Дом напротив озера

Я думаю, что он это сделал, но я просто не могу этого доказать.

Тэйлор Свифт, «Нет тела, нет дела»

ПРОЛОГ

Озеро темнее гроба с закрытой крышкой.

Так говорила Марни, когда мы были детьми, и она постоянно пыталась меня напугать. Это преувеличение, будьте уверены. Но не сильное. Вода в озере Грин темная всегда, даже если сквозь нее пытается пробиться луч свет.

Гроб с треснувшей крышкой.

В воде вы можете видеть примерно на фут от поверхности, а далее она начинает мутнеть. Потом она становится чернильно-черной. А затем и вовсе погружается во мрак, как в могиле. Жутко становится, когда вы полностью погружены в воду, а мерцание света, исходящего сверху, резко контрастирует с черными глубинами внизу.

Когда мы были детьми, мы купались посреди этого озера, и Марни часто заставляла меня пересекать точку видимости, погружаясь в воду до тех пор, пока мои ступни не коснуться дна. Я пыталась проделать это много раз, но никогда у меня не получалось. Погрузившись в темноту, я всегда терялась, паниковала, оборачивалась, всплывала, когда думала, что иду вниз. Я выходила запыхавшаяся, сбитая с толку и слегка нервная из-за контрастов своего состояния над водой и под водой.

На поверхности был яркий день.

Под водой царила ночь.

На берегу у темной воды озера Грин стоят пять домов, стиль которых варьируется от уютного причудливого до явно современного. Летом, когда штат Зеленых гор предстает в полном великолепии, в каждом доме полно людей, потому что приехали друзья, родственники и гости; даже в сумраке вечера видно, что дома оживлены, потому что их окна светятся, словно маяки, сигнализирующие смотрящему с озера о безопасном пристанище. Через окна можно увидеть хорошо освещенные комнаты, наполненные людьми, которые едят и пьют, смеются и спорят, играют в игры и делятся секретами.

Но все меняется в межсезонье, когда в домах становится тихо, сначала в будни, а потом и в выходные. Не то чтобы они были пусты. Отнюдь нет. Осень манит людей в Вермонт не меньше, чем летом. Но настроение другое. Приглушенное. Торжественное. К середине октября кажется, что тьма озера залила берег и просочилась в сами дома, затуманив их свет.

Особенно это касается дома напротив озера.

Сделанный из стекла, стали и камня, он отражает холодную воду и серое осеннее небо, маскируя все то, что внутри. Когда горит свет, вы можете видеть дальше поверхности, но только до определенного предела. В этом отношении этот дом похож на озеро. Сколько бы вы ни вглядывались внутрь этого дома, что-то под поверхностью его всегда останется скрытым.

Я должна знать что.

И я вглядываюсь.

СЕЙЧАС

Я смотрю на детектива с противоположной стороны стола, передо мной стоит нетронутая кружка кофе. Поднимающийся от кофе пар словно обволакивает ее таинственностью тумана. Хотя этого и не требуется, чтобы напустить на нее таинственность. Вилма Энсон обладает невозмутимым спокойствием, которое редко ей изменяет. Даже в этот поздний час, промокшая от бури, она остается невозмутимой.

– Ты вообще смотрела за домом Ройсов сегодня вечером? – спросила она.

– Да, – отвечаю, нет смысла лгать.

– Видела ли что-нибудь необычное?

– Что-то странное, чего раньше никогда не видела? – переспрашиваю.

Вилма кивает.

– Да, именно это я имею в виду.

– Нет.

На этот раз я лгу. Я много чего видела этим вечером. Больше, чем мне хотелось бы увидеть.

– А что?

Порыв ветра хлещет дождем по французским окнам, ведущим на заднее крыльцо. Мы обе останавливаемся на мгновение, чтобы посмотреть, как капли ударяются о стекло. Шторм уже сильнее, чем предсказывал метеоролог по телевидению, и то, что он предсказывал, уже превзошло ожидания. Корневище урагана четвертой категории превратилось в тропический шторм, когда он бумерангом отклонился от глубин суши обратно в Северную Атлантику.

Редкость для середины октября.

Еще реже для восточного Вермонта.

– А то, что Тома Ройса можно считать пропавшим, – говорит Вилма.

Я отрываю взгляд от заляпанных дождем стеклянных дверей, чтобы удивленно взглянуть на Вилму. Она смотрит в ответ, невозмутимо, как всегда.

– Ты уверена? – спрашиваю.

– Я только что была там. Дом разблокирован. Его модная машина все еще стоит на подъездной дорожке. Внутри вроде ничего не пропало. Кроме него.

Я снова поворачиваюсь к французским окнам, как будто я смогу увидеть дом Ройсов, возвышающийся над противоположным берегом озера. Вместо этого все, что я могу разглядеть, – это воющая тьма и освещенная вспышками молнии поверхность воды, приведенная в движение безумным ветром.

– Думаешь, он сбежал?

– Его бумажник и ключи на кухонном столе, – говорит Вилма. – Тяжело бежать без денег или машины. Особенно в такую погоду. Так что я в этом сомневаюсь.

Я отмечаю ее выбор слов. Сомневается.

– Может быть, у него были помощники, – предположила я.

– Или, может быть, кто-то заставил его исчезнуть. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Мой рот приоткрывается от неожиданности.

– Думаешь, я замешана в этом?

– Ты вломилась в их дом.

– Я пробралась, – говорю я, надеясь, что это различие уменьшит преступность в глазах Вилмы. – И это не значит, что я что-то знаю о том, где сейчас Том.

Вилма молчит, надеясь, что я скажу больше и, возможно, оговорю себя. Проходят секунды. Минуты. Их отсчитывает тиканье напольных часов в гостиной, которые действуют как устойчивый ритм, сопровождающий песню бури. Вилма слушает его, по-видимому, не торопясь. Она чудо самообладания. Я подозреваю, что ее имя во многом связано с этим. Если шутки о Флинтстоунах и научат вас чему-нибудь, так это глубокому терпению.

– Слушай, – говорит Вилма спустя, кажется, целых три минуты. – Я знаю, что ты беспокоишься о Кэтрин Ройс. Я знаю, ты хочешь найти ее. Я тоже. Но я уже говорила тебе, что, взяв дело в свои руки, это тебе не поможет. Дай мне сделать свою работу, Кейси. Это наш лучший шанс вернуть Кэтрин живой. Так что, если ты знаешь что-нибудь о том, где находится ее муж, пожалуйста, скажи мне.

– Я понятия не имею, где может быть Том Ройс, – я наклоняюсь вперед, упираясь ладонями в стол, демонстрируя нетерпение. – Если не веришь мне, можешь обыскать дом.

Вилма обдумывает это. Впервые с тех пор, как мы сели, я чувствую, как ее мысли тикают так же ровно, как напольные часы.

– Я тебе верю, – наконец говорит она. – Пока. Но я могу передумать в любой момент.

Когда она уходит, я смотрю ей в след, стоя в дверном проеме, пока дождь, косо падающий на переднее крыльцо, хлещет на меня. На подъездной дорожке Вилма бежит обратно к своему седану без опознавательных знаков и садится за руль. Я машу ей рукой, когда она отъезжает от подъездной дорожки задним ходом, шлепает по луже, которой не было час назад, и уносится прочь.

Я закрываю входную дверь, стряхиваю с себя капли дождя и иду на кухню, где наливаю себе большую порцию бурбона. Этот новый поворот событий требует бодрости, которую кофе дать не может.

Снаружи еще один порыв ветра рикошетит в дом. Скрипят карнизы и мерцают огни.

Признаки того, что шторм усиливается.

Бокал бурбона у меня в руке; я поднимаюсь наверх, в первую спальню справа.

Он там такой же, каким я его оставила.

Растянулся на двухъярусной кровати.

Лодыжки и запястья привязаны к спинкам кровати.

Полотенце заткнуто ему в рот, чтобы получился импровизированный кляп.

Я убираю полотенце, сажусь на такую же кровать в другом конце комнаты и медленно делаю большой глоток бурбона.

– У нас мало времени, – говорю я. – А теперь расскажи мне, что ты сделал с Кэтрин.

ДО

Я вижу это краем глаза.

Нарушение водной глади.

Рябь.

Солнечный лучик.

Что-то поднимается из воды, затем снова уходит под воду.

Я наблюдала за озером мысленно отстраненно, что бывает, когда видишь что-то тысячу раз. Глядишь, но не совсем. Все видишь, но ни на что не реагируешь.

Бурбон может иметь к этому какое-то отношение.

Я на третьем стакане.

Может на четвертом.

Считать выпитые стаканы – еще одна вещь, которую я делаю машинально.

Но движение в воде теперь полностью привлекает мое внимание. Поднимаясь с кресла-качалки на нетвердых ногах после трех (или четырех) стаканов, я смотрю, как гладкая поверхность озера снова зашлась в залитых солнцем кругами.

Я прищуриваюсь, пытаясь сконцентрироваться после небольшого опьянения, чтобы увидеть, что это такое. Это бесполезно. Движение идет с самого центра озера – слишком далеко, чтобы ясно видеть.

Я покидаю заднее крыльцо дома у озера, захожу внутрь и шаркаю в тесный холл сразу за входной дверью. Там есть вешалка для одежды, спрятанная под анораками и дождевиками. Среди них бинокль в кожаном футляре, висящий на потрепанном ремешке, который не трогали больше года.

С биноклем в руке я возвращаюсь на заднее крыльцо и стою у перил, оглядывая озеро. Снова появляется рябь, и в эпицентре из воды появляется рука.

Бинокль падает на пол крыльца.

Я думаю: кто-то тонет.

Я думаю: надо спасти.

Я думаю: про Лена.

Последняя мысль – о моем муже, о том, как он умер в этой самой глубокой воде – побуждает меня к действию. Я отталкиваюсь от перил, от моего резкого движения задрожал лед в бокале для бурбона рядом с креслом-качалкой. Он слегка позвякивает, когда я покидаю крыльцо, сбегаю по ступенькам и прыгаю через несколько ярдов замшелой земли между домом и кромкой воды. Деревянный причал вздрагивает, когда я запрыгиваю на него, и продолжает трястись, пока я бегу к моторной лодке, пришвартованной у его конца. Я отвязываю лодку, вскакиваю в нее, хватаю весло и отталкиваюсь от причала.

Лодка на мгновение крутится, делая не очень изящный пируэт на поверхности воды, прежде чем я выпрямляю ее веслом. Как только лодка направилась к центру озера, я запускаю подвесной мотор рывком, от которого ноет рука. Пять секунд спустя лодка скользит по воде туда, где я в последний раз видела круговые движения, но теперь ничего не вижу.

Я начинаю надеяться, что то, что я видела, было просто рыбой, выпрыгнувшей из воды. Или гагара, ныряющая в нее. Или что солнце, отражение неба в озере и несколько стаканов бурбона заставили меня увидеть то, чего на самом деле не было.

Принять желаемое за действительность.

Но когда лодка приближается к середине озера, я замечаю что-то в воде.

Тело.

Покачивается на поверхности.

Неподвижное.

Я глушу двигатель и карабкаюсь к носу лодки, чтобы лучше видеть. Я не могу сказать, лежит ли человек лицом вверх или лицом вниз, жив он или мертв. Все, что я вижу, это тени вытянутых конечностей в воде и спутанные волосы, плавающие, как водоросли. Я представляю себе Лена в этом самом положении и кричу в сторону берега.

– Помогите! Кто-то тонет!

Слова эхом отражаются от огненных деревьев по обеим сторонам озера, и, вероятно, их никто не слышит. Середина октября, и озеро Грин, никогда не переполненное людьми, сейчас почти заброшено. Единственный постоянный житель – Эли, и его нет до вечера. Если кто-то и есть еще рядом, они не дают знать о своем присутствии.

Я сама по себе.

Я снова хватаю весло и начинаю грести к утопленнику. Я приближаюсь и вижу, что это женщина. Ее волосы длинные. Слитный купальник обнажает загорелую спину, длинные ноги, подтянутые руки. Она плывет, как коряга, мягко покачиваясь в кильватерной струе лодки.

Еще один образ Лена всплывает в моей памяти, когда я хватаюсь за якорь, привязанный к одному из бортов лодки. Якорь не тяжелый – всего двадцать фунтов, – но достаточно увесистый, чтобы лодку не дрейфовало. Я бросаю его в воду, веревка, прикрепленная к нему, шипит о борт лодки, когда опускается на дно озера.

Затем я хватаю спасательный жилет, спрятанный под одним из сидений, спотыкаюсь о борт лодки и падаю, держась за якорь. Я неловко вхожу в озеро. Это не похоже на грациозное пикирование. Скорее на боковой удар. Но холод воды отрезвляет меня, как пощечина. Чувства обострились, а тело жалит. Я засовываю спасательный жилет под левую руку и правой гребу к женщине.

Я хороший пловец, даже в полупьяном состоянии. Я выросла на озере Грин и провела много летних дней больше в воде, чем на суше. И хотя прошло уже четырнадцать месяцев с тех пор, как я последний раз погружалась в озеро, вода мне так же знакома, как моя собственная постель. Бодрящая своей прохладой даже в самые жаркие дни и кристально чистая всего на мгновение, прежде чем наступает темнота.

Я плескаю воду в плывущую женщину, в ожидании каких-либо признаков жизни.

Нет ответа.

Ни движения рук, ни ног, ни медленного поворота головы.

Одна только мысль эхом отзывается в моей голове, когда я приближаюсь к ней. Отчасти мольба, отчасти молитва.

Пожалуйста, не умирай. Пожалуйста, пожалуйста, живи.

Но когда я надеваю ей на шею спасательный жилет и переворачиваю ее, она не выглядит живой. В объятиях спасательного жилета и с запрокинутой к небу головой она все больше похожа на труп. Закрытые глаза. Синие губы. Холодная кожа. Я соединяю лямки внизу спасательного жилета, затягивая его вокруг нее, и хлопаю ладонью по ее груди.

Сердцебиения нет.

Твою ж мать!

Я хочу снова позвать на помощь, но я слишком запыхалась, чтобы произнести хоть слово. Даже у сильных пловцов есть свои пределы, и я достигаю своего. Усталость накатывает на меня, как прилив, и я знаю, что еще несколько минут гребли на месте, цепляясь за возможно и вероятно мертвую женщину, и я стану такой же, как она.

Я обнимаю ее за талию одной рукой, а другой начинаю грести обратно к лодке. Я понятия не имею, что делать, когда доберусь до нее. Зацепиться за борт, наверное. Держаться крепче, и также держась за вероятно и определенно мертвую женщину, и надеяться, что у меня восстановится дыхание, чтобы снова закричать.

И что на этот раз кто-то меня все же услышит.

Однако сейчас моя главная забота – вернуться на лодку. Я не догадалась захватить спасательный жилет и себе, и теперь мои броски замедляются, а сердце колотится, и я больше не чувствую своих ног, хотя я думаю, что они все еще двигаются под водой. А вода такая холодная, и я так устала. Настолько страшно, невыносимо устала, что на мгновение я подумываю взять спасательный жилет женщины и позволить ей дрейфовать в глубине.

Срабатывает инстинкт самосохранения.

Я не смогу спасти ее, если не спасу сначала себя, и, возможно, ее уже невозможно спасти. Но потом я снова думаю о Лене, который помер уже больше года назад, его скрюченное тело нашли на берегу этого же самого озера. Я не могу допустить, чтобы с этой женщиной случилось то же самое.

Так что я продолжаю грести одной рукой, а другой держать и вести за собой то, что, как я теперь уверена, является трупом. Я продолжаю плыть, пока лодка не приближается и не оказывается на расстоянии в десяти футах от меня.

Потом девяти.

Потом восьми.

Тело женщины рядом со мной внезапно содрогается. Шокирующий толчок. На этот раз я отпускаю ее, моя рука от удивления отдергивается.

Глаза женщины отрываются.

Она вдруг закашлялась. Ее кашель длинный, громкий, булькающий. Струя воды идет у нее изо рта и стекает по подбородку, а сопливая слизь течет от левой ноздри к щеке. Она вытирается и смотрит на меня в замешательстве, задыхаясь и в ужасе.

– Что сейчас произошло?

– Не волнуйся, – говорю я, вспоминая ее синие губы, ледяную кожу, ее абсолютную, нервирующую неподвижность. – Но я думаю, что ты чуть не утонула.

Никто из нас больше не произносит и слова, пока мы обе не оказались в лодке. У меня не было времени говорить, пока я карабкалась вверх по борту и не плюхнулась на дно лодки, как только что пойманная рыба. Вытянуть женщину на борт было еще труднее, она была бессильна. С моей стороны потребовалось немало усилий, чтобы она оказалась в лодке. В итоге я была слишком измотана, чтобы двигаться и тем более что-то говорить.

Но теперь, после нескольких минут тяжелой отдышки, мы сидим напротив друг друга, лицом к лицу, потрясенные всей этой ситуацией.

– Вы сказали, что я чуть не утонула, – не выдержала женщина и нарушила молчание.

Она завернута в клетчатое одеяло, которое я нашла под одним из сидений лодки, поэтому похожа на котенка, спасенного из сливной канализации. Избитого, уязвимого и благодарного.

– Да, – говорю я, выжимая воду из фланелевой рубашки. Из-за того, что на борту только одно одеяло, я остаюсь промокшей и замерзшей. Я не возражаю. Я же не тот, кто нуждался в спасении.

– Честно говоря, я даже подумала, что ты уже мертва, – продолжаю.

Под одеялом женщина вздрагивает.

– Боже мой.

– Но я была неправа, – добавляю, пытаясь смягчить ее очевидный шок. – Но поразительно. Ты вернулась к жизни сама. Я ничего не делала.

Женщина ерзает на своем месте, обнажая яркий купальник под одеялом. Тропическая расцветка. Это так неуместно для осени в Вермонте, что я задаюсь вопросом, как она вообще здесь оказалась. Если бы она сказала мне, что инопланетяне перебросили ее на озеро Грин с пляжа с белым песком на Сейшельских островах, я бы почти поверила.

– Тем не менее, я уверена, что умерла бы, если бы ты не спасла меня, – говорит она. – Так что спасибо, что пришла мне на помощь. Я должна была сказать это раньше. Ну, сразу.

Я отвечаю скромным пожатием плечами.

– Я не в обиде.

Женщина смеется и в процессе оживает, стирая все следы человека, которого я нашла плавающим в воде. Цвет вернулся к ее лицу – персиковый румянец, который подчеркивает ее высокие скулы, пухлые губы, карандашные брови. Ее серо-зеленые глаза большие и выразительные, а нос слегка изогнут – недостаток, который выглядит очаровательно на фоне всего этого совершенства. Она великолепна, даже съежившись под одеялом, вымокшая до нитки.

Она ловит мой взгляд и говорит:

– Кстати, я Кэтрин.

Только тогда я понимаю, что знаю эту женщину. Не лично. Мы никогда не встречались, насколько я помню. Но я все равно узнаю ее.

Кэтрин Ройс.

Бывшая супермодель.

Действующий меценат.

Ее муж – хозяин дома прямо за озером. В прошлый раз, когда я была здесь, дом пустовал, но потом его продали за пять миллионов долларов. Когда дом был продан зимой, он попал в заголовки газет не только из-за того, кто купил этот дом, но и из-за того, где он находился.

Озеро Грин.

Вермонтское убежище примы музыкального театра Лолли Флетчер.

И место, где трагически утонул муж проблемной актрисы Кейси Флетчер.

Не в первый раз эти прилагательные используются для описания моей матери и меня. Их употребляли так часто, что они вполне стали нашими ярлыками. Любимая Лолли Флетчер и проблемная Кейси Флетчер. Дуэт матери и дочери на века.

– Я Кейси, – говорю я.

– О, я знаю, – говорит Кэтрин. – Том – это мой муж – и я собирались зайти и поздороваться, когда мы приехали прошлой ночью. Мы оба большие ваши фанаты.

– Как ты узнала, что я здесь?

– По свету в окошке, – ответила Кэтрин, указывая на дом у озера, который принадлежал моей семье из поколения в поколение.

Этот дом не самый большой на озере Грин (мой новый дом гораздо больше), но зато он самый старый. Построенный моим прапрадедом в 1878 году, он ремонтировался и расширялся примерно каждые пятьдесят лет. С воды дом у озера выглядит прекрасно. Расположенный близко к берегу, высокий и прочный за подпорной стеной из горного камня, он почти пародия на причудливость Новой Англии. Два белоснежных этажа с фронтонами, решетками и пряничной отделкой. Половина дома проходит параллельно кромке воды, так близко, что закругленная веранда практически нависает над самим озером.

Вот где я сидела сегодня днем, когда впервые увидела Кэтрин, плывущую в воде.

И где я сидела прошлой ночью, когда была слишком пьяна, чтобы заметить прибытие знаменитой пары, которая теперь владеет домом прямо через озеро.

Другая половина моего семейного дома у озера отодвинута примерно на десять ярдов, образуя небольшой внутренний дворик. Высоко над ним, на верхнем этаже дома, ряд высоких окон обеспечивает убийственный вид из главной спальни. Прямо сейчас, в полдень, окна скрыты в тени высоких сосен. Но ночью, я подозреваю, свет из главной спальни такой же яркий, как маяк.

– Все лето здесь было темно, – говорит Кэтрин. – Когда вчера ночью мы с Томом заметили огни, мы решили, что это ты.

Она тактично умалчивает, почему они с мужем решили, что это я, а не, скажем, моя мать.

Я знаю, что они знают мою историю.

Все знают.

Единственный намек, который Кэтрин делает на мои недавние неприятности – это обеспокоенный вид:

– Как ты, кстати? Тяжело то, через что ты проходишь. Приходится со всем этим справляться.

Она наклоняется вперед и касается моего колена – удивительно интимный жест для кого-то, кого я только что встретила, даже принимая во внимание тот факт, что я, вероятно, спасла ей жизнь.

– У меня все отлично, – говорю я, потому что если бы я признала правду, мне пришлось бы говорить обо всем этом, используя выражение Кэтрин.

Я еще не готова к этому, хотя прошло уже больше года. Часть меня думает, что я никогда не буду готова.

– Это здорово, – говорит Кэтрин, и ее улыбка сияет, как солнечный луч. – Я чувствую себя плохо из-за того, что чуть не нарушила твой покой, ну, знаешь, чуть не утонув.

– Если тебя это утешит, это произвело чертовски неприятное первое впечатление.

Она смеется. Слава Богу. Одни описывают мое чувство юмора как сухое, другие – как жестокое. Я предпочитаю думать об этом как о приобретенном вкусе, похожем на оливку на дне мартини. Вам это либо нравится, либо нет.

Кэтрин, похоже, нравится. Все еще улыбаясь, она говорит:

– Дело в том, что я даже не знаю, как это произошло. Я отличный пловец. Я знаю, что сейчас это не выглядит так, но это правда, клянусь. Наверное, вода оказалась холоднее, чем я думала, и меня свело судорогой.

– Сейчас середина октября. В это время года озеро замерзает.

– О, я люблю купаться в холоде. Каждый Новый год я совершаю погружение в прорубь.

Я киваю. Конечно, она знает, о чем говорит.

– Это для благотворительности, – добавляет Кэтрин.

Я снова киваю. Конечно, понимаю.

Я должна была скривиться, потому что Кэтрин говорит:

– Прости. Все это звучало как хвастовство, не так ли?

– Немного, – признаюсь я.

– Фу. Я не собираюсь этого делать. Это просто так у меня случается. Это как противоположность скромного хвастовства. Как это называется? Должно же быть слово для случая, когда вы случайно называете себя лучше, чем вы есть на самом деле.

– Фальстаф? – предполагаю я.

– О, мне это нравится, – воркует Кэтрин. – Вот кто я, Кейси. Неисправимый Фальстаф.

Моя интуиция подсказывает, что Кэтрин Ройс мне нравится. Она из тех женщин, которые, кажется, существуют исключительно для того, чтобы остальные чувствовали себя неполноценными. И все же я очарована ею. Может быть, дело в странной ситуации, в которой мы оказались – спасенный и спасатель, сидящие в лодке прекрасным осенним днем. В этом есть сюрреалистическая атмосфера Русалочки. Словно я принц, завороженный сиреной, которую только что вытащил из моря.

Кажется, в Кэтрин нет ничего фальшивого. Она красивая, да, но в приземленном смысле. Скорее девушка из соседнего дома, чем пугающая бомба. Бетти и Вероника с самоуничижительной улыбкой. Улыбка, которая прославила ее, когда она была моделью. В мире, где спокойное лицо стервы является нормой, Кэтрин выделялась.

Впервые я узнала о ней семь лет назад, когда ставила бродвейскую постановку в театре на 46-й улице. Через квартал, в самом сердце Таймс-сквер, висел гигантский рекламный щит Кэтрин в свадебном платье. Несмотря на платье, цветы, загорелую кожу, она не была счастливой невестой. Вместо этого она была в бегах, пятки ее сверкали, когда она мчалась по изумрудно-зеленой траве, а ее брошенный жених и ошеломленная свадебная вечеринка беспомощно наблюдали за происходящим на заднем плане.

Я не знаю, была ли это реклама духов, свадебных платьев или водки. Мне было все равно. Каждый раз, когда я замечала рекламный щит, я сосредотачивалась на выражении лица женщины. Ее глаза прищурились, а улыбка стала широкой, и она казалась воодушевленной, облегченной и удивленной. Женщина была вне себя от радости, что одним махом разрушила все свое существование.

Мне нравился ее взгляд.

И сейчас нравится.

Только после того, как спектакль закрылся, и я продолжала повсюду видеть изображение женщины, я выяснила ее имя.