Легенда бесконечности

Глава 1Адам

Тот, кто когда-то был мной, умер год назад.

Когда я теперь оглядываюсь назад, мне страшно осознавать, насколько может измениться человек всего за один год. Этот год вырвал у меня сердце, забрал родителей… И оставил мне лишь двух женщин, ради которых я живу: Айлу и Валентину. Я знаю, сколько крови на моих руках, сколько душ ушло по моей вине, сколько судеб я переломал, оправдываясь словом «семья» и «месть».

Адам, что жил раньше… Он умер в Катаре.

Каждое воскресенье я поднимаюсь рано утром, выхожу тихо, чтобы не разбудить Айлу, которая иногда всё ещё вздрагивает во сне, будто заново переживает ту ночь, когда мы оба чуть не лишились друг друга.

Машина ждёт у ворот, холодная. Первым делом я еду к родителям, к их месту покоя. Там я всегда стою молча, мне кажется, если начну говорить вслух – сорвусь, упаду на колени, начну просить прощения за всё… И так и не встану.

Я не приношу цветов, мне кажется, я не имею права, я приношу лишь тишину и свой стыд, чтобы не нарушить их покой.

После кладбища я всегда еду в церковь Святого Христа Все спасителя. Этот храм стал единственным местом, где я могу дышать так, чтобы меня не душило прошлое. Я захожу внутрь, снимаю оружие и кладу на лавку рядом, будто оставляю Богу всю грязь, которой испачкал душу, опускаюсь на колени и молюсь.

– Боже… защити мою маленькую семью. Меня… Айлу… Валентину… Я знаю: многого прошу. Учитывая, что сам по себе я грех, одетый в дорогой черный костюм.

К этому воскресенью я готовился долго. Исповедь… Смешно, да? Грешник-убийца, который идёт каяться. Мне казалось, что, когда я войду на исповедь, стены сами оттолкнут меня, свечи погаснут и бог отвернётся от меня. Но отец Александр встретил меня спокойным взглядом. Он всегда видел во мне человека, а не преступника с кровью на руках.

– Адам, ты уверен, что готов к таинству покаяния? – Его голос был мягким, но точным, как скальпель, и этим голосом он разрезал во мне что-то глубоко спрятанное.

– Да… – ответил я, выдохнув.

Это «да» далось мне тяжелее, чем любой выстрел, который я делал. Когда отец Александр начал читать молитвы, я стоял перед крестом и Евангелием, буквально чувствуя, как мне нечем дышать.

В голове мелькали лица тех, кого я убил, тех, кого потерял, и я начал говорить, говорить всё. Ту правду, от которой сам бегал, я рассказал о крови на своих руках, о мести, о том, как сжёг наш дом – будто надеялся, что огонь выжжет и мои грехи, и успокоит мою душу. О дне, когда мир перевернулся, когда Айла чуть не умерла… О том, что я живу с постоянной мыслью: «А вдруг Бог решит забрать её, чтобы наказать меня?»

Никогда не оправдывал себя местью…

Я просто выплёвывал правду, как яд, который больше не мог держать внутри. Когда я умолк, батюшка накрыл мою голову епитрахилью. Я чувствовал, как у меня дрожат руки. Он начал читать разрешительную молитву тихо, но так, что каждое слово резало меня: «Да будет тебе разрешено… именем Иисуса Христа…» И в тот момент мне показалось, что стенки моего сердца дрогнули. Словно тяжелая цепь ослабла… но не исчезла.

Потому что грехи такого человека, как я, не исчезают.

Они просто перестают капать кровью.

– Адам, – произнёс отец Александр, – исповедь принимается Богом, когда человек искренне кается… но тебе нужно понимать: ты обязан сделать всё, чтобы не повторять эти грехи.

Я кивнул.

У меня внутри всё горело.

– Я понял, отец.

– Тогда ступай домой. Тебя ждут.

Я склонил голову.

– Благословите меня.

– Благословляю тебя, раб Божий Адам.

Эти слова прозвучали как… спасение для моей души, но насколько хватит этого спасения для меня?

Когда я вышел из храма, воздух был прохладный, чистый, такой, какой я не чувствовал давно. Я остановился у ступеней и ещё раз перекрестился, вдохнув свежего воздуха, который пах ладаном и летним теплым ветром. Я сделал шаг к машине – и в этот момент кто-то мягко столкнулся со мной.

Тонкое, почти невесомое прикосновение и запах жасмина, который слегка ударил в виски. Передо мной стояла девушка, держа в руках шелковый платок, который нервно пыталась распутать.

– Извините, – сказал я автоматически.

– Это вы меня простите… – Она улыбнулась так тепло. – Я шла и даже не заметила вас. – В её голосе было что-то… искреннее и застенчивое.

– Давайте помогу? – вырвалось у меня.

Она моргнула, чуть наклонив голову, будто не поняла.

– О чём вы? – спросила она, глядя на меня чистыми глазами. Взгляд – тихий, внимательный, как будто она знала меня. Или… пыталась вспомнить.

Я указал взглядом на её платок.

– Концы… запутались. Вы, кажется, мучаетесь с ними.

– Ах! – Она смутилась, чуть улыбнувшись. – Вы про это… если вам не трудно, конечно.

Она протянула мне платок осторожно, словно отдаёт что-то ценное. Я взял его и быстрыми движениями распутывая тонкие узелки. Ткань была тёплой, кажется, платок она держала в своих руках долго. Взгляд этой девушки на себе я чувствовал буквально на коже – внимательный, изучающий. Я не понимал, почему она смотрит на меня так, будто… словно знает меня.

– Вот, – сказал я, возвращая ей платок.

– Спасибо вам… – Она снова улыбнулась. Нежно. И почему-то грустно.

В её глазах было что-то особенное и знакомое, но я не мог вспомнить… откуда она знакома мне. Я задержался взглядом на секунду дольше, чем следовало. Что-то в ней зацепило меня…

Чувство вроде похоти… Не любви…

Моя душа была слишком черной, чтобы услышать какой-то зов любви. Я больше не способен на это чувство. Любовь теперь для меня под запретом.

И тут раздался знакомый голос, который отвлек.

– Алифнет!

Отец Александр вышел из храма, и я словно очнулся. Девушка первой отвела взгляд. Поэтому я просто обошел ее и направился к машине.

Сзади услышал: – Отец Александр! Благословите.

– Благословляю, раба Божья Фелицата. Ты же уже была сегодня? Что-то забыла?

– Святой воды забыла взять…

Я сел в машину, запустил двигатель, но пальцы легли на руль, и я буквально сорвался.

Алифнет…

Имя звучало странно знакомо. Как будто я слышал его когда-то… Возможно, она была одной из тех, с кем я проводил ночь, и поэтому она тоже так смотрела на меня.

Глава 2Алифнет

Он даже не узнал меня. Так смотрел прямо, пристально, будто заглядывал в душу… И всё равно не узнал. А ведь когда-то его взгляд задерживался на мне дольше, чем положено дочери хозяина дома.

И я тогда думала, что судьба ткёт для нас одну нить.

Я ошибалась.

Но боль от этой ошибки жила во мне всё это время. Всё началось год назад, когда он впервые переступил порог нашего особняка. Он приехал к отцу на деловую встречу, как я тогда думала. Но позже выяснилось: их наши отцы с Адамом Имерети когда-то были близкими друзьями, почти братьями. Их разговор затянулся – взрослые мужчины, погружённые в свои тайны, в прошлое, которое я ещё не могла понять. Я наблюдала за ними из окна. И да, я изучала его: его тёмно-карие глаза, аккуратный профиль, строгая линия губ…

– Какой же он красивый… – прошептала я, будто боялась, что кто-то отнимет у меня это мгновение.

– Эх… Бедный мальчик, – раздалось из другой комнаты.

– О чём ты, Далва?! – крикнула я, оборачиваясь.

Гувернантка вошла в комнату, та, что заменила мне мать.

– Бедный мальчик потерял семью. – Она посмотрела на меня серьёзно. – Единственные, кто выжил, – он и его сестра.

– Поэтому он такой… – слова утонули в горле. Внезапно стало трудно дышать. Как будто меня ударили невидимым кулаком.

– Алифнет, – Далва покачала головой, – не смотри так пристально. Ещё подумает, что влюбилась.

– А если подумает? – я попыталась улыбнуться.

– Постыдись, – усмехнулась она. – Ты его даже не знаешь.

– Далва, откуда он?

– Из Катара. Решил остаться здесь, в Грузии. Спокойнее, говорит.

– Спокойнее? – я горько усмехнулась. – После такого?

– Молчи, – она приложила палец к губам. – И я тебе ничего не говорила.

Я кивнула, возвращаясь к окну. Но в беседке, где только что сидели отец и с этим парнем, уже никого не было.

– Где они?

– В гостиной. И не смей туда ходить, пока отец не позовёт. Чай подашь – увидишь.

– Всё равно позовёт, – вздохнула я.

– Алифнет! – Далва всплеснула руками. – Не вздумай…

– Я на кухню, – сказала я, скрывая улыбку. – Заваривать чай и только.

«Мне так не терпится увидеть его вблизи… Интересно, есть ли в его сердце кто-то?»

Этот вопрос жёг меня сильнее, чем кипяток, который я ставила на плиту. Пока чай настаивался, я заплела косу, чтобы руки чем-то занять – иначе они дрожали от волнения, которое окутало меня всю.

Далва смотрела на меня с тёплой жалостью.

Я была стройной, с голубыми глазами и темно-русыми волосами до пояса. Отец говорил, Алифнет – значит «ангел». Но в святцах такого имени нет, поэтому на крещении он дал мне второе – Фелицата.

«Счастливая».

Моя мать умерла при родах. Только небеса знают, сколько слёз пролила Далва, стараясь заменить её. Она могла быть строгой, но её любовь всегда была безграничной.

– Алифнет! – позвал отец.

Я подпрыгнула так резко, что Далва расхохоталась.

– Не смей! – пробормотала я, но сама смеялась тоже.

– Дочка, принеси нам чай! – донёсся голос отца.

– Сейчас, папа! – ответила я отцу, крикнув. – Далва, я нормально выгляжу?

– Как всегда – прекрасно!

– Мерси…

Разлив чай по стаканам, я взяла фарфоровый поднос и направилась в гостиную. Ноги дрожали, руки – тоже. Когда я вошла, тот самый парень сидел спиной ко мне. Но стоило ему повернуться… Мое сердце сбилось с ритма, а потом сорвалось в бешеный галоп. Потом… будто остановилось вовсе.

– А вот и моя дочка – Алифнет, – сказал отец.

Я подошла к отцу, поставила чашку, а затем к Адаму. Его рука коснулась моей, когда я передавала ему чай, холодная, слишком холодная.

«Как будто он никогда не согревался теплом», – подумала я.

Отец говорил что-то про полезные свойства чая – его любимая тема. Но Адам смотрел только на меня, но затем тут же, будто придя в себя, снова вернулся к отцу, но не просто слушая его, а с вопросом…

– Дядя Нодар… А разбитое сердце этот чай лечит?

От этих слов всё внутри меня оборвалось. Поднос выскользнул из моих пальцев, разбиваясь о плитку так громко, что я сама вздрогнула.

– Я… я соберу… – пробормотала я, опускаясь на колени.

– Дочка, не трогай! – отец вскрикнул. – Далва! Быстро сюда!

Но я слышала только один голос.

– Вы можете пораниться… – Он сказал это так… мягко, будто боялся, что я исчезну.

И я… убежала.

Стыд перекрыл мне дыхание, а ноги сами унесли меня по лестнице. В своей комнате я рухнула на кровать, слёзы подступили сразу, горячие и обидные.

«Я опозорилась… Он теперь думает, что я неуклюжая…»

Но в следующую же секунду я вспомнила его взгляд. Его «Вы можете пораниться». И улыбнулась сквозь слёзы, как глупая девочка. Как та, что влюбляется впервые.

Стук в дверь разрезал тишину, словно чья-то рука вцепилась в моё сердце.

– Далва, я хочу побыть одна.

– Дорогая, ну пожалуйста… Я принесла мандарины из сада.

Я выдохнула и закрыла глаза. Она всё равно войдёт не потому, что не умеет слушать, а потому что слишком любит меня…

– Хорошо. Входи.

Дверь мягко открылась, и запах свежей кожуры разлился по комнате – тёплый, домашний, такой… живой. Далва поставила на тумбу вазочку и тихо присела рядом. Её рука коснулась моего плеча – мягко, почти по-матерински.

– Ну и что это у тебя лицо такое заплаканное? – Она наклонила голову, изучая меня. – Влюбилась? – Уголки её губ дрогнули. – А парень-то, и правда, красивый…

– Далва… – прошептала я, чувствуя, как жар волной поднялся к шее.

Она знала. Она всегда чувствовала всё раньше меня.

– Его покойный отец был очень близким другом господина Нодара, – начала она, чуть тише, как будто опасалась, что стены подслушивают. – Помнишь, как твой отец исчез на три месяца по работе?

– Да. Помню.

– Он улетал в Катар. Решал дела какие-то. Возможно, у них есть общие тайны… Честно – не знаю. Но точно знаю одно: он летал именно к его отцу. Имерети – их фамилия.

Я закрыла глаза и прошептала, будто пробуя вкус новых слов: «Алифнет Имерети». Звучит… хорошо.

– Время покажет, дочка, кто твоя судьба, – сказала Далва, поглаживая мою руку. – Если вам суждено быть вместе, Господь будет сводить вас снова и снова. Судьбу не обойти.

Я отвернулась к окну – туда, где мы с ним встретились взглядом впервые. И тихо, почти неслышно: – У него в сердце другая…

– Кто тебе это сказал? – её голос стал серьёзным.

– Никто. – Я сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. – Мне не нужно, чтобы мне говорили. Всё стало понятно… после его вопроса.

– Какого вопроса?

Я глотнула, но горло не слушалось.

– Он спросил… «А разбитое сердце лечит этот чай?»

Далва глубоко вдохнула и крепко обняла меня, прижимая к себе, как в детстве. И я позволила себе несколько секунд слабости уткнулась в её грудь, чувствуя тепло через ткань её платья.

– Не печалься, дорогая… – прошептала она. – Ты ведь молодая, у тебя ещё будет так много женихов.

– Но мне не нужно много. – Я подняла на неё глаза. – Мне нужен один. Один человек раз и навсегда.

Она усмехнулась, покачав головой.

– Столько семей приводили в дом своих сыновей, а ты даже не взглянула ни на одного… И вот теперь… Алифнет, ну ты даёшь.

– Далва… – Я положила ладонь на сердце. – Когда я думаю о нём… Оно будто сходит с ума. Бьётся сильнее. И мне страшно. Страшно оттого, что я ничего о нём не знаю… но уже тону.

– Ложись спать, – ворчливо сказала она, но глаза её смягчились. – У неё сердце, видите ли, бьётся…

Я засмеялась сквозь остатки слёз.

– Спокойной ночи, Далва.

– И тебе, моя девочка.

Она погасила свет и ушла, оставив комнату наполненной мандариновым запахом и моим тихим, тонким одиночеством.

Вернувшись в реальность, я открыла глаза, воспоминание погасло, как свеча, которую задули. Я стояла у крынки со святой водой в храме и только теперь заметила, что руки у меня дрожат. Я набрала воды, обернулась к иконам, помолилась и вышла. Дорога домой казалась бесконечной.

А сердце…

Сердце всё ещё билось так же, как тогда, когда я впервые посмотрела на Адама Имерети.

И поняла: от этой любви мне уже не уйти. У меня не получается забыть того, кто не помнит меня, того, в чьем сердце живет другая…

Зайдя в дом, я глубоко вдохнула. Снова перед глазами предстала та же картина: отец торопливо собирается на работу, Далва идёт за ко мне навстречу. Разув обувь, я проводила отца, пожелав ему удачи, и передала воду Далве. Двери зашумели за отцом, он ушел, и в доме снова наступила тишина.

Я плюхнулась на диван, чувствуя, как сердце тяжело бьётся, словно предчувствуя что-то. Далва села рядом, наблюдая за каждым моим движением, будто боясь пропустить что-то важное.

– С тех пор, как этот парень появился здесь, – начала она мягко, – ты изменилась. Стала совсем другой.

– Далва… что во мне изменилось? – спросила я, глядя на себя через её глаза.

– Ты снова видела его? – тихо уточнила она.

– Да… – опустив голову, прошептала я.

– Ну и что?

– А что рассказывать, Далва… – проговорила я, сжимая ладони. – Он даже не узнал меня.

– Милая моя, иди ко мне, – открыла она объятия. – Позволь мне обнять тебя.

Я опустилась в её объятия.

– Я не прошу у Господа другого человека вместо него… мне это не нужно. Я хочу, чтобы он хотя бы раз меня вспомнил… – шептала я. – Он никогда меня не полюбит, я… я даже не симпатична ему.

– Где ты его увидела?

– У церкви. Я забыла воды набрать, вернулась…, и мы столкнулись. Я не заметила, как он шёл… Он помог распутать мой платок… – Голос дрожал, а воспоминания о его руках заставляли сердце биться быстрее.

– Ну вот! – хлопнула в ладоши Далва. – Я же говорила тебе! Если это твой человек, Господь будет сводить ваши пути.

– Пути-то он сводит, – прошептала я, – но я ему неинтересна. Он не помнит меня… Уже который раз не помнит…

– Запомни, моя дорогая, – сказала Далва, сжимая мои руки, – не созданные друг для друга люди не пересекаются постоянно.