр и плотная кремовая сметана – божественно вкусная, но бьющая по печени, как заправский боксер. Покупатели почти не торгуются – самые экономные явились до шести утра, закупились по смешным ценам у оптовиков и уехали. Названия товаров с непременным указанием их родины звучат как музыка, на столах размашисто выведены фломастером имена продавцов. Улыбчивый мясник-салафит рубит огромным топором халяльную говядину, а за стеной две блондинки торгуют копченым салом. На прилавках все вроде бы по закону – но по первому намеку появляются браконьерский улов и самая экзотическая контрабанда. В такие моменты веришь коренным махачкалинцам, клянущимся, что на Втором рынке у ЦУМа, если постараться, можно купить все на свете – от акульих плавников до половых органов медведицы, которыми дагестанки привораживают мужчин, а если найти на Восточном базаре правильного деда, тот завтра же принесет любой агрегат с любого махачкалинского завода. Даже если этого наследника Хоттабыча и не существует, легенда о нем точнейшим образом отражает суть каждодневного волшебства махачкалинских рынков.
Рестораны
Много лет назад известный журнал опубликовал подборку того, что есть в Европе и чего никогда не будет в Москве. Среди прочего там упоминались кафе у дома, в которых все друг друга знают, а веселые повара запросто отпускают еду под обещание принести деньги завтра. Для Махачкалы недостижимая московская мечта – обыденная реальность. Здесь полно маленьких и непрезентабельных с виду кафешек, созданных бывшими жителями разных аулов для своих соседей, тоже перебравшихся в столицу республики. Балхарец обедает у балхарцев, согратлинец – у согратлинцев, и оба они не стесняются приводить в полутемный прокуренный зал даже самых избалованных гостей – ведь еда, сделанная своими для своих, обычно хороша.
«Секретов в нашей кухне нет, главное – делать с душой!» – хором утверждают поварихи таких заведений. Души у дагестанок широкие, как горные просторы, а вот на одну повариху с дипломом приходится батальон переучившихся бухгалтеров – именно эту профессию женщины осваивают по принципу «чтобы было». Впрочем, готовить девочки учатся сызмальства, а потому хинкал и чуду у них получаются отменно. Они не боятся пускать в дело крапиву и дикий лук халияр, а когда видишь на раскаленной сковороде чудесное превращение тонкого беркала сперва в пышущий жаром шар, а затем – обратно в пирог, улыбчивая стряпуха и вовсе кажется колдуньей. Пускай молодежь предпочитает родным чуду заморскую пиццу, а вместо дымящейся баранины все чаще заказывает модные суши, пугающие дедов почище шайтана. Есть еще в Дагестане вечные ценности, а потому уже десятки лет формула ресторанного успеха остается неизменной: водка, лезгинка и шашлыки.
Разрушить заветную триаду пытались многие. До 2013 года в Махачкале работала сеть салафитских кафе «Азбар», перед бородатыми и безусыми работниками которой о водке с лезгинкой и заикаться было неловко. Зато кормили там вкусно, не обсчитывали, а потому в эти кафешки ходили даже атеисты. Одновременно ресторатор Хизри Исмаилов решил при учать обеспеченных махачкалинцев к хорошему вину и пиву, без танцулек и неизбежных кабинок с занавесками, куда так любят прятаться дагестанцы в любом ресторане. Так появился элитный «Пиросмани» с накреби лучше, чем в Грузии. Конкурентов ему не было много лет, пока не появился впечатляющий роскошью ресторан-музей дагестанской кухни «Лермонтова, 6». Сейчас в Махачкале каждый найдет заведение по нраву – будь то сеть кофеен «З&М», хипстерское кафе-библиотека «Фетучини», королева шашлыков на заказ «Орота», поражающий аутентичной горской едой «Инт» или многочисленные семейные чудушные. Куда же без них.
Клубы и закрытые вечеринки
Со времен первого клуба «Ливерпуль», который открыл в начале нулевых битломан Георгий Гарунов, Махачкала породила бесчисленное множество подобных заведений. При всей разнородности у них есть одно общее свойство – они работают только для своих. Случайного человека либо не пустят на порог, либо он сам быстро поймет, что ему там не место. Денежный вопрос волнует владельцев во вторую очередь. Главное – это общество, причем далеко не всегда изысканное. Однажды владельцы глубоко убыточного клуба наняли кризис-менеджера. За пару месяцев тот сделал заведение прибыльным, вернул долги и… был с треском уволен. В чистом и аккуратном клубе, лишенном даже намека на прежнее раздолбайство, хозяевам стало неудобно напиваться и устраивать кутежи, а это для них было куда важнее бизнеса.
Пока любители буйного веселья проматывают легкие деньги в клубах с ценниками за разбитую мебель и выстрелы в потолок, интеллектуальная элита веселится по-своему. В подвальном кафе под многоэтажным зданием одного из государственных комитетов блондинка на высоких каблуках поет хиты тридцатилетней давности, под которые лихо отплясывают заслуженные учителя, редакторы крупных журналов и высокопоставленные чиновники.
Молодежь тем временем веселится в хипстерском «Доме 15» – историческом особняке, в котором когда-то жил Расул Гамзатов, и играет в «Мафию» в антикафе «Место». Здесь вместе пьют чай борцы и неформалы, зарождаются музыкальные группы и образуются семьи.
В Махачкале настолько большое и пестрое философское общество, что ему тесно в рамках отдельных зданий и запланированных встреч. Жаркие дискуссии выплескиваются из библиотеки имени Расула Гамзатова, в которой заседает кружок, на улицы города, где порой можно видеть бородатых личностей самого разбойничьего вида, дискутирующих о Деррида и Кропоткине. В художественных мастерских философские термины порой так мешаются с отборным матом, что кажутся особыми заклинаниями.
Пока философы до хрипоты спорят о трудах великих мыслителей, в самом центре города швеи, не отрываясь от иголок с нитками, слушают Вагнера и смотрят фильмы о Льве Толстом. Ведь в мастерской ведущего кавказского модельера мужской одежды Шамхала Алиханова в рабочее время разрешен только телеканал «Культура».
– С непривычки они жаловались, но потом втянулись, – рассказывает гордый хозяин. – Узнали, что Достоевский был азартным игроком, и сразу заинтересовались его жизнью. А там и Пушкин с Гоголем подоспели. Когда я был в отлучке, кто-то решил было переключить на другой канал, но все равно обратно на «Культуру» вернули. Так и всю нацию можно воспитать! Если захотеть.
В субботу до позднего вечера в расписную дверь под огромным орлом, сидящим на букве «Ш», заходят гости с полными пакетами еды. Известные журналисты и работники МЧС, мрачный художник, вернувшийся с очередной войны, и бард, сочиняющий песни на английском, – все собираются на знаменитые в узких кругах шамхальские шаббаты. Разношерстная компания пьет, поет и танцует среди выкроек, висящих удлинителей и утюгов, так что порой мастерская кажется сценой, на которой играется пьеса современного последователя Чехова.
Море
Море – самый старый обитатель здешних мест, ворчливый аксакал, которого махачкалинцы воспринимают как друга детства – его можно годами не навещать, но знать, что он где-то рядом, необходимо. А еще оно – неизменный кормилец, по-кавказски приберегающий лучшее для кунаков. Когда в советские времена в городе открылся рыбный магазин с гипсовыми осетрами и аквариумами, местные ходили в него как на экскурсию в океанариум: рыба и так у всех была. Приезжие, закупавшиеся черной икрой по грабительской цене 19 рублей за килограмм, вызывали у зевак суеверный ужас.
Городской пляж в Махачкале – это клуб, куда ходят всю жизнь. Даже зимой здесь бывает полно народу, а летом голопузый бомонд собирается с самого рассвета, так что в семь утра многие уже возвращаются домой. На пляже можно встретить кого угодно – от генерала до чемпиона мира по борьбе. Великими борцами, впрочем, в Дагестане мало кого удивишь и в самом захудалом ауле. Их легко опознать по оттопыренным ушам, похожим на разваренные пельмени. Говорят, желающих сойти за чемпиона так много, что в городе появилась контора, за небольшую плату аккуратно ломающая уши, причем в основном левые – чтоб было видно из окна машины. Зато атлетические торсы вполне натуральные, что одобрительно отмечают многие туристки. На центральном пляже занимаются спортом, заключают сделки, знакомятся, перемывают друг другу косточки… Только купаться большинство предпочитает в менее грязных местах.
В приморском парке возле Аварского музыкально-драматического театра (ул. Пушкина, 1), сделанного в форме гигантской сакли, раскинулся просторный сквер Сулеймана Стальского. Посреди него высится памятник старому ашугу, которого Горький назвал Гомером XX века. На его фоне обожают фотографироваться молодожены. Далеко не все радостные парочки знают, что под бронзовым бюстом скрыта могила поэта, наперекор воле жены захороненного прямо в центре города. Решение спорное, зато Сулейман Стальский до сих пор гостит на махачкалинских свадьбах и участвует в веселых селфи.
Возле сквера начинается Родопский бульвар – бывший городской сад, в котором так хорошо прогуливаться вечерами. Пересекающая его улица Леваневского ныряет под железную дорогу и выходит на перпендикулярный проезд, так что мчащуюся сбоку машину заметить решительно невозможно. В обычном скучном городе проблему бы решили банальным зеркалом. Но махачкалинцы ищут не легкие пути, а легкие деньги, и потому у выезда до глубокой ночи всегда кто-то дежурит, рассчитывая на небольшое вознаграждение за кивок, когда путь свободен. Сверкающий автомобиль бодро проносится мимо стайки мальчишек, водитель хлопает себя по карману и машет рукой: «Потом заплачу!» Юные бизнесмены снисходительно кивают – если клиент промедлит с оплатой, в следующий раз его ждут большие неприятности.
Площадь Ленина
В первом замужестве – площадь Сталина, в девичестве – Соборная, поскольку на ней стоял главный храм города – собор Александра Невского. Взрывали его долго и мучительно, а фундамент, по слухам, так и не смогли разобрать, поэтому сейчас на нем стоит здание правительства республики. До середины прошлого века на площади шумел рынок. Продавалось всё и вся. Соседний магазин этнических сувениров лишь для вида пестрел унцукульскими вазами и кубачинскими браслетами – истинная торговля разворачивалась под прилавком, где лежал дефицит. В 1998 году сторонники знаменитых братьев Хачилаевых захватили здание Госсовета, а год спустя здесь формировались отряды ополченцев – воевать с чеченскими террористами. Эта площадь видела многое, но особого упоминания стоит антисоветский пикет 25 января 1980 года. Преподаватель высшей математики политехнического института, писатель и публицист Вазиф Мейланов протестовал против преследования академика Сахарова. Делал он это всего семнадцать минут, а обошлось ему это в семь лет колонии строгого режима и два года ссылки. Но испытания не сломили упрямого дагестанца. В колонии Вазиф принципиально отказался работать, так что его долгое заключение состояло из отсидок в карцере, больницы и ШИЗО. Выйдя на свободу, он издавал газеты, возглавлял интеллектуальный клуб, а главное – бесконечно спорил со всеми, ухитряясь быть страшно неудобным и для коммунистов, и для либералов. С 2018 года на площадь упрямо выходит Муртазали Гасангусейнов, требуя наказания для убийц своих сыновей. Силовики застрелили молодых пастухов в горах Шамильского района, а потом попытались выдать их за террористов. Склонность к бескомпромиссному бунтарству до сих пор отличает самых ярких жителей города, а потому, если кого-то называют гордостью Махачкалы, наверняка найдется не меньше людей, считающих его же наиглавнейшим позором.
Город наш
В 2016 году власти захотели вырубить немалую часть старейшего парка города для строительства музея «Россия – моя история». Горожане возмутились. Произошло неслыханное: движение в защиту парка объединило, кажется, совершенно несовместимых людей – либералов и сталинистов, неверующих и салафитов. Параллельно с митингами работали юристы. В начале следующего года чиновники пошли на попятный. С тех пор движение «Город наш» добилось новых побед и в Махачкале, и в соседнем Каспийске – благодаря тому же сплаву гражданского активизма и грамотной работы адвокатов. Вслед за парком они отстояли памятник литератору Эффенди Капиеву, городской пляж, берег озера Ак-Гель… Его члены в других обстоятельствах могут враждовать, но неизменно объединяются, чтобы защитить свой город. Этому способствует дагестанская пресса – пожалуй, самая независимая в России. Даже некоторые государственные издания смело освещают протесты, а по профессионализму ведущие махачкалинские журналисты не уступают московским.
Бывшая главная улица
До революции улица Буйнакского, тогда носившая имя основателя города князя Барятинского, была в Петровске единственным очагом цивилизации. Здесь жили богачи, высились постоялый двор, гостиница и даже кинотеатр, а вокруг царила непролазная грязь. Сейчас в окрестностях стало получше, а вот бывшая аристократка, напротив, шагнула из князей в грязи – велика ирония истории!
В пору Гражданской войны власть в городе многократно переходила из рук в руки, побывав даже у английских и турецких интервентов. Это стоило жизни многим революционерам. В честь убитого комиссара Махача Дахадаева впоследствии назвали саму столицу Дагестана. Главную улицу города, а заодно и бывший областной центр Темир-Хан-Шуру переименовали в честь председателя ревкома, потомственного кумыкского дворянина Уллубия Буйнакского. До сих пор превосходно сохранился подвал, где он и его соратники провели ночь перед казнью. Думаю, они наверняка распевали революционные песни, чем необратимо изменили дух места – сейчас, как символ преемственности традиций, здесь шумит клуб караоке «Сиреневый туман».
Перед круглым Кумыкским театром (ул. Буйнакского, 10) стоит памятник первой дагестанской актрисе Барият Мурадовой. Она была сиротой и воспитывалась в семье дяди – известного музыканта, чье имя носит махачкалинская филармония. Со сцены Барият не сходила с раннего детства и до старости, не раз вызывая гнев ревнителей патриархальной нравственности. В нее даже стреляли во время представления, но упрямая женщина не сдалась и в конце концов заслужила почетное прозвище дагестанской Ермоловой. Памятник ей спроектировала родная дочь, ставшая известным скульптором.
Перед тем как обзавестись собственным зданием, тут располагался Русский драматический театр. Актеры жили рядом, в бараках. Здесь начинал карьеру Иннокентий Смоктуновский. Как актер он в Махачкале не прославился, зато вошел в городской фольклор благодаря неимоверной влюбчивости в актрис – как правило, замужних. За одной из них, Риммой Быковой, он зачастую подглядывал с дерева, растущего напротив ее окна. В конце концов его заметила (то ли на дереве, то ли на сцене) другая Римма – Маркова, которая и помогла будущему Гамлету перебраться из провинции в Москву.
Союз писателей Дагестана (ул. Буйнакского, 4) мудро разместили неподалеку от автоматов с дешевым вином и ресторана «Лезгинка», где буфетчики Фира и Миша отпускали работникам пера водку в кредит до получки. Ютилась обитель муз аккурат над кукольным театром. Здание было аварийным, и махачкалинцы опасались, что очередной спектакль ждет оглушительный провал – гнилые доски не выдержат, и великий Расул Гамзатов рухнет из своего кабинета прямо на сцену. Но похмельные писатели мужественно терпели все лишения – благо на улице Буйнакского они были как никогда близки к мечте любого творческого человека – свободе. Улица Свободы символично начиналась от здания университета (ул. Буйнакского, 11), шла мимо центральной площади с памятником Ленину и зданиями правительства, а в итоге приводила в тупик. Потом ее и вовсе переименовали, а писателей отослали подальше. Но свободолюбцы упорно продолжают вывешивать на своих домах таблички со старым названием – самые аккуратные во всей республике. Одна из них даже написана на английском, так что иностранные туристы обожают фотографироваться на махачкалинской Freedom Street.
Самое волшебное здание на улице Буйнакского, да и во всем городе, – дом номер 28. Скучные люди, копающиеся в архивных бумажках, говорят, что это – старое общежитие для рабочих. Но кому нужна такая история, если есть красивая легенда? А она гласит, что это здание построил в 1901 году персидский морской волк, капитан дальнего плавания. Он так любил море, что даже жилище свое сделал в форме корабля, с деревянными переборками, хлипкими трапами и крохотными оконцами под самой крышей, напоминающей длинную палубу. После революции незадачливый капитан вернулся в Иран, но его дом продолжил долгое плавание. Правда, теперь он больше напоминает не корабль, а ковчег, причем явно выламывающийся из трехмерного пространства. Снаружи он выглядит двухэтажным, но стоит войти, и вы увидите не то четыре, не то пять этажей, громоздящихся друг на друга, как на картинах Эшера. Но этого мало. Асимметричные «каюты» внутри тоже нередко поделены на уровни. Дети спят наверху, взрослые – внизу. Поэтому точное число ярусов установить решительно невозможно. Вдоль гладких боков ковчега наросли спасательные шлюпки-балконы, а в трубах ритмично хлюпает вода, из-за чего кажется, что утлое суденышко вот-вот захлестнут волны. Под стать кораблю и его матросы. По вечерам они сидят напротив дома на скамейке под надписью «Мусор не бросать! Штраф – совесть!», пьют чай и рассказывают удивительные истории – к примеру, как одна женщина сперва несколько месяцев выгоняла из своей квартиры незаконных жильцов, а когда это удалось, пожалела сердешных и еще дольше бегала по инстанциям, чтобы вернуть нерадивых юнг на корабль. За ковчегом на улице Буйнакского тянется шлейф домишек помельче, возле которых бродят кошки невероятной красоты, на его носу красуется полустертое слово «Сказка», а двери на втором этаже открываются в никуда. Но мы-то знаем – когда последнего человека оштрафуют на совесть и ему нечем будет платить, новый потоп смоет род людской с лица земли. Один лишь скрипучий ковчег персидского Ноя доплывет до высокой горы, из этой двери протянут трап на вершину, и разношерстные обитатели дома-корабля вновь заселят нашу грешную планету.