Право на силу

И все же тех, кто обращался к отцу Кириллу за духовной помощью, было существенно больше. Он даже попросил у Родионыча разрешения использовать для богоугодных целей один из свободных отсеков на третьем уровне, на что тут же получил добро – полковник с симпатией относился к отцу Кириллу, хотя сам был человеком безразличным к вопросам веры. Но с батюшкой побеседовать на разные темы любил и считал его умнейшим человеком. Впрочем, и священник держался о Родионыче того же мнения, отмечая не только его ум, но также и твердость характера, упорство и железную бойцовскую волю.

В отведенном ему помещении, представлявшем собой отсек семь на десять метров, отец Кирилл организовал некое подобие церкви-часовенки. Нашлись даже две-три иконы, которые он привез в день Начала из пригорода, от родных, для освящения в монастыре. Вместо свечей использовались стаканы с налитым в них маслицем и опущенной на дно веревочкой. Горели они плохо и недолго, но привередничать не приходилось. Это потом уже, когда сталкеры начали совершать вылазки на поверхность, в хозяйстве отца Кирилла появились и настоящие свечи, и иконы, и прочая церковная утварь. А пока – сошло и так. Бог поймет, Бог простит. Кроме того, на нужды вновь образованной церкви отдали один из DVD-проигрывателей, имевшихся в Убежище, – у отца Кирилла на флешке имелась отличная подборка церковных пений и несколько записей игры на органе. В том же отсеке он с наиболее активными прихожанами организовал и церковный хор. Небольшой, всего на двенадцать голосов, но именно силами этого хора часовенка превратилась в одно из наиболее посещаемых в Убежище мест, где люди могли посидеть, послушать пение, испросить отпущение грехов. Настоятель принимал и выслушивал всех, говорил по душам, поддерживал, стараясь дать утешение каждому, и потому авторитет его в скором времени стал равен авторитету самого полковника.

Третьим лидером стал Айболит, майор Коноваленко Игорь Семенович, начальник медицинской службы войсковой части города, украинец по национальности. Подтянутый, сухой мужчина, носивший висячие запорожские усы и слегка напоминавший лицом Тараса Бульбу в исполнении Богдана Ступки.

Игорь Семенович, в отличие от отца Кирилла, лечил не души – тела, но делал это настолько профессионально, что за свое мастерство вскоре и получил почетное прозвище Айболит. «Всех излечит, исцелит добрый доктор Айболит», – говорится в одном известном детском стишке. И он лечил. Хирург по специальности, он лечил всех. Язва – к Коноваленко. ОРЗ – к Коноваленко. Вывих – обратно к Коноваленко. Казалось бы – что уж тут такого особенного?.. Если ты доктор – так и лечи! Однако в замкнутом мирке такой доктор-универсал становится в глазах своих пациентов чуть ли не всемогущим шаманом. И потом – хвори ведь бывают разные. Ноющий желудок – это одно, а вот воспаленный аппендикс – иное. Одно дело – вывих или ушиб мягких тканей, и другое – осколочный перелом со смещением. В первом случае, отлежавшись, встанешь сам, а вот во втором без квалифицированной медицинской помощи прямая дорога либо на тот свет, либо в инвалиды. Истина проста: когда, заболев, не к кому обратиться, когда лекарь только один – и лекарь, надо признать, отличный, – на него молятся.

Сам Айболит своих заслуг не преувеличивал и в лучах славы не купался – был он человеком достаточно скромным и славословий не терпел.

– Я не гений и не доктор Быков, – частенько отвечал он на поток благодарностей, изливающийся из очередного выздоравливающего пациента. – Вы лучше Палычу спасибо скажите. Это благодаря его стараниям медотсек заполнен самой необходимой техникой. Не будь ее – в половине случаев я был бы бессилен. Ни диагностировать, ни лечить… Как у меня в части: помазал солдатика зеленкой – и свободен.

Однако как бы он ни преуменьшал своих заслуг, люди понимали: техника – техникой, но без мастерства эта техника, сколь бы первоклассной она ни была, ничего не стоит. Именно благодаря своему профессионализму Айболит и стал постепенно одним из трех авторитетов, к мнению которых прислушивались и который внушал людям веру в будущее.

Однако не все шло настолько гладко, как хотелось бы. Люди разные, и потому, какой бы твердой ни была воля вожака, не всегда получается объединить всех до единого одним общим желанием – выжить любой ценой. Кому-то вся эта суета глубоко безразлична, а кто-то вообще в силу своего характера никогда не шел с толпой, а всегда противопоставлял себя ей.

Вот, например, сидит у стены, покачиваясь, словно в трансе, молодая женщина. Пустой взгляд, растрепанные волосы, красные, распухшие от слез глаза. Дома, на поверхности, осталась трехлетняя дочь. Одна. Мужа нет – алкоголик, разошлись полтора года назад.

И женщина прекрасно понимает, что стало с дочерью. И – нет сил. Нет ни мыслей, ни чувств, одна только гулкая пустота в душе. Лечь – и умереть. И она не одна такая.

Вон, в углу – парнишка сидит, стонет. Рукой плечо окровавленное зажимает. Отлучился в вокзальный буфет за холодным лимонадом, оставил любимую девушку на скамейке в скверике – подожди, дорогая, я на пять минут, не больше… Когда Началось – затянуло его людской рекой в узкую горловину коридора и, протащив по каньонам подсобок, швырнуло в гулкое подземелье Убежища. И нет хода назад. Рванулся – а навстречу стволы…

Или вот бабка взад-вперед мечется. Отошла в туалет – и так же людским потоком затянуло. А на улице – внучек любимый с дочкой, так в Убежище и не успели. И бомбы уже упали, и взрывная волна прошла, а бабке все кажется, что там они, за дверью, живые-невредимые. Стоит только открыть, впустить… Плачет бабка, людей в сером умоляет, а те только пистолетами в лицо тычут и от дверей отталкивают…

И таких людей, потерявших в мгновение ока весь смысл своего существования, было не один, не два, а чуть не четверть. С ними приходилось работать отдельно, успокаивать, убеждать, уговаривать… Не всех смогли убедить жить дальше, далеко не всех. Но даже не это стало самой главной проблемой…

Самой главной проблемой стали те самые девять ППСников, прекрасно понимавших, что сила на стороне того, у кого есть оружие. Поначалу они не мешали – обособились в сторонке, больше наблюдая и приглядываясь, нежели участвуя в общественной жизни Убежища. Бывший сержант Николай Паутиков, а теперь просто Паук, лидер группировки, чувствовал в полковнике, принявшем в ту пору общее руководство над Убежищем, не безобидную шавку, а матерого волка и связываться с ним до поры до времени опасался. Поселились они в самом дальнем отсеке на первом уровне, возле склада с тушенкой. Тихо шмыгали по своим делам вдоль стен, всегда держали оружие в боевой готовности – слишком жива была в людской памяти картина закрывающихся гермодверей, отрезающих путь к спасению для несчастных, которые пытались попасть внутрь. На полицейских бросали косые взгляды, но не тревожили, обходили стороной, стараясь соблюдать негласный нейтралитет, и надеялись, что не будет зла и от них. Надеялись – и напрасно. И ведь предупреждал же полковник, что добром это не кончится. А ведь он, отлично знавший и понимавший все волчьи законы таких мужских коллективов, отлично разбиравшийся в их психологии, сам не раз обитавший в группах, подобных этой, отчетливо понимал, что может произойти.

Первый конфликт с пауковцами случился из-за женщины. Конфликт, который стар, как мир, – самцу всегда нужна самка, с инстинктом не поспоришь. Случилось это спустя месяц после Начала. И случилось как-то до банального просто – Пауку захотелось. Захотелось настолько сильно, что утруждать себя поисками согласной он не стал: просто вышел из отсека, ухватил первую попавшуюся поперек туловища и потащил за дверь. Когда женщина попыталась кричать и сопротивляться – ударил кулаком, подхватил обмякшую жертву и, как самый настоящий паук, утащил в логово. К тому времени, вероятно, атмосфера внутри группировки была уже достаточно напряжена. Хватило лишь легкого толчка, чтоб она нашла выход в беспределе, в пресловутом «праве сильного» – да и как же еще назвать то, что творилось в Убежище в последующие несколько месяцев?

Несколько человек, ставшие свидетелями этой отвратительной картины, попытались вмешаться, но из отсека высыпала группа поддержки, и под пристальными взглядами черных оружейных зрачков люди не решились отбивать жертву. Что довелось испытать несчастной – догадаться не трудно. Грязь, мерзость, боль, ощущение полнейшего бессилия… Когда через несколько часов женщину выпихнули из отсека, она едва стояла на ногах. Тело – один сплошной синяк, лицо разбито в кровь. Люди, столпившиеся около двери паучьего отсека, оравшие и безуспешно долбившие в нее, кто чем мог, подхватили женщину и отнесли в медотсек. Айболит, конечно, оказал квалифицированную врачебную помощь ее телу, но даже отец Кирилл не смог помочь ее душе – через двое суток, в течение которых женщина без движения пролежала на кушетке, отвернувшись к стене, ее нашли на том же месте в той же позе со вскрытыми венами. Под кушеткой в луже крови валялся скальпель. После нее остался годовалый ребенок.

Случай этот взволновал обитателей Убежища. Да, тогда еще именно «взволновал», не более того. Народ еще не привык жить вместе, быть единым организмом, стоять друг за друга горой. Многим этот случай казался рядовым – за времена демократии и победившего капитализма на улицах случалось еще и не такое. Не со мной произошло – и ладно. Люди привыкли, стали равнодушными, а ведь известно, что нет ничего страшнее равнодушия к судьбе ближнего своего. Тот случай так и спустили на тормозах: вече собралось, поорало – и разошлось. Утихло. На время.

А беспредельщики, ощутив безнаказанность, постепенно начали борзеть. То на общественное собрание явятся, хамить начнут, чужих женщин лапать – а какому мужику это понравится? То на склад тушенки залезут, вытащат короб, пируют, наплевав на жестко установленные пайковые нормы. То вскроют опечатанный и запертый на хиленький замочек медицинский склад, сольют литров пять спирта – опять разгуляй-малина. А потом по всему Убежищу бродят, стволами размахивают. Тут бы их и взять, тепленькими, да Паук обладал прямо-таки железной хваткой, держал подчиненных в ежовых рукавицах, даже в полупьяном состоянии не давая им разбрестись. Держались они плотной группой и, перед тем как свалиться в штопор после бурной попойки, всегда успевали возвратиться в свой отсек и запереться, оставив перед дверью вменяемое охранение.

Дальше – больше. Как-то раз трое беспредельщиков наглотались «тарену» из противорадиационных аптечек со вскрытого склада РХБЗ. Что уж там им причудилось – одному Богу известно, да только открыли они стрельбу в коридорах и троих человек положили на месте. А потом залезли в дизельную, слегка помяв Робинзона, заковали его в наручники и остановили все четыре работающих на тот момент дизеля. Правда, Паук, понимавший, чем грозит такая остановка, в момент явился в дизельный отсек и выкинул оттуда подгулявших соратников. Но три трупа так и остались лежать в коридоре на первом уровне, молчаливо свидетельствуя о том, что так больше продолжаться не может.

Однако терпение обитателей Убежища переполнилось не после этих краж, пьяных дебошей, убийств и насилия. Край настал после случая вандализма, происшедшего спустя месяца четыре после Начала. Два пауковца забрались ночью в никогда не запирающуюся на замок часовенку отца Кирилла и испохабили, подрали, изгадили все, что только можно было изгадить. Создавалось впечатление, что ублюдки буквально опьянели от переполнявшего их чувства безнаказанности и творили все, что им заблагорассудится, совершенно не оглядываясь на последствия и не ставя ни во что живущих рядом людей. Издевательство над часовенкой, служившей для многих единственным утешением в эти тяжелые дни, стало последней каплей – народ озверел. Озверел до полного бесчувствия и отказа тормозов. Напрасно полковник успокаивал стихийно образовавшийся возле дверей часовенки митинг – люди жаждали крови. Родионыч понимал, что без более-менее приличной организации и планирования при нападении на логово Паука может пострадать немало людей, но его не слушали. Какие там планы, когда внутри все горит от чувства праведной мести!

На штурм ринулись, похватав на инструментальном складе лопаты, молотки и ломы с топорами. Охранение, состоявшее из двух человек, убоявшись вида несущейся озверевшей толпы, размахивающей плотницким инструментом, попыталось юркнуть за дверь – да куда там. Их смяли походя, мгновенно разодрав на несколько частей и раскидав по всему коридору.

Кровь не остудила, а, наоборот, казалось, добавила первобытного зверства исступленной толпе. Принялись за металлическую дверь. Ломали долго – били ломами, подковыривали швы топорами, долбили в бессильной злобе молотками… Внутри стояла мертвая тишина – беспредельщики поняли, что перегнули палку, и дрожали, надеясь дождаться, когда вспышка праведного народного гнева утихнет. Не дождались – кому-то пришла в голову светлая мысль: зачем выковыривать их из отсека, когда можно просто-напросто запереть внутри и пусть грызутся с голода! Против был только отец Кирилл, напирая на христианское милосердие, да куда там! Разве услышат одинокий голос, просящий мира и всепрощения среди воплей о войне и мести? На идею о том, чтоб запереть беспредельщиков, как пауков в банке, народ сначала поворчал – хотелось рвать, раздирать, слышать вопли врага и чувствовать под пальцами его горячую, пузырящуюся кровь. Но потом, за неимением лучшего плана, согласились и с этим: поставили под штурвал открывающейся наружу двери распорку, притащили сварочный аппарат и в нескольких местах прихватили ее к косяку. Беспредельщики, осознав, какая жуткая участь их ждет, орали, били в дверь изнутри, пытаясь выбраться, – тщетно. Выход был запечатан, и люди наконец-то освободились от паучьего террора. Но история на этом не закончилась.

Пауковцы долбили изнутри весь день. Потом затихли, поняв, вероятно, всю бессмысленность своего стука. Теперь им оставалось только одно – умереть от голода или, что вероятнее, от жажды. Так и стоял отсек с заваренной дверью, два месяца стоял.

А потом, посчитав, что казнь удалось исполнить в полной мере, отсек вскрыли – люди, посовещавшись, решили использовать его с большей пользой, чем коллективный склеп. Открывшаяся картина шокировала даже видавшего виды Родионыча. Паук – единственный из всей кодлы – выжил. Он, встретивший входящих в отсек людей полубезумным смехом, сидел на полу в углу отсека и грыз ногу одного из своих товарищей. А вокруг в разных позах лежало пять с половиной трупов в разной степени разложения.

В отсеке изрядно воняло, но задохнуться нелюдю не дала вентиляция, исправно отбиравшая смрад разложения и доставлявшая все это время свежий воздух. «Пища» была, а вода – что ж, вода, возможно, была запасена заранее… Как бы то ни было – Паук остался жив.

Казнить его не стали, да, признаться, и не смогли – никто не хотел становиться палачом. К тому же, люди посчитали, что бывший сержант наказан достаточно. Право сильного теперь было на их стороне, и они могли позволить себе быть великодушными. Пауку выдали несколько банок тушенки, ОЗК, аптечку, дозиметр, воды, «макара»[18] с одним патроном – и отпустили на все четыре стороны, выпихнув за дверь Убежища. Понадеялись, что радиация на поверхности довершит то, что они довести до конца не смогли. И напрасно. Не зря говорится, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Паук, умирая, все-таки нашел способ отомстить.

Выгнали его утром, а где-то к обеду в Убежище встали дизеля. Робинзон, спешно начавший выяснять, в чем проблема, сначала недоуменно чесал в затылке – агрегаты были полностью исправны и даже заводились, но, проработав некоторое время, вставали один за другим. Главный техник копался в двигателях час, до тех пор, пока не догадался проверить тягу в трубах, по которым выхлопные газы уходили на поверхность. Тяги не было. Стало понятно, что выходы завалило. На поверхность, надев ОЗК и демроны, спешно выбралась группа из пяти человек – завал необходимо было разобрать немедленно, иначе обитателей Убежища ждала жуткая смерть от удушья.

В этой пятерке был и Данькин отец.

На новом месте дед Миха с детьми устроился неплохо. Его профессия оказалась востребованной – Михаил Иванович Добрынин всю свою жизнь проработал в сердобских электросетях и, понятное дело, об электричестве знал не понаслышке. Работы хватало – все электрохозяйство Убежища на нем. Где-то подлатать, лампочку заменить, кинуть времянку или более серьезную проводку протянуть. Опять же – аккумуляторы, аварийное освещение и даже небольшой трансформатор. Так что человеком он был нужным, отмеченным администрацией, и семейство его ни в чем не нуждалось. Сын, Олег, профессию имел в Убежище бесполезную – до Начала трудился в крупном банке водителем, а вот жена его, Светлана, в детском саду работала, воспитателем. Ей-то сразу занятие нашлось, прямо по профилю, – детишек в Убежище было человек двадцать разного возраста, вот и решили детсад организовать, чтоб родителей для общественных работ на благо жилища освободить. И получилось, что и отец и жена при деле, и достаток в дом несут, а он, вроде как, нахлебник – на общих работах большого пайка не вытрудишь, дают ровно столько, чтоб ноги таскать. Олег, привыкший к положению кормильца, вынести этого не мог – тяготился.

Дед Миха отчетливо понимал, как повезло ему на старости лет. Единственно – по жене порой тосковал, но тут уж ничего не поделаешь. Как в Небесной Канцелярии распорядились – так тому и быть. У иных вообще все домашние наверху остались, а у него – такая радость: и сын при нем, и сноха! Вот только пообвыкнемся малость, а там, глядишь, и детишки пойдут… Очень уж хотелось деду Михе внуков. Понянчить, поглядеть, как растет потихоньку, в воспитании помочь. Внуки – они ж для стариков дороже и роднее детей бывают! Так что – все вроде хорошо складывалось. Для нынешних обстоятельств, понятно… А потом все рухнуло. В один момент.

Когда завалило вентшахты, Олег в числе пятерых добровольцев ушел на поверхность – так и тянуло его за душу то, что не он, здоровый мужик, семью кормит, а жена с отцом. Хоть в чем-то полезным хотел быть. И ведь отговорить возможности не представилось – дед Миха в тот день в аккумуляторной работал, а Светлана с детишками занималась. Потом только, через час где-то, Света к свекру прибежала. Глаза бешеные, красная вся, волосы растрепаны, слезы… Говорит: Олег на поверхность добровольцем вызвался. И группа уже ушла.

У деда Михи тогда первый инфаркт случился. Всю жизнь был здоров, как бык, – а тут нате вам. Сердце засбоило, отдавая пульсирующей болью в руку, перехватило дыхание… Как стоял, так на месте и повалился. Он прекрасно понимал, что происходит с человеком при единовременном облучении в полторы тысячи рентген… Отнесли в лазарет. Света при нем все время находилась, плакала навзрыд. Окружающие утешали: рано убиваться-то, их вон как навьючили – сверху ОЗК, снизу демроны! Да с такой защитой они там сутки просидят – вреда не будет! Ну, утешили кой-как – девушке-то откуда знать, как оно на самом деле?..

Группа вернулась в полном составе буквально через пару часов. Пришли – как и не уходили: веселые, бодрые, полные сил. Рассказали, что зарешеченные отверстия на бетонных оголовках выпускных трубопроводов, через которые выводились отработанные газы, были заткнуты каким-то тряпьем, а сами оголовки частично завалены строительным мусором. Но главное – возле них был найден пистолет. Тот самый ПМ с одним патроном, который выдали Пауку. Получалось, что заваленные трубопроводы – его рук дело. Самого бывшего сержанта на поверхности не обнаружили – ни живого, ни мертвого. Ну, да и черт с ним. Ушел – нашим легче. Далеко все равно не отойдет, сдохнет по дороге. Так и забыли б об этом инциденте – но судьба распорядилась иначе.

Дед Миха, как узнал, что сын невредимым вернулся, – словно второе дыхание обрел. К тому же, вечером Олег сам пришел отца навестить. С женой под руку – Света сияла. Как же: муж – герой! Считай, все Убежище эта пятерка спасла, жизнью рискуя. Посидели, поболтали. Олег рассказал, что творится теперь на поверхности: хаос, бардак и разруха. Казалось, всего-то чуть больше полугода прошло, а город уже на себя не похож, дичает без ухода. Дождь, грязь, серость, опавшие желтые листья кругом. Небо сплошь мутной пеленой затянуто, ни единого лучика не проглянет. То снег сыпать начинает, то, спустя мгновение, град хлещет… Неуютно…

Поговорили, проведали, ушли – а деду Михе совсем хорошо. Взбодрился – откуда только силы взялись? Упрашивал Айболита домой отпустить – да тот уперся. Завтра, говорит. Если нормально все будет.

Ну что ж – пришлось ночевать. Спал как убитый, после дневных-то волнений. С утра поднялся бодрый, получил от Семеныча кучу наставлений, горсть таблеток и пожелание «будь здоров – не кашляй». Вышел из лазарета – а навстречу сына на руках несут. И Света, без кровинки на лице, вокруг бегает. Ночью, говорит, шутил, смеялся. Все нормально было, поташнивало только. А утром встал с постели – и упал. Голова закружилась, вырвало, в рвоте – кровь. Сознание потерял. Она за соседями – и сюда.

Занесли. Айболит враз серьезным сделался, выгнал всех из больничного отсека, заперся. Ненадолго, правда, – спустя каких-то полчаса еще четверых принесли, одного за другим. С похожими симптомами.

Все утро родственники больных под дверью маялись, Семеныч не впускал никого. Вышел только раз – мрачный, выругался по-черному.

– Хорошего не ждите, – говорит. – Лучевая болезнь второй-третьей степени. Антибиотики, протекторы, витамины у меня есть, но этого может не хватить. Возможно, понадобится переливание крови и пересадка костного мозга. Операционная хорошо оборудована, шанс есть, но очень мал. Определитесь, кто будет ухаживать за больными. По одному человеку за каждым. И знайте: если вы зайдете в отсек – обратно я вас выпущу либо со здоровым человеком, либо без него, но только после его смерти. Нечего дрянь всякую по Убежищу разносить: фонит от них, как от реактора.

И потекли бессонные ночи и дни, полные слез, боли и переживаний. Сначала Света за мужем ухаживала, дед Миха под дверью дежурил, любую новость хватал. А уж потом, когда выяснилось, что сноха беременна и Айболит с матом все-таки отогнал ее от постели мужа, – Светлану сменил дед Миха. Кто ж еще?

Умирали ребята тяжело. Айболит прилагал все силы, но что мог сделать он, обычный хирург, не специалист в области радиационных поражений? Не помогли ни антибиотики с радиопротекторами, ни переливание крови, ни пересадка костного мозга. Для таких тяжелых случаев необходимы специальные хирургические либо гематологические больницы. Что можно сделать в пусть и хорошо оборудованном, но не специализированном медотсеке?

Отец с болью смотрел, как с каждым днем сыну становится все хуже и хуже.

Отказывали почки, печень, желудок, весь желудочно-кишечный тракт. Во рту появились язвочки: на языке, нёбе, на губах с внутренней стороны, на щеках. Утром, после ночных мучений, Света меняла постель – белые простыни были сплошь в кровавых пятнах с кусками приставшей кожи. Отходила слизистая, начала трескаться кожа, тело покрывалось волдырями, клочьями лезли волосы. Выходили наружу ожоги… Айболит все время колол наркотики – для сна. Во сне не так больно, не так мучительно…

Умер Олег спустя две недели. Только перед смертью пришел в сознание на несколько минут. Тогда-то дед Миха и сказал сыну, что Светлана беременна. Олег улыбнулся сухими, потрескавшимися губами.

– Данькой назовите… – прохрипел, ворочая черным, распухшим, не умещающимся во рту языком. – Если пацан… Русский он, и имя должно быть русское…

И через пару часов умер, не приходя в сознание. А вслед за ним, вереницей, с перерывами в два-три часа, и остальные ушли.

Дед Миха и Света тогда уже понимали, что к чему. Готовились. Знали, что долго не протянет. И все же смерть его далась обоим очень тяжело. Единственное утешение осталось – ребенок.

Айболит честно предупредил, каким может родиться малыш. Зачатие, вероятнее всего, произошло как раз в ту ночь, когда Олег вернулся с поверхности. Получалось, плод мало того что подвергался облучению все то время, когда Света ухаживала за мужем, так еще и к моменту зачатия мужская половая клетка уже были затронута радиацией. Семеныч предложил только один выход – аборт, ибо ничего хорошего из облученного плода не вырастет. Света, естественно, отказалась наотрез – ребенок был последней памятью о любимом муже. Айболит, превратившийся в Убежище из хирурга во врача общей практики, контролировал развитие плода все девять месяцев беременности. И с растущим удивлением отмечал он, что плод развивается без каких-либо патологических изменений с физиологической стороны. Руки-ноги-голова на месте, все в положенных количествах и пропорциях, сердце бьется, ребенок шевелится, ногами-руками внутри пихается. Мать была счастлива – сын здоров! Оставались, правда, опасения насчет умственного развития, но это уж УЗИ не определит. А вот со здоровьем самой Светланы было не очень. А как же иначе: столько времени находиться в палате, которая в радиоактивный могильник превратилась. Все-таки получила она свою дозу. Дозу, которой хватило ей на то, чтобы спустя несколько месяцев после рождения мальчика уйти вслед за мужем.