Живой Дагестан

Этот запрет, как и всякие ограничения, будил изобретательность. Чеченцы рассказывают, что в старину парень, желавший понравиться девушке, приближался к ней в танце вплотную и перекидывал папаху из руки в руку за спиной избранницы. Но стоило случайно коснуться партнерши, и его убивали оскорбленные родственники. Так юноша показывал, что готов рискнуть за красавицу жизнью. Существовал ли такой обычай в действительности, сложно судить, но чеченцы, аварцы и кумыки действительно порой обхватывали партнершу, не касаясь ее. А если девушка сама проводила рукой над головой парня, будто сбивая с него шапку, это считалось оскорблением и грозило тяжкими последствиями.

Впрочем, чтобы присмотреться к избраннице, необязательно было танцевать с ней самому.

– Парень понравившуюся девушку зовет только на завершающий танец, – рассказывает чеченка Хеда. – До того друзья по очереди выводят ее в круг, а он наблюдает. В лезгинке виден характер человека. Как ни сдерживайся, обязательно раскроешься и покажешь, насколько ты мягкая и скромная. Поэтому на девушке не женились, не увидев ее в танце. В молодости меня часто одергивали – я гордо вскидывала голову и двигалась так быстро, что мужчины угнаться не могли. Бывало, начинала скромно, но потом меня все равно уносило.

В лезгинке немало правил, подчас незаметных постороннему наблюдателю. У каждого народа они свои. Иногда порядок выхода пар контролируют распорядители. В других селах сохранился старинный обычай приглашать на круг с помощью предмета – палочки, цветка или даже конфетного фантика.

Нередко за танец положено платить. Иногда деньги дают распорядителю, но чаще, особенно в Южном Дагестане, девушка кружится с купюрами в руках. Танцующую невесту осыпают деньгами и могут прилепить тысячную прямо на лоб.

Если танцуют старики, молодежь во многих селениях почтительно стоит. Нередко юноша галантно приглашает на танец старушку, а тридцатилетняя красавица кружится в лезгинке с шестилетним мальчишкой. А уж когда танцплощадку занимают дети, утащить их оттуда непросто.

Несмотря на отсутствие физического контакта, лезгинка бывает слаженной и страстной, словно танго. Девушка скромно смотрит на уровень газырей, и парень указывает ей, куда двигаться, положением рук. А порой джигит даже в паре с партнершей больше работает на публику, превращая танец в буйную шутку или демонстрацию удали.

Такие вызывающе маскулинные, громкие танцы нравятся далеко не всем. Сознавая это, Рамзан Кадыров запретил чеченцам лезгинку в центре Грозного и в общественных местах за пределами республики. В то же время многие настроены благодушно:

– Раздражает лезгинка в Москве? Приезжайте сюда, станцуйте на махачкалинской площади калинку-малинку. Или гопак, – приглашал скульптор Сабир Гейбатов. – Когда-то ведь легализировали возмущавшую многих рок-культуру. Я тогда в Питере был, помню «Сайгон». Субкультура кавказской молодежи – тоже интересная стихия. Ее нужно использовать.

Можно сколь угодно спорить об уместности городской лезгинки за пределами Кавказа, но ее академическую версию любят во всем мире. Еще в пушкинские времена горский танец облекся в покровы романтизма и элегантно вступил в высший свет. Лезгинку танцуют персонажи «Руслана и Людмилы» Михаила Глинки и «Демона» Антона Рубинштейна (где она похожа на кавказский танец не больше, чем бобры из средневековых бестиариев на реальных бобров). После революции пришла эпоха танцевальных ансамблей. Их расцвет наступил в середине XX века – благодаря стараниям хореографов. Мало кто готов подолгу смотреть на простую сельскую пляску. Чтобы сделать ее зрелищной, специалисты убирали повторы, упорядочивали движения и даже заимствовали элементы из других танцев. Лезгинка расширяла свои границы – до сих пор в Азербайджане популярен танец гайтагы, перенятый в 1930-е годы у кайтагцев.

В 1958 году Танхо Израилов – хореограф, восемнадцать лет проработавший ассистентом у великого Игоря Моисеева, – основал махачкалинский ансамбль «Лезгинка», застолбив популярное название за Дагестаном. По легенде, впоследствии грузины предлагали за «торговую марку» чемоданы денег, но на это, конечно, никто не согласился. Сам Танхо был горским евреем, из-за чего антисемиты и поныне распространяют слухи, будто лезгинку придумали масоны для растления кавказцев.

Хореографы путешествовали по селам, собирая малоизученные танцы. Среди них наиболее известен Джамалутдин Муслимов – «человек-птица», знаменитый чудак, который продал дом и приданое жены ради покупки танцевальных костюмов. Этот собиратель фольклора сам стал фольклорным персонажем. В горах до сих пор вспоминают, как он приезжал в глухие аулы и заставлял стариков танцевать, чтобы узнать почти утраченные движения. В посвященном ему фильме этот щуплый усатый дед, подвижный как мальчик, прыгает в маске и скачет на игрушечном коне.

Но даже лучший балетмейстер бессилен без достойных артистов. Их в «Лезгинку» до сих пор подбирают, как гренадеров: помимо способностей, важны рост и фигура. Вредные привычки недопустимы – курильщик может потерять сознание прямо на сцене. Ведь труд профессионального танцора не легче, чем у шахтера в забое.

– Век артиста тяжел и короток. Двадцать, в лучшем случае двадцать пять лет, – сокрушается художественный руководитель ансамбля Зулумхан Хангереев. – Каждый день пять часов прыгаешь. На коленях накладки, но все равно суставы страдают. Отдышаться толком некогда. Две-три минуты на переодевание – и новый танец. Люди думают – танцуешь, кайфуешь, деньги получаешь, весь мир видел. Завидуют гастролям. Мы в Австралии дали за три месяца сто десять концертов. Спозаранку грузишься в автобус – и километров пятьсот до следующего города. Там перед выступлением, если успевали, сами еду готовили. А если нет – чай, разминка, подготовка и на сцену. В одиннадцать вечера селимся в мотеле, в пять утра – снова в путь. Когда я закончил танцевать, у меня были проблемы и с ногами, и с позвоночником. Кто не предан профессии, не выдерживает и уходит. Остаются лишь влюбленные в искусство.

Перед ансамблем стояла сложная задача – выбрать ярчайшие элементы танцев народов Дагестана, но сохранить взаимосвязь между ними, чтобы лезгинка не превращалась в набор трюков. Самые успешные танцы казались изначально народными и уходили со сцены в народ. А вот эксперименты со злободневными сюжетами часто заканчивались провалом. И немудрено: трудно представить красивый танец, посвященный кукурузоводам или охране складов. Любое новшество вызывало противоречивую реакцию. Одни критики ругали «Лезгинку» за склонность к трюкачеству, другие возражали, что цирковое искусство пронизывает всю культуру дагестанцев, обожающих ряженых и канатных плясунов. Газета «Ле Паризьен» восторженно писала о «прыжках и неправдоподобных вращениях, которые исполняются в ошеломляющих позициях». В то же время английский этнограф Роберт Ченсинер критиковал преувеличение и без того блестящих движений и форсирование темпа, нарушавшее традиционный ритм. Именитым ансамблям он предпочитал выступления детских коллективов. Но строже всего родной танец оценивают сами дагестанцы. Дотошные махачкалинские зрители ревностно всматриваются в мельчайшие детали костюма и спорят до хрипоты, уместно ли танцевать в бурках из плюша, а не из традиционного войлока. Поэтому Зулумхан Хангереев признается, что тяжелее всего ему давать концерты на родине. Зато если там новый танец принимают, значит, он в любой стране пойдет на ура.

Игорь Моисеев говорил, что танец – автопортрет народа. Неудивительно, что многочисленные кавказские лезгинки повторили судьбу своих наций. После веков изолированной жизни в горах они спустились на равнину, зачастили в банкетные залы и смешались между собой. Одни освоились в городском ритме, другие получили блестящее образование и ушли в академизм, заплатив за это отрывом от корней. И все равно на сельских праздниках гремят свои, родные танцы, и вручаются фантики, и запрет на прикосновения лишь разжигает страсть. Ничего, что на смену зурне пришли синтезаторы, а то и умца-умца из багажника «Приоры». Не беда, что гуляния в аулах все больше похожи на дискотеку, и даже почтенные старейшины не брезгуют медляками. Оставим неизменное кунсткамерам. Все живое развивается, и сейчас, в XXI веке, лезгинка продолжает жить. Ведь пока нация сознает себя, она выражает это в движении.

Годекан и родник. Танцующий Сизиф

Дюжий дагестанец в куртке с эмблемой борцовского клуба, шортах и кроссовках танцевал вальс с хрупкой балериной. Стайка девушек репетировала прыжки, неподалеку щебетала парочка влюбленных (оказавшихся на поверку мужем и женой), а парень в углу то делал стойку на голове, то принимался крутить фигуры брейк-данса.

Центром этого пестрого вихря был сам балетмейстер. Он не мог и минуты усидеть на стуле, словно тот был утыкан иголками. Юношам Муса Оздоев показывал мужские партии, девушек собственным примером учил элегантно запрокидывать голову, а тех, кто неправильно держал осанку, щедро награждал шлепками, не различая возраста и пола. Зрелище, обычное в Нью-Йорке или Москве, но непредставимое в сердце одной из мусульманских республик Кавказа. И это не вызывало ни малейшего протеста! Пускай местным танцорам далеко до Лопаткиной и Цискаридзе, но махачкалинский балет преображает жизни и распахивает новые горизонты не меньше, чем его титулованные собратья. Не это ли отличает подлинное искусство от подделки?

Вы не понаслышке знаете московский и питерский балет. Сейчас вы пытаетесь развить это искусство на Кавказе. Насколько вам удалось продвинуться?

До московского уровня нам еще далеко, но надо учитывать местную ментальность. Ребята в балет идут тяжело. А когда девушки выходят замуж, их на такую работу не пускают мужья. Повсюду сложности, нюансы. Вначале они стеснялись даже за руки браться. Я тогда работал с артистами ансамбля «Лезгинка». Один парень ко мне подошел и показывает на девушку: она танцевать не будет! Почему? Это моя невеста. А я в ответ: с тобой она может быть в паре? Он с радостью согласился.

Постоянно приходилось объяснять, что это не плотское желание, а искусство. Дуэт – тот же разговор. Взять партнершу за руку, поднять – все равно что сказать: «Дорогая моя, я тебя люблю и превозношу до небес». В этом нет ничего постыдного. Мы много спорили в труппе. С танцорами надо общаться, в общении мы растем.

Да, слово «балет» странно звучит в лексиконе народов Кавказа. Но взгляните на борцов вольного стиля. У них же спина обнаженная. Оштрафованного спортсмена ставят на колени, а другой сзади садится. Насколько интересней обнять за талию девушку! Где человек больше чувствует себя мужчиной? Они в шоке были, когда это осознали!

Во время уроков в колледже я и по спине, и по пятой точке запросто могу ударить. Это такая игра. Я говорю им: если вы втягиваете все, что нужно, работаем бесконтактно, а иначе я луплю, хоть и не сильно. Они соглашаются, им это интересно. Будь я в Перми, я бы иначе преподавал. На Урале учеников с детства тренируют, там от меня требовалось только показывать движения и вытаскивать эмоции. Здесь же все наоборот – эмоций в избытке, но не хватает школы и природных данных. Поэтому я сторонник индивидуальных решений.

В советские времена всюду насаждали одинаковые театры оперы и балета, одни и те же постановки делали. В Москве и Ленинграде уровень артистов был высок, там «Лебединое озеро» смотрелось. А на периферии то же самое выглядело жалко. Сейчас мы свободны – можно босиком на сцену выйти, в брюках, пиджаках. Чтобы танцевать классику, надо иметь идеальное тело, а для современной пластики достаточно и средних данных. Было бы нутро богатое. Теперь мы танцуем «Гамлета», «Ромео и Джульетту». Только костюмы делаем не совсем стандартные. Это логично – прототипы героев Шекспира тоже не ходили в трико. Просто на сцене танцоров старались обтянуть, чтобы фактура была видна.

Как вы попали в Дагестан?

Я перетанцевал во многих театрах: в Кишиневе, в Баку, во Владикавказе. На Урале был ведущим солистом «Балета Евгения Панфилова», затем организовал свой коллектив, Пермский театр камерного балета. У меня уже открывался музыкальный театр в Ростове, но тут Басаев со своими киборгами в Дагестан залез, началась Вторая Чеченская война. Тогда министр культуры Ростовской области отказался от моего приезда. Потому что я – ингуш. Я удивился: добро бы меня в драмтеатр приглашали, там хоть проповедовать можно. А какая связь между ваххабизмом и балетом? Вернулся в Ингушетию. Поработал, стал министром культуры. Но потом пришло новое руководство республики, все правительство отправилось в отставку, и остался я у разбитого корыта.

Тогда готовились к восьмидесятилетию Расула Гамзатова, и меня пригласили в Махачкалу поставить балет «Горянка». Его приняли на ура. Сам Гамзатов сказал: «В Мариинке этот балет был хорошим, но слишком европейским, рафинированным. Здесь же он – кавказский, соответствующий нашему характеру». Потом меня звали на разные проекты. Наконец, после постановки «Имама Шамиля» Мурада Кажлаева руководство республики пригласило меня переехать с семьей в Дагестан, создать здесь балетную труппу.

Вы изобразили имама Шамиля средствами неоднозначно воспринимаемого на Кавказ искусства. Никто не возмущался?

Еще до премьеры балета «Имам Шамиль» даже не радикалы, а обычные театралы вопили, что Оздоев одел святого человека в трико и заставляет балетные па делать. Хотя этого не было. На сдачу спектакля я пригласил историков – и после занавеса все они ко мне подошли, поздравили. Не ожидали, что можно так подать историю Кавказской войны. А с радикалами проблем не было. Жена все время говорила, что не так поймут, что надо быть осторожнее, но они ни разу ко мне в театр не пришли. Думаю, их прежде всего интересуют деньги, а что с нас взять?

На Кавказе балет непривычен, зато почти все танцуют лезгинку. Вам это помогает или, наоборот, мешает?

Лезгинка – рваная, резкая, пластичная. Мои ребята, знающие классику, отлично ее танцуют. Мне главный редактор журнала «Балет» Валерия Уральская сочувствовала. Говорила, что сложно соединить кавказский танец с балетом. А я обещал доказать, что они совместимы, и поставил «Ингушскую сюиту» в чисто национальном стиле. Сейчас бы она поняла, что я прав. Был период, когда утверждали, что модерн не подходит классикам, а теперь они его танцуют, и еще как! Балет и кавказский танец соединить сложнее, но тоже можно. Были бы желание и самоотдача.

Вы давно обосновались в Дагестане, получили здесь звание Народного артиста. В чем специфика работы в этой республике?

Дагестан словно веер. В Ингушетии нужно придумывать, копаться, героев искать, а здесь – раскрывай любую страницу и бери материал. Я лакский танец поставил – он сейчас на каждом концерте используется. Теперь это бренд лакцев. Раньше его по-простому танцевали, а я сделал с классическим уклоном, свое насочинял, появился синтез.

Здесь никто не указывает, что ставить. Полная свобода творчества. Но сам я – человек здоровых консервативных взглядов. Крайностям предпочитаю нравственность и традиции, продвигающие вперед. Мне претит искусство ниже пояса. Недавно режиссер в Сыктывкаре поставил «Гамлета». Так у него главный герой на красном рояле кое-какие действия совершает с девственницей Офелией. Куда это годится? Пиши сам пьесу с роялем и называй ее как-то иначе. У Гамлета в голове совсем другое творилось. Он был сосредоточен на мести.

Другие ведь тоже переиначивают. Гамлет в оригинале был среднего возраста и одышливый, а его обычно показывают эдаким воздушным принцем.

Внешность может не соответствовать, но суть надо сохранить!

Бывает современное прочтение…

Я не согласен. Если режиссер раздевает актеров, он бездарен. Можно то же самое показать иначе. В советском кино приходилось самому домысливать, и фильмы казались такого высокого качества! Я считаю, художник должен дать зрителю возможность проявить фантазию. Герои обнялись, выключили свет, а потом пошла следующая сцена. И пусть гадают, было или нет. Обнять – еще не значит отдаться. Я с девочками обнимаюсь – у меня в этом пошлости нет, они мне словно дочери. А если бы я наедине сидел с кем-то, общался, мы бы иначе говорили, иначе дотрагивались, может, без слов глазами бы говорили. В нынешних фильмах романтика – сугубо сексуальный, физический механизм. А где возвышенность, одухотворенность, чтобы меня это кино позвало совершить что-то доброе?

Я все либретто сам пишу. Возьмем «Франческу да Римини» Чайковского, на сюжет Данте. Я музыку оставил, но назвал ее «Поэт и муза». В оригинале муж-горбун убил за поцелуй жену и брата. Я убрал все это. Сделал музу, поэта и общество, которое его пинает. В финале он побеждает и ради музы остается жив. Я весь сюжет изменил. А мог бы взять Франческу и сделать ее сексуально озабоченной. Такое удалось разве что Матсу Эку с Жизелью, которую он превратил в девицу легкого поведения. Но там же не было Шекспира! Эк просто либретто поменял – и все. А спектакль в итоге получился очень хорошим. Даже если убрать известное название, все равно на него ходили бы люди.

Выходит, переиначивать можно, вопрос лишь в уровне таланта.

Таланта и бережного отношения к первоисточнику.

Вы говорите, что девушки покидают труппу, как только выходят замуж…

Не все. Некоторым супруги разрешают работать у нас. Есть балерины, которые уже родили и все равно продолжают танцевать. Все дело в интеллекте мужей, в том, чтобы они осознавали: жена не в борделе находится, а занимается искусством. Казусов не было никаких. Все десять лет, пока я здесь работаю, с нравственностью все в порядке.

А случается, что мужчинам жены запрещают танцевать в балете?

Такого не бывает. Иногда танцоры уходят в другие коллективы. Вначале мне это было обидно, а потом я понял – там больше платят. У меня душа разрывается от наших ставок. Я согласен, что спорт – это хорошо. Римляне говорили: в здоровом теле – здоровый дух. Тело мы создали, а где дух? Это – культура и искусство. Им нужно помогать так же, как спорту.

Ментальность на Кавказе такая, что очереди записываться в балет не стоят. Надо ценить тех, кто есть. Они у меня на трех-четырех работах сидят – не чтобы по Барселонам ездить, а чтобы одежду ребенку купить. В человеке должно быть достоинство, особенно в артисте. Ведь он – это лицо нации. Если актер обеспечен, он даже свое тело несет иначе, и люди берут с него пример. Когда я еще в училище занимался, нас по воскресеньям в Большой театр водили, и как-то раз мы оказались в одном лифте с Барышниковым. Вчетвером на него пялились, будто на девушку, ему даже неловко стало. Как элегантно он был одет! Сразу чувствовалось, что звезда. И мы хотели быть такими, как он.

Иногда я чувствую себя Сизифом. Готовишь танцора, он уходит, и все надо начинать сначала. Поневоле задумаешься: может, бросить это дело? Но остается надежда, что один из них тоже хореографом станет. Хореограф интересен, если он вложит в чью-то душу постановочное мастерство и у него появятся последователи. Это непросто. Махмуд Эсамбаев великим танцором был, но никого после себя не оставил. Если бы у нас не было такой текучки, я бы хотел создать свой стиль – кавказский балет, с национальными элементами, классикой и модерном. А пока работаем с тем, что есть. Ребята берут мой опыт, я – их максимализм. Хотя я и сам по состоянию души тридцатилетний. Когда ощущаешь себя старым, иссохшим, творчества не бывает.

Степной преферанс

– Салам, брат! Помощь нужна. К нам Миклухо-Маклай приехал. Надо его в карты взгреть хорошенько, как ты умеешь.

На окне фотостудии Владимира Уразакаева – список чемпионов Терекли-Мектеба по преферансу. Каждый первый четверг месяца лучшие ногайские картежники сражаются до поздней ночи в комбинате бытового обслуживания «Половецкая Луна». Такие названия в селе не редкость. Вдоль главной улицы выстроились торговые дома «Тамерлан» и «Золотая Орда». Ногайцы проносятся мимо них на «Приорах» с болтающейся под зеркалом тамгой – символом рода. Так их предки мчались на конях. Пускай чужеземные обычаи робко прокрадываются сюда вместе с японским ресторанчиком и магазином «Цветы их слабость». Потомки ордынцев вдавливают педаль газа и летят из селения в рябую степь. Был Терекли-Мектеб, крошечный очажок цивилизации, и нет его. Лишь пыль, сухие маки да серые колючки.

– Какие права, дорогой? В своей степи я имею полное право кататься без прав. Недавно ехали мы на рыбалку, и нас остановили гаишники. Не местные, с ними все на мази, а тарумовские. Совсем обнаглели. Я им говорю: «Через три часа мы вернемся. Тоже будем без прав, но еще и пьяные. Чтобы вашего духа к тому времени здесь не было!»

Мчит железный конь по степи мимо живых лошадей и темнолицых пастухов с раскосыми глазами, и не верится, что вокруг – Дагестан, страна гор. В Ногайском районе, самом большом и малолюдном в республике, только выжженная плоская земля, редкие оазисы и беспредельная вольница. То ли ковбойское ранчо вот-вот покажется на горизонте, то ли дым над вигвамами.

Длинноволосый фотограф Володя сам неотличим от индейца. Судя по рассказам о приключениях в советские времена, ему под семьдесят. Но круглое лицо не выражает ни эмоций, ни возраста. Сидеть бы ему, скрестив ноги, у костра и посасывать длинную трубку, а он фотографирует сельчан, играет в преферанс и живет в каморке за собственной студией. И так уже сорок лет.

С утра до вечера перед белым экраном рассаживаются юные ногайки нездешней, какой-то японской красоты, полицейские в форме, округлые чиновники. А возле кухни, она же спальная, – другая очередь, поменьше. Из приблудных кошек.

– Бери в холодильнике что хочешь. – Владимир, опираясь на палку, тяжело садится на стул. – В морозилке сало. Вкусное, подруга принесла. Я – тенгрианец. Поклоняюсь небу, как наши предки. Для меня запретов нет. Да и остальные не слишком зажаты. У нас ислам давно, и потому спокойный. Аварец если и выпьет водки, салом не закусит. Все потому, что горцы – неофиты. А ногайцы в мусульманстве – как у себя дома.

В углу – продавленная кровать, на стенах – немыслимое переплетение проводов без единого выключателя. Владимир давно мог приватизировать этот уголок, но раньше не было времени, а теперь уже не нужно. Да и зачем документы, если каждый клочок студии за десятилетия сросся с хозяином, ластится к нему, как верный пес, и сопротивляется чужакам?

– Однажды мне захотелось перемен. Решил я стать бичом. Бросил всё и уехал батрачить к луководам-арбузятникам. Через неделю другу срочно понадобились фото его картин для вступления в Союз художников СССР. А снимать некому. Нашел он меня в полях, притащил обратно. Так я и остался фотографом.

Сейчас портреты неугомонного друга в селе повсюду. Молодой седой ногаец с вислыми усами глядит со стен официозных кабинетов и модных кафе. Это – Сраждин Батыров, художник, хореограф и музыкант, собиравший фольклор своего народа от Астрахани до Крыма.

– Он мне рассказывал о каждой травинке в степи, каждой рыбе, каждом звере – и все на ногайском, – вспоминает Владимир. – Такой подвижник был! Называл себя странником, Эльгезером. Путешествовал без гроша, на попутках. Знал, что добрые люди повсюду.

На старых пожухших снимках классик – босой, безусый, в странных нарядах и браслетах. В юности Сраждин влюбился в Индию так, что выучил десятки ее танцев. Не ограничивая себя мужскими партиями, он облачался в сари и изображал девичью пляску, чем страшно смущал соседей. Когда Батыров увлекся историей ногайцев и создал ныне знаменитый фольклорный ансамбль «Айланай», проблем меньше не стало.

– Сраждин ездил по музеям, собирал танцы и костюмы со старинных литографий. Привозил варганы, а местные возмущались: «Мы что, чукчи?» Потом заказал для девушек ноздревые украшения – правда, в виде клипс. Такой переполох поднялся! Ишь чего надумал – вдевать в нос кольца, словно рабыням! Как ни объяснял он, что в старину это было привилегией знатных ногаек, танцовщицы их ненавидели и вскоре потеряли все до единого.

Неугомонный Сраждин боролся с советской историографией, вечно путавшей ногайцев с татарами. С худсоветами, доказывая, что нельзя изображать чабана посреди поля в бурке и с орденами, он туда в потрепанной фуфайке пойдет. С собственным раненым сердцем – его первую возлюбленную, поэтессу Кадрию Темирбулатову, убили и сожгли в 1978 году. Сердце Батырова и подвело – в сорок один год. Но желающие изменить мир в Терекли-Мектебе не перевелись до сих пор.

– Салам, дорогой! Заходи! К нам англичанин приехал. По-русски говорит как свой, но слухи распускает, будто мы, чурки степные, в преф играть не умеем. Давай-ка влепим ему хорошенький паровозик на мизере!

С каждым звонком мой визит обрастает новыми подробностями. Но картежники не спешат. Первым в гости приходит шестидесятилетний немец Рональд. Он уже десять лет живет в Ногайском районе. Владимир кличет друга Паганелем и взахлеб перечисляет его подвиги: то немец вывезет своих детей, Магомеда и Фатиму, в степь смотреть затмение, то построит сортир с тремя камерами для разных видов дерьма, то найдет на сельском кладбище дикие орхидеи. Рональд тоже уважает фотографа – в особенности потому, что тот, с детства хромой из-за полиомиелита, брезгует покупать инвалидность, как это делают совершенно здоровые соседи.