Легенда бесконечности

– Отлично, – тихо произнёс Адам.

Адам Имерети поднял воротник чёрного пальто, шагнул к машине, путь мести начался, он улыбнулся медленно, жутко, чувствуя, как внутри него просыпается темная сторона.

***

– Алекай, – голос Адама был ровным, почти спокойным, от чего становилось только страшнее. – Сегодня он едет в аэропорт с женой. Ты и ребята знаете маршрут. Перехватите их на трассе. Потом – в лес. Привяжете к дереву, ждать меня, одних не оставлять.

– Да, Адам. Не волнуйся, всё сделаем.

– Я и не волнуюсь. – Он медленно выдохнул. – Вечером позвонишь Фае. Пусть узнает, что происходит у них дома. Зятёк и сын – первые, кто начнёт рвать воздух.

– А Моника? – осторожно поинтересовался Алекай.

Адам мерзко усмехнулся.

– Эта тварь? Да она уже ходит как мёртвая. Шума не будет. Даже если начнёт кричать – никто не услышит.

– Понял. Тогда мы поехали.

– Езжайте. – Адам кивнул. – Лёгкой работы. Буду на связи.

Он остался один.

Стоял у панорамного окна в гостиной, сжимая в руке заряженный пистолет. Металл холодил ладонь – и странным образом успокаивал. Когда дверь тихо скрипнула, Адам спрятал оружие под подкладку пиджака. Вошла Далия. Её лицо было серым от страха.

– Я знаю, что ты задумал, – произнесла она сдавленным голосом.

– Мама, – Адам посмотрел на неё так, как смотрят на слабость. – Ты меня не остановишь. Никто не остановит. Пока я не закончу.

– Это грех, сын! – её голос дрогнул. – Чёрный грех!

– Мне всё равно.

– Всё возвращается, Адам! Бог накажет тебя! У тебя есть сестра – подумай! Жизнь – это бумеранг… не отвечай злом на зло, иначе этому не будет конца!

Но он уже отвернулся, её слова падали как камень на душу. Адам проигнорировал мать, вышел из дома и направился в сад.

Сад всегда умел успокаивать его, но сегодня – нет. Сегодня внутри была только тьма.

***Двумя часами позже

Альберт Адамия и его супруга уже были без сознания, брошенные на заднее сиденье автомобиля людей Адама. Их привезли в лес и привязали к стволу векового дерева так, что верёвки впивались в кожу. Руки, ноги крепко стянуты, во ртах грубая суровая ткань, не дающая ни звука. Когда Адам прибыл, уже была глубокая ночь. Лес стоял чёрным, неподвижным, вся семья Адамия была в сборе: Али – бледный как мел, Моника – дрожащая, её глаза, заплывшие от истерик, и родители, едва державшиеся в сознании.

Женщины плакали. Мужчины – молчали, осознавая конец.

– Всех привели? – тихо спросил Адам.

– Да, господин, – ответил один из людей.

– А где этот чёрт Акселили? – голос Адама сорвался на хрип. – Где Леон?! Какого чёрта вы опять облажались?! Не дай Бог… – Он резко замолчал. – Если то, что я думаю…

Телефон звонко вибрировал в его кармане. Адам ответил.

Адам: — Я слушаю.

Леон: — Для начала… здравствуй.

Голос был хриплым, с улыбкой.

Адам: – Кто это? Мне не до игр.

Леон: – У меня твоя сестра, Адам Имерети. А у тебя… моя семейка. Верно?

Адам побледнел.

Адам: – Чёрт…

Леон: – Он самый, – усмехнулся Леон. – Один неверный шаг – и я убью её.

Адам: – Кого ты убьёшь?! – Адам взревел в трубку. – Ты, мразь! Слышишь меня?! Алло! Отвечай!!!

Но в трубке уже была тишина, глухая и холодная. Адам выдохнул так, будто ему в грудь ударили ножом. Гнев внутри рванулся, разрывая здравый смысл, он вытащил пистолет, подошёл к Альберту и приставил ствол к виску.

– Как же я тебя ненавижу, – прошептал Адам и выстрелил.

Кровь горячей волной ударила ему в лицо. Альберт обмяк, даже не успев попытаться вдохнуть. Адам медленно повернул голову к остальным.

– Ну что, семейка, кто следующий?

Он отошёл обратно, поднял руку и один за другим, с хладнокровием мясника, отправил всех в землю.

Пули входили в плоть мягко, будто в тёплое масло, и только Моника, последняя, смотрела на него глазами мёртвого зверя. Он нажал спуск, и когда тело рухнуло, его сердце оборвалось. Будто кто-то вырвал из него вторую половину и бросил львам.

Телефон снова завибрировал так резко, и Адам нервно снял трубку.

Адам Имерети: – Говори.

Алекай: – Адам… – голос Алекая дрогнул. – Айла…

Адам Имерети: – Что Айла?! – рык сорвался с его груди, как хищник из клетки. – Говори!

Алекай: – Она… мертва. – Он опустил голову. – Прости.

Тишина.

Три секунды мир взвыл, в голове у Адама стало мертво и пусто.

Адам Имерети: – Что ты сказал? – Адам прошипел так, будто его горло срезали льдом. – Нет. Нет. Она жива. Она должна быть жива. Я сейчас приеду и заберу её.

Алекай: – Адам… её тело лежит в саду вашего дома.

Телефон скользнул из рук, к Адаму подошел один из приближенных людей отца – Азариас.

– Пойдёмте. Ребята разберутся с трупами.

– Нет. – Адам качнул головой. – Оставьте их тут. Все со мной.

Адам боялся ехать домой. Боялся увидеть то, что в голове отказывалось укладываться. Айла? Его девочка? Мертва? Во двор он ворвался бегом и остановился, дальше его ноги не слушались. Айла лежала под деревом, под тем самым, где она в детстве плела цветочные венки. Лежала бледная, и как снег, и холодная. Адам рухнул рядом, поднял её на руки, прижал к груди.

– Айла… – шепот срывался. – Просыпайся.

– Ну же… – дрожал он губами, касаясь её лба. – Дыши… пожалуйста… дыши…

Слёзы, которые он не проливал даже, хлынули. Он нёс её в дом, будто ребёнка, будто можно было согреть мёртвое дыханием.

Но родители… Их он нашёл в кабинете, они сидели, как будто спали, только рядом лежали пустые пузырьки из-под яда.

Не пули, не удушение, а жалкий яд…

– Нет… – Адам схватился за голову. – Нет… нет… нет!!!

Его мир рушился быстро, легко, хищно. Он вытащил из дома тела родных, а затем, как безумный, схватил канистру с бензином, вернулся в дом и стал поливать стены, пол, мебель – всё.

Выходя, он бросил спичку. Вспышка осветила его лицо – теперь оно было чужим, жестким, мёртвым.

Нет прежнего Адама Имерети и никогда не будет.

Пламя поднималось к небу, словно показывало всю внутреннюю душу Адама, которая горела сейчас. Алекай прибежал ошеломлённый, смотря на безумного Адама, который сжимал в своих объятьях крепко сестру.

– Адам!.. Дом горит! Господин Малик… Далия… Айла… Господи… Неужели всё это правда…

– Я сегодня же улетаю в Грузию. – Голос Адама стал каменным.

– А похороны?..

– Как дом и сад догорят, похороним, затем – сразу в путь. Двоих ребят оставь тут. Пусть прикончат этого шакала, я хочу видеть его мёртвую голову.

– Понял.

*** Похороны

Родителей похоронили быстро, земля принимала их молча. Но Айлу… Он не мог положить её в землю.

Сидя на заднем сидении машины, Адам держал её на коленях, словно маленькую. Качал, гладил волосы и плакал так громко, что стекло дрожало.

– Я грешник, Айла… – он уткнулся лицом в её плечо. – Грешник… Как мне дальше жить? Бог забрал у меня всё… тебя… маму… отца… Это моё наказание?

Алекай стоял рядом у дверцы, смотря на Адама с сожалением и грустью.

– Адам… нам пора.

Но он крепче прижимал сестру.

– Я… не могу… Не торопи меня. Она… она теплеет… Она проснётся… – Он смотрел на её лицо, запоминал каждую черту, и вдруг… её веки дрогнули. – Что?.. – он ахнул.

Но тут же раздались крики людей: – Женщина! Эй, стой! Тебе сюда нельзя!

Адам обернулся.

К ним шла испанка Валентина – та самая, что приходила к ним домой все эти годы.

– Пропустите её! – рявкнул Адам.

Женщина подошла.

– Отец и мать мертвы, – сказала она, глядя прямо ему в глаза. – А девочка жива, немедленно вези её в больницу! И передай её мужчине… Он спасёт её жизнь.

Адам опустил взгляд на Айлу, её глаза снова дрогнули… и закрылись. Он не понимал, что происходит, но поверил.

– В машину! – приказал Адам.

Алекай ударил по газу так, что колёса завизжали. В больницу Адам ворвался, как буря. Айлу передали врачу – мужчине лет сорока. Валентина крепко обняла Адама.

– Бог послал вас, – прошептал он.

Она улыбнулась печально, устало.

– Девочка выживет. И ты… Улетай отсюда немедленно. Она восстановится, но не здесь.

Четыре часа тянулись для него как чёрная, вязкая вечность. Адам стоял, не моргая, у двери с надписью «Операционная». Эта табличка стала единственной точкой опоры во всём мире, сейчас он надеялся на её спасение. Всё остальное – пожар дома, смерть родителей, кровь на руках, шрам в душе – продолжало ныть.

Будет ли жить Айла?

Мыслей было много, но все они сводились к одному: если сестра выживет, покинут незамедлительно Катар. Исчезнут из этого проклятого города, где его судьба была исковеркана руками людей и собственными грехами. Он смотрел на дверь, будто мог взглядом вернуть Айлу к жизни, будто мог обменять сердце на её дыхание. И когда двери распахнулись, сердце Адама в надежде ударило так сильно, что мир потускнел. Врач вышел первым, за ним – двое ассистентов, выталкивая каталку.

На ней лежала Айла. Бледная, без сознания и хрупкая, как утренний лёд.

– Доктор! – голос Адама надломился. – Доктор, скажите… она будет жить???

Врач даже не остановился, лишь коротко бросил: – Да.

И сразу повернул в сторону реанимации. Адам выдохнул резко, болезненно, как будто все эти четыре часа стоял под водой. Он шагнул к испанке, оглядывая её так, будто впервые видел.

– Как? Как это может быть?.. – спросил Адам, и на губах появилась слабая, отчаянная улыбка, а в глазах блеснули слёзы. Слёзы облегчения, ужаса и благодарности.

Женщина улыбнулась, она видела его насквозь.

– Я родилась с этим, сынок. Мой дар – мое проклятие.

– Спасибо вам… – голос сорвался. – Как мне вас отблагодарить?

– Твоей благодарности мне достаточно, – мягко ответила она. – Я вижу тебя. Вижу твою душу… ты искренен. Но есть один подарок, который ты можешь сделать мне. – Она смотрела на него так пристально, что Адаму стало холодно в груди.

– Я слушаю. – Он кивнул быстро. – Какой?

Валентина приблизилась на шаг, её голос стал серьёзным и тяжеловатым.

– Твой враг жив и… не один.

Слова ударили в него, как пуля.

– Первый – мужчина твоего возраста и девушка… Та, которая так же чудом спасётся, как и твоя сестра.

Адам нахмурился. Его мозг работал быстро. Леон и Моника.

– Ты… не убьёшь никого. Больше никогда, это моё условие.

Адам медленно втянул воздух, словно решал, может ли он отказаться от продолжения мести, но сейчас перед глазами снова мелькнуло лицо Айлы на каталке.

– …Хорошо, – произнёс он почти шёпотом. – Хорошо.

Адам сделал шаг назад, тяжело, будто земля стала вязкой. Потом достал телефон, нажал одну кнопку.

Адам: – Алекай. Отмена. Никого не преследовать. Ни Леона, ни девушку.

Алекай: – Но как же…?

Адам: – Я сказал, отмена. Всё.

Закончив разговор, Адам закрыл глаза. Он сделал свой выбор, выбор, который, возможно, как-то отразится еще в его жизни. Но… жизнь сестры сейчас стояла на первом.

Но внутри у него зародилась тихая мысль: «Если ехать в Грузию, то только к дяде Нодару, к другу отца».

***

Леон мчался в лес. Свет фар разрезал темноту, выхватывая из мрака деревья. Он тяжело дышал, его сердце бешено колотилось. Он даже не помнил дороги, только яростный страх внутри себя, который бился в его груди, будто зверь, которому открыли клетку. Он должен успеть, должен спасти Монику.

Когда машина остановилась, встала, Леон выскочил из нее, не закрыв дверь. Следы на почве были свежими, глубокими, это были следы людей Адама. Он побежал по тропе, ломая ветки, и когда он добрался, мир рухнул. Вся семья Моники была привязана к дереву: мёртвые, полумёртвые, истекающие кровью, и среди них она.

Моника сидела, привязанная так сильно, что верёвки впивались в кожу. Её глаза были полуоткрыты, дыхание рваным, каждая её секунда была борьбою за жизнь. Кровь струилась с её раны тонкой алой линией, касаясь на земли. Леон бросился к ней, его руки дрожали так сильно, что узлы развязывались долго, бесконечно долго. Когда Леон наконец снял верёвки, он подхватил её, прижал к себе.

– Моника… Ты жива… Слава богу… – его голос сорвался. Он обнял её, будто боялся, что она растворится в воздухе.

– Леон… – её голос едва слышный.

– Т-ш-ш… тихо. Я здесь.

Но Моника нашла в себе силы посмотреть в сторону.

– Родители… Али…

– Не смотри на них! – Леон резко взял её лицо ладонями, поворачивая к себе. – Смотри на меня. Только на меня.

Но слёзы всё равно прорвались сквозь её слабость, катясь вниз, смешиваясь с кровью и землёй.

– Мы сейчас поедем в больницу, Моника. Мы успеем. Я обещаю.

– Я никуда не поеду без брата…

Леон зажмурился. Он видел состояние Али: дыхание отсутствовало, кожа холодная. Он знал, что Али уже мертв…

– Он не выживет…

– Тогда оставь меня здесь! – её голос стал слабо-взрывающимся. – Если он умрёт – я умру с ним. Он моя кровь, моя половина. Я чувствую, что он жив…

Леон почувствовал, как внутри него уже начинает теряться терпение.

– Он без признаков жизни, Моника! Ты только тянешь время!

Леон поднял Монику на руки и понёс к машине.

– Это всё из-за тебя! – выкрикнула она, срываясь на хрип. – Он будет жить. Я это чувствую. Если ты оставишь его здесь… Я никогда тебя не прощу.

Эти слова ударили сильнее ножа. Леон замер на секунду.

– Хорошо… Хорошо, Моника. – глухо ответил он.

Он вернулся, поднял тело Али, аккуратно уложил рядом с Моникой на заднее сиденье. И уже через секунду машина сорвалась с места, где Леон летел к больнице на скорости, которая могла убить всех троих, если бы он потерял контроль. Машина врезалась в бордюр у входа.

– Помогите! Помогите!!! – Леон выбежал, крича.

Медсестра вздрогнула от его вида: лицо залито кровью, руки дрожат, глаза полные ужаса.

– Что вы… Что вы сделали?! Мужчина, вы в крови!

– В машине двое! Девушка и парень! Им нужна помощь. Прямо сейчас. Пожалуйста…

Медсестра побледнела, кивнула, позвала врачей. Те выбежали, забрали обоих на каталках и устремились в операционную. Леон поймал медсестру за руку слишком резко.

– Что вы делаете?! Отпустите!

Он открыл бардачок, достал толстую пачку денег, его рука всё ещё дрожала.

– Вот. Возьмите. И сделайте всё, чтобы они выжили. Всё. Слышите?

Медсестра смотрела на деньги, затем на глаза Леона, сломанные и сумасшедшие.

Она взяла деньги.

– Я не бог, мужчина, но мы сделаем всё, что в наших силах, – прошептала она и исчезла за дверью.

Леон вышел наружу, глубоко вдохнул холодный воздух. Он провёл рукой по лицу, размазывая кровь и пот.

Всё вокруг было тихим… Слишком тихим…

Лео поднял глаза на больницу, сделав шаг, но после тут же остановился. На парковке, под белым светом фонарей, он увидел знакомую фигуру.

Адам Имерети.

Тот вышел из входа больницы, держась уверенно, почти хищно, хотя шаги выдавали внутреннюю ломку. Он быстро сел в автомобиль, и машина сорвалась с места, исчезнув.

Леон замер, скрывшись за углом бетонной стены.

– Чёрт… Что он здесь делает?! – прошипел он, стиснув зубы так сильно, что заныло в челюсти.

– Какого черта он в больнице…

Акселили стоял так несколько секунд, слушая, как стучит кровь в висках, потом резко выдохнул и вошёл в больницу. Внутри пахло дезинфекцией, страхом и ночной суетой, в которой доктора спасали жизни.

Он подошёл к регистратуре, голос его был напряжённым: – В какую палату отвезли парня и девушку, которых я привёз?

Медсестра вздрогнула при виде него.

Леон всё ещё был в запёкшейся крови, взгляд продолжал оставаться острым, безумным.

– Третий этаж, палата 307 и 308. Девушка и парень в очень тяжелом состоянии… Вам туда нельзя.

– Я топтал ваши правила.

Медсестра поняла, что лучше замолчать. Леон нажал кнопку лифта, стараясь не смотреть на свои руки, испачканные кровью Моники и Али. Двери раскрылись и именно в этот момент он увидел каталку, окружённую врачами, которую перевозили из операционной слабый свет ламп выхватывал лицо девушки и Леон побледнел.

Айла – сестра Адама.

Она была бледной, как лунный свет. Лежащая под капельницами, вся в бинтах, его сердце сжалось, он сделал шаг ближе.

– Эй… эй, доктор… – Леон перехватил одного из них за локоть. – Что… что с ней случилось? Чем она больна?

Доктор обернулся, и посмотрел на Леона с усталостью.

– Она не больна, парень, это огнестрельное ранение, девочка чудом выжила… Она потеряла слишком много крови, была почти мертва.

Леон выпрямился.

Сердце ударило один раз, но уже второй… больно.

– Огнестрельное?

Акселили дал яд ее родителям, но вот убивать Айлу он не хотел, он не стрелял в Айлу.

– Пусть поправляется… – выдавил Леон сухо, отступая в сторону.

Доктора уже увезли каталку дальше по коридору а Леон стоял один замерев на месте В глазах прокралась растерянность, опасение мысли путались, как змеи вокруг шеи он схватился за голову обеими руками.

– …Я не стрелял в неё…

*** Часами ранее

Ветер дул листья сада, как будто сам Бог задержал дыхание, наблюдая за тем, как Айла стояла перед ним, перед человеком, которого когда-то любила, а может быть, и все еще любила далеко в своем сердце.

Леон, но его она знала как Лави, ее первая любовь, где сердце и руки дрожали от каждого его сообщения.

Пистолет был в его руках, направленный на Айлу.

– Пей, я сказал. – Его голос был хриплым, сорванным. – Пей, иначе я выстрелю тебе прямо в голову.

Айла медленно подняла взгляд. В её глазах не было больше ни страха, ни просьбы о пощаде, только холод и пустота. Пустота, в которой он оставил ее в тот день, разбив Айле сердце.

– Стреляй, – произнесла она тихо, почти ласково. – Стреляй, Лави, покончи со мной!

Леон затаил дыхание, эти слова ударили по нему, он не ожидал, что Айла будет настолько смела перед ним.

– Я сказал пей! – рявкнул он, будто пытаясь перекричать собственную совесть.

– Стреляй! – девичий крик прорезал воздух. – Закончи то, что не смог сделать пять лет назад.

Молчание тяжёлое, давящее, разрывающее. Айла шагнула ближе, и прежде, чем он понял, что произошло, она выдернула пистолет из его рук, отскочив назад.

Теперь это оружие она направила на себя сама.

– Айла, отдай. – сорванным, раздраженным голосом произнес Леон. – Отдай его мне.

– Уходи, Лави. – её пальцы дрожали, но не опускались. – Я не хочу, чтобы ты видел, как я умираю.

Он сделал шаг вперёд.

– Отдай мне оружие, и можешь выпить яд. – сказал тихо, почти ласково. – Заснёшь быстро. Даже боли не почувствуешь.

– Ты гад… – прошептала она, и слёзы медленно покатились по щекам. – Ты покушался на мою жизнь.

Парень отвёл взгляд, смотреть в её глаза стало невыносимо.

– В тот день, когда мы расстались… – продолжила она, голос задрожал еще сильнее. – Ты сразу же подослал своих людей. Они убили водителя. Они стреляли в меня. Ты думал, я не узнаю? – Молчание снова стало ответом Айла горько усмехнулась. – Ты хотел меня припугнуть? Вот так? Убить?

– Я не хотел тебя убить! – сорвался он. – Я хотел… сделать тебе больно.

– У тебя получилось. – выдохнула она. – Сделал. Мою жизнь, мою веру, моё сердце, ты сломал меня и уничтожил всё, что мне дорого. – Она подняла на него взгляд, полный разрушения. – Я тебя любила. А ты… ты меня не любил вовсе. Ни капли.

Леон нервно провёл рукой по лицу, будто хотел расцарапать кожу, чтобы не слышать ее голос.

– Ты думаешь, ты одна такая? – тихо бросил он. – Единственная несчастная, влюблённая в этом мире?

– Я ненавижу тебя. – сказала она, и голос дрогнул, как от холода.

Он посмотрел прямо в её глаза.

– Лжёшь, – прошептал. – В твоих глазах всё ещё есть я. До сих пор.

Айла закрыла глаза, на секунду будто сдаваясь, но затем…

– Ладно, – бросил он, отступив на шаг, будто давая ей свободу. – Хочешь умереть – умри легко, выпей яд, а пистолет… Если он тебе так дорог – бери с собой в могилу.

Мир вокруг будто затих, только Айла и он… Осколок, который ранил больнее всех.

Леон ушел.

Она медленно присела на холодный газон, открыла флакон, её руки дрожали, но взгляд оставался прямым и твёрдым. Айла была готова умереть, она не видела смысла жизни без Лави.

Она выпила.

Мир поплыл перед глазами, сонливость обрушилась резко, ударом, и, когда сознание стало таять, Айла подняла пистолет… и нажала на курок.

Грохнул выстрел, птицы взвились с деревьев в небо.

***

Леон вышел из больницы так, будто кто-то невидимый выгнал его оттуда. Он не чувствовал ног под собой, просто шёл, пока не опустился на холодную металлическую лавку у входа. Дрожащими губами шепнул: – Господи… спаси их. Пожалуйста.

Ночь ползла медленно, густая тьма, в которой он пытался спрятаться от самого себя. Он не сомкнул глаз. Не мог. В сознании снова и снова всплывал один и тот же вопрос – запретный, нелепый, мучительный.

Бывает ли такое… что ты любишь двух женщин одновременно?

Леон провёл руками по лицу, будто хотел стереть с себя чужую кровь, вину.

– Что я наделал?.. – выдохнул он едва слышно. – Я не хотел убивать её…

Он всё ещё держал своё лицо в ладонях, когда услышал.

– Леон Акселили?

Парень поднял голову, усталость стояла в глазах, как туман.

– Да… я.

– Пройдёмте со мной.

– Что-то случилось? Плохое…

– Ваша жена Моника пришла в себя.

***

Холод больничной палаты встретил её свет бил в глаза, будто наказывал за то, что она всё же открыла их. Моника моргала тяжело, как будто веки налились свинцом. В ушах шумело, дыхание было рваным. Когда она осознала инородный предмет во рту, паника обожгла изнутри: трубка мешала дышать, горло горело.

Врач в очках склонился над аппаратами, мельком взглянул на неё – и выскочил, зовя остальных.

Пальцы у неё дрожали. Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. В комнату ворвались медики, и боль стала ярче, когда трубку извлекли. Вкус горечи заполнил рот. Она закашлялась, слёзы выступили сами собой.

А следом за докторами в палату буквально влетел Леон – взъерошенный, запыхавшийся, с глазами, в которых смешались страх и ярость.