- -
- 100%
- +
– Владимир – почти что немец, – со значением говорит он. – Сам обеспечивает жен, детей, бывших жен детей…
В детстве будущий путешественник насмотрелся фильмов с Гойко Митичем и грезил индейцами. Повзрослев, он истратил тысячи марок на звонки в Америку в поисках легендарных сыновей Большой Медведицы и нашел их в резервации Пайн-Ридж. Едва получив разрешение от удивленной секретарши вождя, он помчался в Южную Дакоту.
– Индейцы похожи на своих лошадей, – вспоминает он, аккуратно нарезая толтырму – жирные колбаски с требухой. – Много не болтают, просто стоят и чувствуют друг друга. Задашь им вопрос – никто сразу не ответит. Там был индеец кри из Саскачевана, моего возраста и роста. Он взял меня с собой на солнечный танец. Сорок градусов жары, сотни людей, а из бледнолицых – только я и один голландец. Он жертвовал свою кровь. Это страшное дело! В полном сознании почти невозможное. Чтобы войти в транс, несколько дней не едят и не пьют. Тридцать избранных ложатся на песок. Жрец каменным ножом разрезает им грудь и продевает сквозь мясо ремни, которые потом привязывают к дереву. Затем они поднимаются и танцуют. Ремни символизируют лучи солнца, это бог племени. Задача – разорвать грудь и освободиться. Раньше те, кто не справился, умирали. Сейчас индейцы стали добрее. У голландца не хватало сил, так ему помогли. А я смотрел со стороны. Это – не моя религия. Следовать ритуалам, в которые не веришь, неправильно, и голландца я не одобряю. Ногайский район похож на ту резервацию. Климат, люди…
Детская мечта обходилась недешево. Лесничий по профессии, после объединения двух Германий Рональд ушел в бизнес – поставлял окна для московских бизнесменов. Благо русский язык он выучил еще в школе. А вот русские реалии девяностых усвоил слишком поздно: немец исправно платил столичным бандитам за крышу, но, когда дела у предприятия пошли в гору, те его выгнали. Вторая попытка – с банком «Менатеп» – вызвала интерес уже у немецких налоговиков. Рональду пожизненно запретили заниматься бизнесом в Германии. Он потерял всё – дом, жену, детей.
– Моя страна обвинила меня в отмывании мафиозных денег. Наверное, это правда. Других клиентов в то время в Москве для европейцев не было.
Тогда Рональд надумал переселиться в Россию и развивать международный конный туризм с местными индейцами – ногайцами и калмыками. На бумаге план выглядел отлично. Просторы огромные, конкурентов нет. Он продал машину, купил коня и отправился по степи из Элисты в Терекли-Мектеб. Путешественник упустил лишь самую малость – что в сотне километров отсюда идет война.
Рональд ночевал в кошарах, и дети из окрестных сел сбегались поглазеть на немца. Одного дотошного мальчугана особенно интересовало, спит ли он в каске, со шмайссером на пузе, или снимает их, ложась в кровать. Возле чеченской границы всадника с увесистыми сумками остановили полицейские.
– Их было десять, – вспоминает Рональд. – Сперва меня ударили кулаком, затем я лежал на полу и меня били ногами, а потом спросили, кто я и куда еду.
Конный туризм не задался, и немец решил переквалифицироваться в агрономы. Он увидел, что урожайность в Ногайском районе в пять раз меньше, чем в Германии. Рональд подсчитал, что с немецкими технологиями он заработает по два миллиона рублей в год с каждого гектара.
И к этому проекту он подошел с немецкой педантичностью. Съездил на год в Германию – обучаться капельному орошению. Арендовал землю. Обжился. После долгих поисков приемлемого пива махнул рукой и перешел на шампанское. Осталось получить российское гражданство или хотя бы вид на жительство. Но без проблем заветный паспорт давали разве что Жерару Депардье. Поразмыслив, Рональд решил жениться на ногайке.
Десять лет назад на въезде в Терекли-Мектеб стояла небольшая кафешка «У Гюльзары». Сейчас здесь добротная гостиница. Однако хозяйка, как прежде, шлепает по двору крепкими босыми ногами и варит клиентам в котлах плов и рыбу. Командировочных мало, но все останавливаются только здесь, ведь Гюльзара и с начальством дружит, и гостей не обижает. Только с одним посетителем у нее вышла размолвка, да и та давно:
– Стою я у крыльца, вдруг вижу – едет немец на коне. Прискакал, показывает на вывеску и спрашивает на ломаном русском: «Знаешь, кто это?» – «Я». А он покачал головой укоризненно: «Неправда. Это – лошадь».
Помимо романов об индейцах, начитанный Рональд любил киргизского писателя Чингиза Айтматова. Особенно ему запала в душу повесть про буланого иноходца «Прощай, Гульсары!».
С тех пор немец заходил в кафешку каждый день – пока Гюльзара не объяснила ему, что она – женщина простая. Дружить с ним готова, но замуж пойдет только за местного. А он здесь навсегда останется чужаком.
– И верно, чужак, – поддакнул коротко бритый ногаец, уписывавший плов за соседним столиком. – Взял в аренду нашу ногайскую землю в соседнем селе. Сад делать собрался. Обнес забором, обмотал проволокой. А деревенские издавна там овец гоняли. Нет чтоб ему с ними поладить. Он заноситься стал. Так ребята ему забор и разломали. Чтобы отарам не мешал. Пришлось ему уехать в Терекли-Мектеб.
– Хороший Рональд мужик, – вздохнула Гюльзара. – Я бы ему помогла, но он гордый. После того разговора даже не здоровается. И женился почти сразу. Оно и к лучшему. Жена и теща без него бы пропали. А я сама справляюсь, мне помощники не нужны. Это моя земля. Ногайцев по всему миру раскидало, в Турции их больше миллиона живет. А все же лучше нашей степи, нашей полыни, нашей пыли ничего нет. Любой ногаец тебе это скажет.
– Владимир, ты – культурный человек. Как ты терпишь такую жизнь? Здесь же феодальный строй! Я десять лет живу с ногайкой и знаю – она мыслит средневеково. Тут все против меня. Соседи злословят. Теща командует женой. Но хуже всего индюки. Летом всюду пыль, а у меня в огороде – оазис, капельное орошение. Так эти твари перелетают через забор и ломают побеги. Овощи их тянут как магнит, я не могу защищаться!
– Какой же ты протестант, – покачал головой фотограф, разливая водку по стаканам.
– Я коммунист! – возразил Рональд, но Владимир только отмахнулся:
– Все коммунисты – протестанты. У вас, немцев, это в крови, будь вы хоть трижды атеистами. Вечно пытаетесь переделать мир. Ну, за встречу.
Рональд сердито опрокинул рюмку, сморщился и закусил.
– Я вырос там, где люди стремились к лучшему. В ГДР у меня были государственные амбиции, а сейчас я вечно вчерашний. Наши братья с Запада пришли как оккупанты. Я погиб, мне пришлось уехать. Думал, Россия, моя большая любовь, поможет. Но и здесь нет цивилизации. Я привык работать, и меня за это не уважают. Никто не хочет трудиться, все хотят быть начальниками. А начальники здесь не работают. На это заместители есть. Спасти Россию может только немец. Но он слишком слабый, миленький, его зарежут.
Фотограф с аппетитом доел колбаску, раскурил новую сигарету и затянулся, щурясь от удовольствия.
– Как ты можешь быть довольным? – не унимался Рональд. – Ты не хуже меня понимаешь, что этот мир плох, но не хочешь его исправить. Я воюю со злом, избегаю его, а ты далеко не идешь, ты неподвижный!
Владимир отщипнул кусочек сыра, задумчиво прожевал и ответил:
– Это все забавы для протестантов. Мы, тенгрианцы, не изводим себя несовершенством мироздания. Вселенная большая, ее по красивым полочкам не расставишь. Хочешь перемен – измени себя.
– Но я могу быть полезен этому народу! Если мне дадут работать, я разбогатею. Тогда многие пойдут за мной, и всем станет лучше. А вместо этого я чищу огороды и воюю с индюками.
– Твоя беда в том, что ты всех учишь. С индейцами не получилось – взялся за ногайцев. Не жди, что мы станем такими же Рональдами. Всего сто лет назад мы в кибитках жили. И ушли от них подальше, чем нынешние немцы – от кайзеровской Германии. Никогда не строили – а теперь полюбили строительство. Наверстываем упущенное. Все тут будет как надо, всех мы догоним и все поймем. Ты только подожди. Лет эдак двести или триста.
Они еще спорили, но уже стемнело, и дом наполнялся картежниками. В центре фотостудии поставили столик, обтянутый сукном почти зеленого цвета. «Из пальто подруги», – загадочно пояснил Владимир, но в детали вдаваться не стал.
Вскоре сельский механик, а по совместительству – гений преферанса, скрестив на стуле босые ноги, яростно швырял карты на стол, любитель советовать – такие бывают на любой игре – подсаживался поочередно ко всем игрокам, а Володя невозмутимо курил сигарету за сигаретой.
– С кем вы играете? – картинно восклицал советчик после очередной победы механика. – Это ж куркуль, настоящий куркуль!
И тут же нашептывал сладострастно:
– Говори вслепую, в карты не смотри!
Механик то и дело переходил на ногайский. В длинных тирадах слышалось единственное понятное слово «кирдык». Со стены за нами задумчиво следили красивая черно-белая армянка, ногайская актриса в блестящей шапке и бледная Венера Милосская – в брежневские времена подруга из райкома раздобыла путевку на двоих и съездила с Володей во Францию: «Ходили по дегустационным подвалам провинции Шампань, дегустировали Moёt & Chandon, и все – по комсомольской линии!» Я хотел было уточнить, не от этой ли подруги осталась обивка на столике, но не стал.
– Кушай курдюк! От курдюка отрыжка приятная.
– Кто играет семь бубен…
– Я на мели сижу, а продавщица в кредит не дает. Что делать? Взял двигатель из гаража и сдал на металлолом. За полчаса пропил, зато хорошо стало…
Механик с гордостью оглядел нас и неожиданно чисто, по-детски рассмеялся. В открытую дверь заглянул шевелящийся сгусток тьмы. Оказался ежом, фыркнул и убежал в кусты.
И закатилась половецкая луна, и взошло солнце. Я стоял у дороги с поднятой рукой, качаясь на его жестоких лучах, как на веревках. Первой притормозила блестящая черная машина с большим начальником.
– Журналист? – подозрительно спросил он. – Как это вы пишете о ногайцах, не обратившись сперва в районную администрацию?
– Я же не про администраторов пишу, а про обычных людей.
– Что эти люди знают! – вздохнул начальник. – Они необъективны. Жалуются непонятно на что, радуются непонятно чему, иные и врать горазды, а пришлые журналисты слушают и публикуют потом чепуху. Вы понимаете, что из их болтовни объективной статьи не получится?
– Понимаю, – искренне ответил я. – Но мне интересна как раз эта необъективная жизнь. И правда их, и вранье. Как чабан на кошаре по утрам умывается пахтой прямо из-под сепаратора, как сельчане раз в месяц играют в преферанс…
– А это хорошо или плохо? – встревожился начальник.
Я на секунду запнулся. И выпалил со всей необъективностью пришлого журналиста:
– Я выиграл триста рублей. Значит, хорошо. Но могло быть гораздо лучше.
Кавказский блюз
Девушке Кате повезло – у нее сбылась американская мечта. Выбравшись из Москвы на учебу в Штаты, она вышла замуж за молодого антрополога Дейва из благополучной семьи врачей. Но судьбе присуще странное чувство юмора. После нескольких лет счастливой жизни муж внезапно сказал: «Дорогая, мы едем в Дагестан». В Чечне еще не закончилась война, и Катя едва ли желала превращаться из москвички в дагестанку, пусть даже и с пересадкой в Миннеаполисе. Но в каждой русской женщине есть немного от жены декабриста. Она вздохнула и поехала.
В Дагестане с любопытным Дейвом обошлись в лучших кавказских традициях – до отвала кормили мясом и обещаниями. Хотя прямого отказа не было, он вскоре понял, что аспирантура ДГУ ему не светит. Но Дейв к тому времени нашел другие университеты – бары и клубы. Пока Катя учила местных подростков английскому, а ее собственные дети осваивали кумыкский, Дейв свел дружбу с олигархом, жившим в пентхаусе на верхнем этаже собственного торгового центра. В пору, когда хмурые бородачи сжигали ларьки с алкоголем, он построил роскошный паб, в котором неприметные фээсбэшники запивали стейки бочковым «Гиннеcсом» – и никто не смел их тронуть. Американец мог угощаться там с утра до вечера, но в этом не было подлинного Кавказа. И Дейв продолжал поиски. Вскоре они привели его в просторный подвал без вывески. Там пили коньяк и читали стихи, а роковая блондинка пела грустные песни о давно ушедших временах. Случайных людей здесь не было, а если такие и приходили, то моментально исчезали после разговора с хозяином заведения – невысоким человеком с тихим голосом и почти незаметной улыбкой. Важную птицу в нем выдавал только костюм – дорогой и всегда идеально выглаженный. Говорят, однажды в чужом заведении на него напали два амбала, переломали ребра и полуживого выбросили на улицу. Он кое-как добрался до дома, сменил костюм на простую одежду, взял нож, вернулся и отправил одного обидчика в реанимацию, а другого – на тот свет. Всякий, кто рассказывал мне эту историю, непременно подчеркивал, что он переоделся, дабы не пачкать элегантный костюм. Правда это или нет, судить не берусь, но никогда этому человеку не приходилось повышать голос или повторять сказанное дважды. Поэтому в клубе конфликтов не случалось, было культурно и весело, а любители чего погорячее отправлялись на афтерпати в кафе «Пушкин» под лестницей местной библиотеки, где в воздухе витали кальянный дым и дух порока, который бы наверняка понравился молодому Александру Сергеичу.
Но Дейву и этого было мало. Как истинного сына своей страны, его манили самые отвязные клубы, скорее напоминавшие салуны Дикого Запада. Только там он был по-настоящему счастлив. Расставив ноги в остроносых ковбойских сапогах, Дейв листал меню, на первых страницах которого перечислялись штрафы за сломанные стулья и простреленный потолок. Здешним приятелям он представлялся как Дауд. Однажды, разговаривая с другом по «Cкайпу», он с гордостью обвел телефоном вокруг себя, за что немедленно поплатился. Некий хмурый тип с воплем: «Ты зачем меня сейчас снял?» – повалил его на пол и выхватил пистолет. Тут же на помощь бедолаге бросились два молодых дагестанца. Один закрыл его собой, другой схватил хмурого сзади и отобрал оружие. Пистолет оказался незаряженным, но это ничуть не уменьшило восхищения Дейва кавказцами, готовыми рискнуть собой ради незнакомого человека. В тот день он полюбил Дагестан навсегда.
Через шесть лет отважный антрополог попал в автокатастрофу и вернулся на родину, лечиться от перелома бедра и иллюзий. Катя последовала за ним обратно в американскую мечту, теперь еще более сладкую. Но я уверен – даже выздоровевший Дейв, променявший Кавказ на должность клерка в страховой компании, навсегда останется немного Даудом, искателем приключений. Недаром его нынешнего начальника зовут Уолтер Уайт.
А вот Махачкала изменилась. Бешеные салуны уходят в прошлое. Хмурые гопники давно переселились в соцсети и бичуют ночные клубы во славу Хабиба Нурмагомедова. Роскошный паб уже мало выделяется из сонма подобных ему ресторанчиков для элиты, которые по-кроличьи плодятся с каждым новым траншем дотаций бедной республике. Уникальным остается лишь подвальное кафе. Мы заходим туда субботним вечером и медленно цедим коньяк, вспоминая былые времена и далеких друзей, которые вряд ли вернутся. Роковая блондинка поет блюз, кружатся пары, а из тени на них с почти незаметной улыбкой смотрит хозяин заведения. Костюм его по-прежнему безупречен.
Три селения
Записываю балхарские песни в исполнении местных бабушек. Поют они первую, долгую и печальную.
– О чем поете?
– Про то, как любимый ушел на войну.
Поют следующую, еще более грустную.
– О чем эта песня?
– О том, как девушку увозят из отчего дома к будущему мужу.
– А веселые песни у вас есть?
– Есть одна.
– Про что же?
– Про то, как родители насильно выдают девушку замуж за нелюбимого.
* * *Однажды мы с водителем Али катали по Дагестану иностранных туристов. Машину остановил гаишник. И немудрено: 140 для моего друга – вполне нормальная скорость. Вызвал страж порядка его к себе и спрашивает:
– Кого везете?
– Американцев.
– А сами вы кто?
– Водитель, – ответил Али. И, по внезапному озарению, подмигнул.
– Понял, – кивнул гаишник, подмигнул в ответ и отдал честь. Про штраф больше и речи не было.
* * *В семьдесят с лишним лет остался один табасаранский дедушка без бабушки. Хотел сперва обзавестись подругой лет шестидесяти, да кто ж из них готов новый дом на себе нести. Хватит, пора уже отдыхать да внучек воспитывать. Долго искали родственники, и смогли ему найти только тридцатипятилетнюю разведенку с сыном. Дедушка ничего подобного не ожидал, но раз уж так все сложилось, пришлось соответствовать. За восемь лет жена родила ему троих детей. Он души в них не чает и, кажется, молодеет с каждым годом.
* * *Американо-немецкая экспедиция, снимавшая передачу для National Geographic Channel, планировалась на самом высоком уровне. Возможно, поэтому им и досталось больше всего от силовиков. Чечню и Северную Осетию мы отсняли с трудом, а в Дагестан и вовсе не попали.
Через две недели мне позвонил человек из Махачкалы, ранее требовавший на каждого из телевизионщиков целое досье.
– Кто вам помогал в селении Кубачи? – спросил он, едва поздоровавшись.
– Мы до него так и не доехали, – ответил я.
– И все же, кто вам там помогал?
– Никто! – прокричал я в трубку. – Благодаря вашим слаженным действиям мы вообще в Дагестан не попали!
– А у нас другие сведения, – холодно произнесла трубка. – Мы знаем, что съемочная группа была в Кубачи. Им там пособничал кто-то из местных. Мы его ищем.
Это был наш последний разговор. Так я и не узнал, нашли ли человека, помогавшего несуществующим телевизионщикам, и что ему за это было.
* * *Почти всю кавказскую поездку бывший советник министра финансов Голландии провел с серьезным выражением лица, подобающим видному государственному деятелю. Лишь утащив у солдата на гунибском блокпосту шлем и жезл, он просиял довольной улыбкой.
* * *– Чтобы вас пустили на территорию военной части, пишите заявку на имя командира.
– Хорошо. Тогда скажите имя командира и номер части.
– Не можем. Это – военная тайна.
– Как же я их узнаю?
– А вы погуглите.
* * *Разговаривают кавказец с голландцем:
– Правда ли, что в Голландии – сплошные геи, наркоманы и проститутки?
– Нет, и меня печалит, что российская пропаганда так изображает мою страну.
– А что пишут голландские газеты о Кавказе?
– Да уж, и наши ничуть не лучше…
* * *– В Дагестане множество искусств и ремесел, – щебетала учительница тем особым голоском, который якобы располагает к себе первоклассников. – Наш народ состоит из рукодельниц и садоводов, канатоходцев и поэтов. Никто не сидит без дела, каждому найдется занятие! Гончарное ремесло и ковроткачество, строительство и садоводство…
На стене за ее спиной, будто назойливая подсказка, красовался плакат с жирной надписью: «Экстремизм и терроризм».
– А еще все, абсолютно все жители республики любят ее руководителя. Вот хоть кого спросите.
Повисла неловкая пауза.
– На мой взгляд, есть руководители и получше, – отважно сказал худощавый преподаватель с усиками. Кажется, математик. – Например, Владимир Владимирович Путин.
– Его я тоже люблю! – не растерялась восторженная учительница. – Бывает же такое – женщина любит двух мужчин сразу.
* * *Далеко-далеко в горах Дагестана, на самом краешке зеленой долины, обрамленной белоснежными вершинами, есть три селения. В самом нижнем, Ихреке, живут рутульцы. Чтобы не ослабеть во время священного Рамадана, они лузгают семечки «СССР». Жителей следующего села, именуемого Нижним Катрухом, они называют пленными, поскольку, по преданию, там сотни лет назад поселился побежденный отряд персидского завоевателя Надир-шаха. Эти люди и вправду смуглее. Они говорят на азербайджанском, поклоняются Красной скале, а когда у них болят зубы, вбивают гвозди в священный дуб. В километре от Нижнего Катруха высится Верхний Катрух, где живут веселые носатые лакцы, а по тропинкам бродит несметное множество ослов и чемпионов мира по борьбе.
Три разноязыких селения уже обросли длинными вечерними тенями, когда я поднялся по узкой тропке наверх, к альпийским лугам. С крохотной поляны на высоком холме можно было одним взглядом окинуть всю долину – спешащих в селение косарей, роящихся пчел, крепких дедов на годекане. И, конечно же, на столь восхитительном месте я был не один. Задолго до меня туда поднялась стайка девушек. Они стояли на самом краю обрыва, и лица их выражали счастливую сосредоточенность. Когда я, затаив дыхание, приблизился, самая прекрасная из них обратила ко мне взор и сказала:
– Вот куда приходится забираться, чтобы нормально ловился вайфай.
* * *– Убийство чести – страшный обычай, – журналистка задумчиво скрестила руки на груди. – Только подумай: брат считает себя вправе отнять жизнь у сестры, отец – у дочери. Конечно, если я узнаю о таком, то сделаю все, чтобы предотвратить трагедию, а если уже поздно – чтобы убийца отправился в тюрьму. И все-таки…
Она помедлила и решительно закончила фразу:
– Если я сама совершу предосудительный поступок, и мой собственный отец решит меня убить, я восприму это как должное.
За ковчегом на улице буйнакского тянется шлейф домишек помельче, возле которых бродят кошки невероятной красоты, на носу дома-корабля красуется полустертое слово «сказка», а двери на втором этаже открываются вникуда.
Абсолютное большинство жителей республики – мусульмане, но ислам здесь так разнообразен, что разбираться в его течениях можно десятки лет. Помимо него в Дагестане есть иудаизм и христианство, сохранились реликты зороастризма и древних языческих обрядов.
Улица Свободы символично начиналась от здания университета, шла мимо центральной площади с памятником Ленину и зданиями правительства, а в итоге приводила в тупик.
Магалы, хаотичные бесформенные районы старого Дербента, – самая большая загадка города. В них непоправимо искажено не только время, но и пространство. В эти улочки, как в реку, нельзя войти дважды. Они меняются сразу за твоей спиной.
– Мы, дербентцы, – особый народ. Для нас Дербент – Единственный в мире город. Шахар, если по-нашему.
– Что за дети нынче пошли! Бабка собирается внучку отшлепать, а та ей судом грозит.