Легенда бесконечности

Я сделала шаг назад.

– Он уехал… и даже не попрощался со мной.

В моём голосе была не истерика, а пустота. Мама осторожно коснулась моей руки.

– Он не хотел ранить тебя, дочка. Адам очень любит тебя, ты его сестра, именно ты была последней искрой в этом доме. Ты прекрасно знаешь, что приезжал он в гости не к отцу всё это время, а ко мне и к тебе.

Я покачала головой.

– Всё из-за папы… Чего только не пережил брат, так тут еще и давление отца на него. – Я подняла глаза на маму. – Когда-нибудь Адам все же вернется, и я уеду с ним… Не позволю папе решать и мою судьбу.

***

Далия направилась в кабинет к Малику, она не стучала, просто открыла дверь. В её глазах не было ни слёз, ни слабости, только холод.

– Адам уже покинул этот дом, Малик, а ты даже не благословил сына.

Малик молчал.

Он даже не посмотрел в сторону жены, только крепче сжал край стола, словно удерживал что-то внутри, что вот-вот вырвется наружу.

– Позови испанку Валентину, – вдруг холодно произнёс он.

Далия моргнула, не понимая.

– Зачем тебе Валентина?

– Если я сказал позвать – значит, так нужно.

– Хорошо…

Кто такая Валентина? Испанка Валентина не была простой гадалкой или уличной колдуньей. Она была женщиной, чьё имя в их мире произносили шёпотом. Той, что видела прошлое, настоящее и то, что не должен знать ни один человек. Она говорила с мёртвыми так же спокойно, как другие – с живыми. И если Валентина приходила в дом значит, беда была уже на пороге.

Далия накинула пальто и вышла.

Но едва она открыла дверь дома Валентина уже стояла перед ней, словно тень, ожидающая момента.

Ветер играл её тёмными, почти чернильными волосами. Глаза такие глубокие, что в них можно было утонуть они смотрели прямо в душу.

– Беда ждёт мужчину, который покинул этот дом, – произнесла она тихим, но ледяным голосом.

У Далии перехватило дыхание.

– Валентина, заходи… Поговорим внутри, на улице холодно. Тебя ждёт…

– Я знаю, кто меня ждёт, – перебила испанка. – Я сама поднимусь, ты иди за мной.

В кабинете Малика, когда они вошли, Малик стоял у окна, не оборачиваясь. Его силуэт был напряжён, словно сжатая пружина. Испанка села напротив него.

– Ты не благословил сына, – тихо, почти устало сказала она.

Она качнула недовольно головой.

– Если бы ты дал ему благословение, у него был бы щит. Ах, Малик… Что же ты наделал…

Он медленно повернулся.

– Говори.

Глаза Валентины слегка побледнели – так бывало всегда, когда её взгляд уходил туда, куда людям смотреть нельзя.

– Его ждёт беда.

– Какая?

– Я вижу… Адам пьёт. И то, что он пьёт – это не алкоголь. Это яд. Медленный. Чужой. Он разрушит его изнутри. Он приведёт его к смерти, если никто не остановит.

Далия закрыла рот рукой.

– Кто? – Малик шагнул вперёд. – Кто захочет убить моего сына?

Валентина не моргала.

– Новый враг.

– Имя?!

– У него… много имён.

Она нахмурилась.

– Я пытаюсь увидеть его лицо… но не могу.

– Почему?!

Испанка тяжело выдохнула, её пальцы сжались в подлокотники кресла.

– Она не даёт мне смотреть дальше.

Малик нахмурился.

– Кто… она?

Валентина подняла свой тёмный взгляд на мужчину.

– Лана.

Сердце Малика остановилось. На секунду, но этого хватило, чтобы комната стала холоднее.

– Что?.. – его голос стал хриплым. – Почему Лана вмешивается?

– Потому что ты не должен знать. Её душа стоит на границе того мира и этого. Потому что она всё ещё защищает то, что любила. Потому что она видит: то, что будет с твоим сыном, неизбежно.

Малик сделал шаг назад.

– Ты хочешь сказать…

– Да, – мягко ответила Валентина. – Ты не сможешь предотвратить то, что его ждёт. Ты сможешь только быть рядом… когда придёт момент.

Далия плакала молча, Малик стоял немой и пустой. Валентина поднялась и, посмотрев на Далию, шагнула к ней.

– Береги дочь Далия, потому что ее судьба сейчас между небом и землей.

– А Адам?! – переспросила Далия.

Испанка посмотрела на Малика и его жену в последний раз.

– Его судьба уже идёт к нему. И никто – даже ты – не в силах её остановить.

Она ушла, оставив за собой запах дыма, страха и смерти.

***

Я переоделся в раздевалке и привычно обмотал кисти бинтами, затягивая их до предела, чтобы пальцы онемели, затем надел перчатки. Том стоял рядом, разбирая вещи.

– Тебе какая-то девушка передала пакет.

– Что там? – спросил я, не подходя.

– Посмотри для начала…

Он хмыкнул, вытаскивая из пакета мягкого плюшевого медведя и открытку.

– Мишка. Открытка… Кто вообще дарит это бойцу?

– А что написано? – спросил я.

Том прищурился.

– На, сам прочитай. – Он передал мне карточку.

На белом картоне – красные буквы: «Желаю удачи!»

– Дай бутылку, – сказал я.

– Вода закончилась. Девчонка сейчас принесёт.

И в этот момент дверь со стуком распахнулась, девушка в медицинской маске почти вбежала внутрь.

– Я принесла воду!

Она поставила бутылку и тут же, не поднимая глаз, ушла.

– Лови, – бросил мне Том, и я поймал бутылку.

Открыл. Сделал глоток и затем мгновенно ощутил странный привкус.

– Почему вода кислая? – нахмурился я.

– С лаймом, наверное. Видно, налила из барной.

Я посмотрел на бутылку, перевёл взгляд на дверь, пора на выход.

– Ладно. – Я допил воду до конца. – Пойду.

Когда я вышел из тоннеля, рёв толпы ударил в голову, как взрыв: плотный, вязкий, оглушающий. Свет прожекторов бил в глаза, будто пытался прожечь насквозь. Я быстро оглядел зал в поисках одного лица.

Её лица.

Но увидел лишь сотни незнакомых и тех, кто хотел видеть мою кровь или мою победу. Всё равно эти люди всегда вызывали у меня отвращение, они кормились чужой болью, как гиены.

– Адам! Стой!

Я раздражённо обернулся.

– Что ещё?

Том подошёл ближе, понизив голос.

– Будь внимателен. Я вижу, как твой разум блуждает. Ты ищешь её глазами.

Я скривился.

– С чего ты взял? Никого я не ищу.

– Я тебя знаю всю жизнь, придурок.

– Потом поговорим. – Я натянул на лицо фальшивую ухмылку и отвернулся.

– Будь внимателен, Адам!

– Ты всё?

– Да! Иди и порви его!

Соперник – Леон Акселили – стоял напротив, разминая шею. Глаза были налитые злостью, и в них читалось, что он хотел не просто победить – он хотел уничтожить.

Гонг.

Он бросился на меня мгновенно, справа, затем снизу апперкот, я еле успел уйти от удара. Его ботинок соскользнул по настилу, цепляя мою ногу.

***

– Хочешь играть грязно? Хорошо, – прорычал Адам, резким движением наклонившись вниз, упёршись ладонями в пол, и взмахнув ногой, влепил ступнёй прямо в лицо противнику.

Попадание.

Леон отшатнулся, но Адам уже добивал второй ногой, вращаясь и возвращаясь в стойку.

– Адам, соберись! – кричал Том.

Но Леон не сдавался. Ложный выпад слева – удар прямо по ребрам. Боль пронзила тело, дыхание стало рваным. Солёный вкус крови наполнил рот.

– Чёрт! – выдохнул Адам.

И тут Адам почувствовал странное, внутреннее ощущение: как будто что-то ломается не только в теле, но и внутри сознания. Леон обрушился с серией ударов, каждый их них был точным, и смертельно опасным. Адам пытался отвечать, но его тело предавало, мышцы дрожали, дыхание сбивалось.

– Адам, стойте! – кричали судьи и врачи, но Адам слышал лишь гул в ушах.

– Мона… – пробормотал он, и мир вокруг померк.

Сердце билось рвано, дыхание сбивалось, кровь жгла рот. Леон отступил на шаг, наблюдая, как Адам теряет сознание прямо на ринге. Сознание покидало тело. Его руки ослабли, ноги подогнулись, и он рухнул на ринг.

Толпа замерла.

– Уводите его осторожно, это может быть внутреннее кровотечение! – командовал Том, пытаясь сдержать панику. – Тише… живее…

Прожекторы освещали фигуру Адама, погружённого в темноту собственного сознания, и лишь один человек, который остался на ринге, наблюдал с ледяной улыбкой, как Адам умирает.

Леон Акселили.

*** Катар

В тот день Адама сразу же доставили в Катар на частном самолёте. Парень впал в кому…

Что же случилось с ним? Это произошло из-за боя? Или же всё из-за ударов?

Нет.

Как только сына доставили в больницу «Доха», сердце Малика Имерети не находило покоя. Слова Испанки сбылись… её предупреждение о беде, надвигающейся на Адама, звучало в его голове, как зловещий ритм: «Беда ждёт мужчину, который покинул этот дом».

Больше всего сейчас Малик боялся потерять сына. Он находился в палате с охраной, не отрывая глаз от Адама, наблюдая за его бледным лицом, за едва заметным дыханием, за каждой его дрожью. Он прокручивал в памяти их последний разговор: как Адам обвинял его, как спорил с женой о благословении, о будущем и выборе сына.

Каждый звук в коридоре заставлял сердце Малика сжиматься, каждый шорох заставлял думать о новой угрозе. Весь Катар словно похоронил его сына ещё до того, как тот откроет глаза. В этой палате царил кошмар наяву, где страх переплетался с надеждой. Семья Адама молилась, чтобы он проснулся.

В этот момент в палату вошёл главврач, строгий и хмурый, с усталостью на лице.

– Добрый день, Малик Имерети. Пройдёмте за мной, нам нужно обсудить состояние вашего сына…

– Добрый, да, конечно.

Малик последовал за врачом в кабинет. Сев напротив него, он сквозь сжатые зубы говорил.

– Ну же, доктор, говорите, как есть!

– Дела плохи, – начал врач, тяжело вздыхая. – Это яд. Вашего сына отравили перед выходом на ринг. Его хотели убить, как Сократа. Яд крайне опасен для организма: головные боли, головокружение, расстройство желудочно-кишечного тракта, сонливость и помрачение сознания. Мышечная слабость была такой, что малейшее напряжение тела вызывало болезненные судороги.

– Цикута… – сжалось сердце Малика. – Именно она?

– Да, именно цикута. Судороги привели к удушью и параличу нервов. Но нам удалось очистить его организм… – врач сделал паузу, – и Адаму повезло. Он мог остаться инвалидом.

Малик сжал кулаки, его пальцы вцепились в кресло, дыхание стало прерывистым.

– Мой сын проснётся? Верно, доктор? – глаза Малика горели надеждой, болью, страхом одновременно.

– Пока что мы не можем сказать насчёт комы, – ответил врач, осторожно глядя в глаза Малика. – Но для нас уже победа, что мы очистили организм. Он мог бы быть сейчас совсем в другом месте…

Малик почувствовал, как напряжение в груди не отпускает.

– Я понял вас, но если мой сын очнётся, я щедро отблагодарю вас и весь персонал!

– Спасибо, Малик, но не стоит… – доктор пытался успокоить его.

– Я хочу, чтобы его переместили домой, – твердо сказал Малик. – Я понимаю, что в больнице ему ничего не угрожает, но дома он будет под моим контролем. Кто угодно может прокрасться в палату, а мы не знаем, через какой промежуток времени он проснётся…

– Хорошо, Малик, будет сделано, – кивнул врач.

Малик направился к выходу. В коридоре его ждали верные люди. Их лица были напряжёнными, а глаза – тревожными.

– Господин Имерети, мы нашли его, – сказал Никон.

– Кто он? – голос Малика стал хриплым, сердце колотилось.

– Леон Акселили. Это тот парень, с которым он был на ринге.

– Ну и не тяни резину, выкладывай уже! – резко произнёс Малик, сдерживая бурю эмоций.

– Помните ту девушку, с которой встречался ваш сын? – начал другой, по имени Алекай. – Так вот… Он её жених.

Сердце Малика замерло. В глазах промелькнула тьма. В голове крутилось: «Леон… Дочь Альберта… И Адам…»

– Как только мой сын проснётся, он сам решит, что делать с ними. «Он сам выберет путь», – произнёс Малик.

Мужчина сжал кулаки, глаза наполнились холодной решимостью. Он не мог допустить, чтобы его сын умер, чтобы прошлое повторилось. Малик вернулся к палате Адама, опустился на колени рядом с кроватью.

– Держись, сынок… – тихо прошептал он. – Я не отдам тебя никому. Ни Смерти, ни кому-то ещё. Ты проснёшься, и всё встанет на свои места.

За окном Катар был погружён в ночь, а внутри Малика продолжала бушевать буря: страх, ненависть, любовь и безграничная тревога за сына…

***

Пока Адам находился в коме, его противник, Леон Акселили, уже вернулся домой. Дом, наполненный холодом и тишиной, будто жил своей отдельной, мрачной жизнью. Он сидел в гостиной несколько минут, прислушиваясь к каждому скрипу, к каждому шуму, который доносился с верхнего этажа. Он знал – Моника видела бой, и знание этого давило на виски с болезненной силой.

Моника лежала на кровати, уставившись в одну точку. Глаза были воспалённые, пустые. Она почти не спала последние несколько дней – только короткие провалы из-за успокоительных. Её тело казалось безжизненным, а лицо – бледным, словно с неё вытянули всё тепло. Она выглядела так, будто из неё забрали душу. Когда дверь медленно приоткрылась, она даже не вздрогнула – только затуманенный взгляд скользнул в его сторону. Леон вошёл тихо, мягко, почти осторожно. Но стоило ему сделать шаг ближе.

– Не подходи ко мне, – резко прошептала Моника.

Леон остановился.

– Почему? – В его голосе звучало удивление.

Она подняла голову, и в тусклом свете её глаза блеснули яростью.

– Я ненавижу тебя. Ты псих.

Леон молчал. Он смотрел на неё так, будто пытался понять, где в ней та прежняя Моника – нежная, тёплая, улыбающаяся. Но её больше не было. В тот день, когда она увидела прямую трансляцию боя, услышала крики толпы, увидела, как Адам падает, она кричала так долго, что сорвала голос. После этого она не поднималась с кровати. И сейчас выглядела как труп, но только живой. С трудом встав с кровати, Моника подошла к Леону ближе, глядя прямо в его лицо. Между ними можно было услышать её дыхание – рваное, болезненное.

– Зачем ты это сделал? – её голос дрожал, но она стояла твёрдо.

Леон молчал, только его глаза слегка потемнели. Тишина между ними стала настолько громкой, что казалось, она давит на стены. И вдруг – звонкая, сильная пощёчина. Леон даже не шелохнулся, только его голова резко дёрнулась в сторону.

– Видеть тебя не хочу! Ты противен мне. Тьфу! – она плюнула ему в лицо. – Уходи. Я не хочу тебя. Не хочу быть с тобой. Рядом с тобой даже находиться не могу! – Её голос дрожал, срывался. – Как ты мог так сделать? Как ты мог скрывать всё это от меня?! «По делам уехал» … Зачем тебе он был нужен? Его жизнь? Это яд, Леон! Все новости только об этом говорят! Он в коме, а ты стоишь передо мной живой! Лучше бы ты никогда не появлялся в моей жизни! Я ненавижу тебя! Если он умрёт – я тоже умру!

Эти слова ударили по Леону сильнее любого удара на ринге. Он медленно подошёл, прижал её к шкафу и схватил за лицо – так, будто держит что-то хрупкое и одновременно своё.

– Теперь слушай меня, дорогая. – Его голос был низким, угрожающим.

Он наклонился ближе.

– Я вижу всё. Когда ты смотришь мне в глаза и говоришь, что любишь – ты врёшь. Ты не разлюбила его. Ты до сих пор живёшь им. – Он приблизился ещё сильнее. – Если я увижу этот огонь в твоих глазах ещё раз – я убью его.

– Я не по своей воле с тобой… – прошептала она. – Ты это знаешь…

– Не придумывай отговорки. – ухмыльнулся он. – Я знаю, почему ты бросила его.

Моника встретила его взгляд с ненавистью, но Леон решил не останавливаться.

– Он убил человека. А теперь подумай, кто из нас хуже. – сказал он это спокойно, почти мягко.

– Я тоже мог убить его. Выстрелив ему в голову. И могу сделать это в следующий раз.

– Ты хуже. «Гораздо хуже», – испуганно прошептала Моника. – Передо мной стоит чужой человек.

– Отдыхай. – Он чуть склонился и поцеловал её в лоб, словно это был жест заботы. После чего развернулся и вышел.

– Противный… – сорвалось у неё, когда дверь закрылась.

«Слава богу», – подумала она про себя.

Моника попыталась отдышаться, села на край кровати, но вдруг… Картина боя всплыла перед глазами. Кровь на ринге, его судороги, когда Адам упал, и новость, что он впал в кому. Внутри снова поднялась волна паники, грудь сжалась так сильно, что она охнула, воздуха не хватало. Моника начала стучать по тумбочке – громко, беспорядочно, отчаянно.

Леон вбежал.

Его глаза резко расширились, когда он увидел, как Моника, обессиленная, сползает на пол и теряет сознание. Он подбежал, поднял её на руки и уложил на кровать, его пальцы дрожали, когда он делал ей укол.

– Любимая моя… – прошептал он, глядя на её бледное лицо.

Она начала приходить в себя, и первым, кого увидела, был он.

– За что… – прошептала она, глядя на потолок. – За какие грехи ты меня так наказываешь? Что ты тут делаешь? Выйди!

– Вообще-то, если бы я не вошёл – твое сердце уже могло бы остановиться. – холодно бросил Леон.

– Я устала… – голос сорвался. Слёзы потекли по её щекам. – Я правда очень устала.

Леон открыл рот, чтобы что-то сказать, но она перебила.

– Откажись от меня, Леон. Ты не будешь счастлив со мной. Я не могу его забыть.

Леон посмотрел на неё долгим, тёмным взглядом, присел на край кровати, медленно взял её за подбородок.

– Я влюблён в тебя с самого детства. – прошептал он, и в этом шёпоте чувствовалась скрытая угроза. – Я любил тебя, люблю и буду любить. «Это никогда не изменится», – прошептал он, и в этом шёпоте чувствовалась скрытая угроза. – Леон приблизился. – Если ты отвергнешь мою любовь… если ещё раз оттолкнёшь меня – я сделаю такие вещи, что тебе будет больно. Очень больно.

– Ты… ты сошёл с ума… – выдохнула Моника.

Леон улыбнулся – медленно, жутко.

– Я сошёл с ума в тот день, когда впервые увидел тебя.

***

Время текло медленно, вязко, будто сгущённая смола. Адам Имерети Малик уже почти пять лет лежал в коме. Враги праздновали эту тишину, и только семья Малик продолжала ждать – упрямо, слепо, до боли в сердце. Далия молилась за жизнь сына каждое утро и каждый вечер, словно пыталась удержать сына в мире живых. Иногда ей казалось, что стоит закрыть глаза – и он войдёт в комнату, высокий, спокойный, с ленивой усмешкой и тёплым «Мама, иди сюда». Но, открывая глаза, она видела лишь пустоту…

Айла узнала правду о Леоне, о Лави и о том, что он хотел убить её в тот самый день, когда повернул её жизнь в ломаный поток боли.

Малик был со своим сыном постоянно в комнате, как в склепе, охраняя тело Адама от всего мира.

Докторов он держал в доме словно пленников, которым запрещено ошибаться и ещё строже запрещено произносить слово «смерть». Все они знали: стоит им сказать, что Адам не проснётся, и Малик сломает им жизнь, шеи или судьбы, или всё сразу. Для Малика его сын не был тенью.

Адам был жив, просто спал.

Июльское утро ещё не прогрелось, воздух был холодным, будто вымороженным сном. Малик сидел в саду, опустошив бутылку красного вина. Этот сад – единственное, что осталось от Ланы, как воспоминание о ней. Он сорвал розу, и острые шипы впились в кожу.

– Ладно, Лана… – тихо выдохнул он. – Это для Адама, для нашего льва.

Слёзы обожгли ему лицо, но он не вытер их. Малик не заметил, как дверь дома распахнулась, не услышал быстрых шагов, только крик разорвал тишину сада.

– Малик! Господин Малик! Адам… Адам проснулся!

Мужчина обернулся, и впервые за пять лет в глазах его вспыхнула искра жизни.

– Что же мы стоим, дочка? – прохрипел он. – Веди меня к моему сыну.

Когда он вошёл в комнату, там уже были Далия и Айла. Они держали Адама за руки так, словно боялись снова потерять. Адам медленно распахнул тяжёлые веки, его взгляд нашёл отца – и стал яснее.

– Папа…

– Тише, сын, – Малик опустился к нему, обняв осторожно. – Я думал, тьма заберет тебя у меня…

– Пап… мам… Айла… Я жив. Хватит рыдать, а то чувствую себя как на собственных похоронах. Что со мной было? Сколько времени прошло?

Далия опустила глаза.

– Пять лет…

***Несколько дней спустя

Малик сидел рядом с сыном и смотрел в окно в тот сад, который когда-то пах розами и смехом Ланы.

– Сын, – начал он медленно, – пришло время сказать правду Далия не твоя мать. Твоя мать умерла, когда тебе не было и года.

Адам замер он почти перестал дышать.

– Как её звали? – тихо спросил он.

– Лана, – Малик улыбнулся сквозь слезы. – Ты так похож на неё…

Малик рассказал сыну про то утро, выстрелы, про сад, про холодное тело Ланы, упавшее в собственные розы. Адам слушал, не отрывая взгляда от одной точки на полу. По щекам его текли тихие, взрослые слёзы – злые, режущие.

– Кто это сделал? – спросил Адам.

– Альберт Адамия.

Адам встал резко, слишком резко. Мир взорвался белым, он рухнул на пол, потеряв сознание. Его привели в себя через двадцать минут. Парень открыл глаза и первым делом схватил отца за руку.

– Я восстановлюсь, – прошептал он. – Убью его и всю его семью. – Его голос был низким, хриплым – голос человека, который вернулся из мёртвых. – Они все поплатятся, отец, все.

Малик опустил голову он ждал именно этих слов.

***Сентябрь

Организм Адама восстановился не полностью. Межрёберная невралгия мучила его, как напоминание о смерти, от которой он ушёл. Но в душе Адама появилась тяжесть – не боль, а решимость. Он окончательно завершил карьеру в боксе, даже не тренируясь. Врачи выдвинули ему противопоказания в продолжении карьеры бокса – это был конец его мечты.

Адам отрезал мечты и погрузился в дела семьи, и каждое утро – каждый чёртов четверг – ездил на могилу родной покойной матери.

– Доброе утро, Лана Имерети, – сказал он тихо, положив на холодный мрамор розы из сада. – Мам… Сегодня особенный день, сегодня я начинаю путь мести. – Адам говорил так, будто она слышала, как будто стояла рядом теплая, живая. – Я видел тебя только на фотографии, ты была очень красивой… Несмотря на то, что всю жизнь я считал матерью Далию и считаю по сей день, знай – я и твой сын тоже. Я отомщу за тебя. За то, что он оставил нас с отцом без тебя. – Адам замолчал, поднял взгляд, уголки губ слегка дрогнули. – Прощайте… Лана Имерети. Но я вернусь в следующий четверг снова с розами.

Он повернулся, готовый идти, но у ворот кладбища его уже ждал его отец, Малик.

– Сын, – сказал он тяжело. – Ты должен знать ещё кое-что про Альберта.

Адам прищурился.

– У него есть сын, его зовут Али.

– Сколько ему? – холодно спросил Адам.

– Ровесник Моники.

Адам замер на секунду, ведь он никогда не слышал от Моники, что у нее есть брат, пальцы сжались в кулак.