- -
- 100%
- +
Что-то дожевывая, я невнятно произношу:
– Шлоны, кода шточат жубы, уирают.
Отец, соображая, что я сказал, спрашивает сразу маму, будто я – безответное радио:
– Что он сказал?
Махнув рукой, она переводит:
– Та вин каже, шо слоны, когда сточат зубы, играют…
Я поперхнулся от зарождающегося хохота:
– Да не играют, а умирают!
Смеемся вместе с мамой. Она сквозь смех:
– Та я ж и думаю – в чего ж они могут играть? Без
зубов-то?!..
Получили телепрограмму на будущую неделю. Мама взялась отмечать интересные передачи. Все мыльные оперы подчеркнула, что-то еще. Потом прочитала что-то такое, что воскликнула:
– О-го!
– Что там такое? – удивился я.
– Ото да, стара яка!
– Кто?!
– Та ось тут написали: «Жан Марэ. Мне 80 с половиной лет». Ото стара яка!
– Так это французская кинозвезда.
– Та я знаю, шо звезда, – с видом киноведа отмахнулась матушка. – Так стара яка!!!
– И это мужчина…
– М-да? Ой, ну старый якый…
Увидела в телепрограмме какой-то фильм Кончаловского.
– А хто це? – спрашивает.
Я объяснил, что это брат Никиты и сын Сергея Михалковых, что тоже кинорежиссер, только снимает фильмы в Америке. Что очень похож на Никиту, а по голосу они все как-то одинаковы… Она махнула рукой:
– А-а… Та знаю я прекрасно того Михалкова…
В эпоху суверенизации Украины, когда стали отключать свет, по радио услышали рекламу каких-то новых люстр, кажется: «Багато пройдэно шляхив людством для того, щоб було свитло!» (Много пройдено дорог человечеством для того, чтоб был свет!)
– Ага. Зато теперь хоть в темноте сиди! – тут же отреагировала матушка…
Когда Украина обзавелась своим «незалежным» телевидением, матушка поясняла новую структуру программы «Время»:
– Сначала говорят, шо у нас ото творится, потом – шо у вас, но без физкультуры. Бо она тоже только наша…
– Як ты часто пьешь кофэ свое! – сокрушалась матушка.
– Ма-а-а-ма, – огорчался я, – надо говорить не «кофэ», а «кофе». И не оно, а он. Кофе мужского рода!
– Да? Ну ладно. Так все равно ж ты пьешь его много!
Дня два я поправлял мамино «кофэ». Утром третьего дня после завтрака:
– Ну а теперь будем пить хто шо хочет. Миша, наверное, свое кофэ, да?
– Ма-а-а-а-ма!
– КофЕ-кофЕ-кофЕ-кофЕ! – улыбаясь, скороговоркой исправилась матушка.
В каждый мой приезд матушка стояла у плиты, как сталевар – варила, жарила, парила всякие вкусности. Потом обставляла стол тарелками, кастрюльками, сковородками.
Зачастую по вечерам я ходил в гости к Татьяне. У нее тоже – борщ, котлеты, рыба и т. п.
Как-то, накрывая на стол, мама произнесла:
– Оце ты сейчас покушаешь борщечку, потом – гречневу кашку – ой вкусная ж! – с отбивными, потом погуляешь – я сырники пожарю. Со сметанкой чи с чем ты захочешь. А после тебе надо будет БЫСТРО проголодаться – к Татьяне ж пойдешь…
– Галя письмо прислала. Обижается, шо дочка на
нее голос повышает… Та сейчас такая жизнь настала, шо сам на себя будешь голос повышать…
В программе «Время» показывали Павла Грачева, бывшего тогда еще министром обороны. Он «лепил горбатого» по поводу применения какой-то бомбы (чуть ли не атомной) в Чечне.
– От дурко! – всплеснула руками мама, – он хоть соображает, шо говорит?! Та бомба як хгахнет – будет знать!!!
Мама все время думала, что она толстая. Хотя на самом деле ее можно было с большой натяжкой назвать «полненькой». Если видела действительно толстую тетку, то говорила: «Оце да. Ну, я ж-то не такая, правда?» Ходила мама «уточкой», в перевалочку, потому что ноги болели. Отправляясь за покупками, брала «кравчучку» – сумку на колесиках. Рано утром уходила на рынок. Возвращалась, когда я уже просыпался… Однажды приходит и говорит:
– БЕГУ я на базар. Дывлюсь – две старухи тоже БЕГУТ…
В одно лето в гости приехали я, брат с женой и дочкой. Матушка купила две буханки хлеба. И прокомментировала:
Народу у нас теперь багато. Поэтому я буду ВСЁ по две буханки брать!
Привез ей какую-то книгу почитать. Кажется, Викторию Токареву.
– Ну, оставь, гляну – шо там.
– Ой, вам понравится. А потом можете Татьяне дать почитать.
Мама полистала книжку, потом выдала:
– Та хто, чи захочет она? Ей нравится читать такое – ШОБ В ТАЙГЕ ТАМ ШО-НИБУДЬ!!!
Поздно вечером по телевизору шла передача со Жванецким. Известный сатирик, сидя на даче, размышлял о жизни. Т.е. на экране был антиЖванецкий. Обычно такие «разговорные» вещи матушка недосматривала – засыпала. А тут была – вся внимание. Досмотрела Михал Михалыча, размышляющего на фоне цикад, и задумчиво сказала:
Ты ба-а-а… А я и не знала, что он такой печальный…
После очередного выпуска последних теленовостей:
– Ну, шо творится, това-а-арищи! Шо творится…
Потом задумалась на секунду и сказала:
– Та може, шо наладится, чи так и сдохнем при недохватке?!
Просевая муку, советовала:
– Я прочитала, что муку очень полезно просеивать. Тогда воздух соединяется с… Ну, тот воздух, шо вокруг нас, соединяется с тем, шо в муке… Ну или шо-то такое… Словом, очень полезно!
Привез фотографию моей подруги. Фотография черно-белая. Подруга – брюнетка.
– О, красивая девочка.
Пауза.
– Красивая. А она русская?
– Гречанка! – хохмацки отмел я все подозрения.
– О-о… Хто?! – почему-то на полуиспуге спохватилась мама.
– Гречанка! – не сдавался я.
– Ой, мне ж гречку перебрать надо! – и быстро пошлепала за гречкой, продолжая говорить, что да, девочка красивая…
– Ходила тут я в собес. Чи куда? Ну, там, где пенсию начисляют. Собес же? Пришла и кажу, шо я всю жизнь проработала, а одна знакомая и дня не работала – все домохозяйкой была. И шо? Я получаю такую ж пенсию, как и она. Як це так можэ буть? А они мне и начали шось объяснять. Долго говорили, якись проценты там… Я ничего и не поняла. Так и ушла. И даже спорить с ними не стала. А то одна с ними спорила-спорила, та умерла…
Гладит белье и говорит:
– Ото я дэсь прочитала, шо когда человек гладит утюгом, то у него калории расходуются, як у шахтера. Ты чуешь, Грыша? – кричит в спальню к отцу. – Я сейчас шахтером работаю!
Увидев трехэтажный частный дом, недавно построенный:
– Ото да! Това-а-арищи! Я издалека думала, что то кинотеатр новый. А оказалось, шо це дом такой выгатили! И нашо такой большой? Там же одних полов – мыть – не перемыть…
Заготовки угля и картошки – две осенние головные боли, которые постоянно мучили матушку. В итоге всегда все складывалось удачно – доставали и то, и другое.
Однажды привезли какую-то картошку. Может быть, не совсем ту, какую она хотела. Но чтобы как-то оправдать свершившийся факт, самоуспокаивалась:
– Ставчанскую картошку привезли… Вроде б то хорошая. В прошлом году соседка Валя посадила, и уродила картошка с ладошку. А ота, як ее – финская, чи шо, – говорят, якась невкусная. Желтая какая-то. Наверное, кормовая. Чи не финская?
– Голландская, – поправляет папа.
– А, да, голландская. Ну ото ж. Поганая она. Та хто зна… А шо делать? Это ж 450 тысяч одно ведро! Това-а-арищи! Когда ж такое было? Но ставчанская – все говорят – хорошая картошка. Валя ж садила. А накопала такую большую. Больше ладошки! Та теперь я спокойная – картошка есть. Три мешка аж. Хорошо, шо не ота – венгерская, чи яка она там? Шо там могут сажать в Венгрии той? Невкусная, кажуть. Один дядька взял ведро за 500 тещ, и сварил. Съел и сказал – невкусная! А ставчанская – загляденье! От и Валентина ж посадила и не знала – будет чине? А она как пошла! От такие поросята! Та то и хорошо, шо не ота, не импортная… Теперь нам на зиму хватит. До весны надо съесть. А то в прошлый год столько набрали картошки, что уже весна – а она у нас есть и есть. Все уже молодую картошку кушают, а мы все старую кушаем…
Матушка больше 30-ти лет проработала регистратором в стоматологической поликлинике. Напарница у нее была – не подарок. Мама на нее жаловалась: «Ой, сколько слез я от той Марковны пролила – в уме не сосчитать. Ушла якось она в отпуск. С собой забрала будильник. А возвращается и – „где будильник?“ Та ты ж домой забрала, – кажу. Не поверила! Това-а-а-арищи! Хоть кол на голове теши! Ну, шо я тот будильник – съем, чи шо? У меня ж свой есть, только там батарейки надо поменять. А тут недавно шо утворила? Положила карту одного пациента не на ту букву. А пациент тот – ветеран войны, ходит челюсть вставляет себе. Он как бучу утворил! Все перерыли – нэма! Марковна в слезы и на меня – шо то я куда-то задевала карту ту! Това-а-арищи! А я как-то случайно глянула на другую букву – а карта та боком торчит!… И главное ж, ходит – и не здоровается! Но ото если в следующий раз вона сама не поздоровается, то я тоже не поздороваюсь. От же ж хамка какая, а?!»
Это самый тяжеловесный приговор. Я ни разу не слышал от нее ни одного грубого (уж не говоря о матерном) слова. Предел ее возмущения звучал так: «Ну, хиба ж так можно делать?!» – ну разве так можно? Вроде бы, нельзя ж…
Не знаю, с кем можно сравнить маму по доброте душевной. Не знаю. Таких больше не встречал…
Проводы лета в красном лимане
…Недобитое несчастье на колесах стояло у ворот, в которые мы вошли невинными походками сизеющим вечером 31 августа. Мы – это Ирина, крохотное субтильное существо килограмм 30 с босоножками; Игорь – высокий стройный денди с греческим носом и я. На фоне этих двух я смотрелся умеренным как в весе, так и в росте. Компенсировал как бы их разницу…
Как истинные интеллигенты, мы несли с собой бутылку младенческого вина из каких-то Дубоссар.
Пришли мы к Вите и Косте. Они – муж и жена. Костя – муж, а жена – Вита. Виктория (уточнение в свете современных тенденций.) Они – частные предприниматели. Чтобы таковым не стать, достаточно посмотреть на их жизнь – ни выспаться, ни отдохнуть…
Вита – сударыня спокойная, как пыль, зато Костя – ходячий Везувий в хроническом извержении.
Когда мы к ним шли, то надеялись, что Костя будет уставшим. Мы это желали не ему, а себе. Но наша зыбкая надежда себя не оправдала – первым нас встретил Константин. Он шумно обрадовался и весь огромный дом, огород и все сараи стали в миг крохотными и жалкими.
Нас расположили в беседке, оплетенной диким виноградом. Там были пиво, шампанское, вяленая рыба, борщ, мы и дядя Виталий, отец Виты. Сидели столько, что Луна стала зевать. Потом – дядя Виталий. За ним – Вита. Под надуманным предлогом, что они хотят спать, они ушли спать. Мы проводили уходящих завистливым взглядом и отдались власти неугомонного Кости.
В половине первого ночи Игорь по телефону оповестил свою матушку, что он жив-здоров, что жив-здоров он где-то в районе базара и что скоро будет дома…
Где-то через час Костя решил, что надо ехать к Акимову, тоже постоянному члену нашей зондер-команды, которого в тот вечер почему-то с нами не было. Живет он в районе Хабаровска по местным меркам. Пешком туда не дойти. Лучше – на оленях. Мы прошествовали к автомобилю.
Костя со скрипом открыл непонятно на чем держащуюся дверь «Москвича» и торжествующе пригласил нас усаживаться. В машине все время что-то дребезжало и подвывало. Вероятно, ей давно было противопоказано какое-либо передвижение.
– А я всем говорю, что машина – тот же велосипед! – успокоил Костя, поглаживая оплавившуюся пластмассу спидометра.
После такой фразы место шофера мог занять и я, потому что «веломашина» – единственное транспортное средство, которым я владею. Но Игорь опередил меня и поменялся с Костей местами почти что на ходу…
С гиканьем, скрежетом и риском для всех во главе с «Москвичом» мы дотелепали к дому Акимова.
Было простое раннее утро. Или поздняя ночь – часов около трех. Визгом осла сработали тормоза. Костя выпрыгнул из машины и стал тарабанить в железный забор. Забор гудел и вздрагивал на всю Вселенную. Но окна дома хранили темноту. Тогда большой Костя с легкостью блохи перемахнул большой забор, подмигнул нам и скрылся.
Сияла луна, подмигивали звезды. Мы сидели в авто и боялись пошевелиться, – вдруг рессоры лопнут? Через минуту возник одинокий силуэт Кости. Он материализовался сквозь железные ворота с выражением, похожим на весь забор, мрачно водрузился в лимузин, грузно выдохнул и скомандовал:
– На фиг!
Игорь завел машину, и мы поехали. Видимо туда, куда было сказано… Просто ехали куда-то вперед и все. Что сказал Косте Акимов, Костя не сообщил. Может, он был встречен дробовиком, может, послан (чего спросонья не сделаешь?) – неизвестно.
Мы молча доволоклись «на базу». Игорь интуитивно остановил «бьюик» в миллиметре от забора.
– Сейчас берем «это», – Костя дал щелбан по горлу, – и едем купаться! – объявил он с выражением, не терпящим возражений, и вместе с Ирой пошел за «этим».
Пока они ходили, мы с Игорем зачем-то стали закрывать машину. Но это легко сказано. С первого раза ни одна дверца не захлопывалась. Наши попытки по звуку напоминали выстрелы в ночи.
Со стороны водителя стекло вообще не поднималось. Оно не вынималось даже. Игорь сомкнул пальцы на краешке стекла и потянул его вверх. И – о, чудо! – оно повиновалось. После чего Игорь совершил непростительное – он разжал пальцы. Стекло тут же съехало вниз. Минут 5 мы занимались тем, что Игорь поднимал стекло, держал его пальцами и спрашивал меня:
– Так стоит?
– Так – стоит, – подтверждал я.
Потом Игорь разжимал пальцы, стекло сползало вниз и он удивлялся:
– А так упало…
– А так – упало, – говорил я.
Довести до ума (застопорить как-то, закрепить) стекло нам так и не удалось, – притопали Ира с Костей. Он взмахнул «поехали» и машина почихала по ночному городу.
Во время езды Игорь, крутя не крутящийся руль, сообщал Косте, что в машине все не так: задняя скорость переключается вперед, передние – назад, что в карбюраторе если не слоны, то мыши завелись наверняка, и вообще – в «Москвиче» все не с той стороны. Весьма возможно, что бензин заливается в выхлопную трубу, поэтому из-под капота что-то дымит…
– А всем говорю, – изрек Костя, – что машина – это тот же велосипед…
Общение двух асов было сбрызнуто периодическими восклицаниями Иры: «Ой, меня ж дома убьют!»
Мы с Игорем ее вяло успокаивали, хотя уже сами понимали, что нас дома ждет что-то приблизительное…
Наконец, Игорь остановил «велосипед» где-то в глухих лугах в миллиметре от обрыва. Рядом плескалась вода неизвестного озера размером с бассейн в бане. С криком «Снимай трусы!», Костя оголил торс и наполнил своим присутствием пустынный ландшафт. Ира курочкой уселась на теплый капот. Мы встали рядышком, расставляя стаканы и облагораживая капот нехитрой закусью…
Шел пятый час наступившей осени. Мы пели, чтоб не замерзнуть. Пели так, что собаки в ближних хатах гавкали от зависти. В результате Луна скрылась в облаках раньше срока минут на сорок. Петухи хотели нас перекукарекать, но это у них плохо получалось.
Когда раздалось слабое «ку-ка-ре-ку», Ира встрепенулась и закудахтала:
– Шо это? Уже петухи? Ой, меня ж дома убьют!
Мгновенно поднесенный ей стакан с шампанским отогнал эту мрачную мысль.
Рассвет наступал неукротимо. И таки наступил. Тут Костя опомнился:
– Погнали встречать рассвет!
Это было еще одно подтверждение того, что для Кости любые факты действительности не имеют никакого авторитета. Мы же ему не оказывали никакого сопротивления и в разгар рассвета поехали его встречать.
…Пустынное шоссе, окруженное какой-то природой, вело прямо к горизонту. Вовсю буйствовало раннее утро. Навстречу нам по обочине шла какая-то фигура. И приблизительно с такой же скоростью, с какой ехали мы. Запахло встречей. Фигура оказалась теткой средних лет и размеров в фуфайке. Костя ткнул Игоря поддых:
– Зови ее встречать с нами рассвет!
Тот покорно притормозил тарантас в миллиметре от бедра пешеходки и изложил ей идею Кости. Та широко заулыбалась и неожиданно затарахтела, взмахивая руками:
– Ой, та спасибочки ж! Я б с удовольствием, та не могу – иду ехать (!) до сестры у Краматоровку. У ее свекрухи день рождения, так мы закололи кабана. Ото ж я и еду сказать, шоб если шо, то к нам шоб… Ой, ребятки, та я с радостью, та время ж нэма…
Она так смотрела на Игоря, будто знала его всю жизнь. Она продолжала еще что-то говорить и махать руками в тумане выхлопных газов от нашей машины. Я полюбопытствовал:
– Игорь, это твоя знакомая, что ли?
– Впервые ее вижу!
…Около шести утра наш «бьюик» остановился в миллиметре от какой-то воды. Это было целое хранилище Н2О. Мы выползли и своим видом распугали всех чаек. Мы (за исключением Кости) уже не понимали – хорошо нам или плохо, холодно или жарко, сон это или явь?!
Я все видел в тумане. Сквозь дымку я заметил, что Ира стала еще меньше, а Игорь – еще выше. Только Константин был константой – постоянно бодрым, веселым и бурным. Неизвестно откуда он выудил бутылку шампанского. При этом непрерывно подбадривал нас, падающих друг на друга возле воды.
Взрывом бутылки обдало окружающую природу, и с деревьев посыпались листья. «Осень!» – осенило нас.
– А где стакан? – пришла в сознание Ира.
– Стакана нет, – просипели мы.
– Ой, меня ж дома убьют! – опять произнесла она. Будто ее должны были убить дома за то, что здесь у нас не было стакана.
Нас обдували летающие чайки. Вдалеке виднелась фигура тетки, идущей-едущей к сестре в Краматоровку. Все воспринималось нами автоматически. Появись какой-нибудь инопланетянин, мы б у него спросили: «Есть стакан?»
Поиски емкости для пития в багажнике и капоте (!) выявили еще массу поломок нашей железяки на колесах, но стакана не выявили. Шампанское глотали из горла.
Ира хлюпнула в себя пару капель. Встрепенулась. Огляделась вокруг. Увидела пустую машину… Неизвестным порывом ветра ее занесло в машину на место водителя.
– Дайте мне ключи! – возликовала авантюристка.
Ей дали.
– Куда тут их засовывать? Где тут что вообще? Я щас поеду. Где тут чего нажимать? – раздавались выкрики Иры.
Костя, стоящий с нами в 10 метрах от машины, кричал ей в ответ – где, чего и куда. Ира чудом завела «Москвич» и со страшной силой стала что-то нажимать и тыркать, результате чего пейзаж утреннего побережья добавился эротическими движениями одинокого авто. Он будто выбирал, что ему приятнее – дерганья вперед или дерганья назад. Мужики неподвижно наблюдали за этим ужасом. Неожиданно машина выбрала заднее направление и стала угрожающе подползать к глади водохранилища. Я пытался матом кричать Ире, чтоб она тормозила, но это получалось плохо: сказать матом «езжай» можно, а «тормози» – нельзя.
Колымага катилась легко и непринужденно к воде. Мужики равнодушно наблюдали, а Ирка хохотала, гикала и еще что-то делала горлом. Я понял, что в ее маленькое тельце вселился огромный бес.
– А где тут тормоз? – с экстазом проверещала каскадерка.
Только тогда Костя спокойно подошел к автомобилю, спокойно сел рядом с новоявленной «профи» и всей своей мощью надавил на тормоз. Машина нехотя остановилась в миллиметре от волн.
Выезжать из сложившейся позиции надо было через крутой подъем (ах, как мы лихо съехали туда!). Мы все запихнулись в машину. Но Ирину оторвать от руля можно было только вместе с рулем. Она осталась на месте водителя. Костя жал педали, Игорь переключал скорости, я просто держал дверь. Зачем-то…
– Все-все-все! – отпихивая чужие руки и ноги от деталей машины, вопила Ира. – Я все буду делать сама!!!
Мужики послушались. «Ягнята какие-то!» – озверело подумал я о них. Как ни странно, но машина выволоклась на асфальт! Застопорилась вся наперекосяк. От такого достижения Ира широко захохотала, смотря то куда-то вверх, то вбок, но только не на дорогу. Затем она со страстью вывернула руль и нас поехало куда-то вперед.
– Впереди трактор, – спокойно проговорил Костя.
Все посмотрели на тарахтящий перед нами механизм. В то самое время тракторист видел перед собой мост, возвышающий автомобильное полотно над железной дорогой.
Ира взяла курс на трактор, даванув гашетку скорости до отказа.
У меня уже был такой вид, что это уже не я. Ира – уже не Ира, а я чем хуже? Поблагодарив Творца за прожитую жизнь, я уставился в пейзаж за окном.
Трактор неумолимо приближался. Как и переезд. Если бы тракторист знал, кто сидит за рулем петляющей сзади тарахтелки, то он бы с матом спрыгнул с трактора и с переезда, которые Ира вознамерилась взять на абордаж. Она вяло реагировала на толчки и крики Игоря и Кости, у нее был, вероятно, какой-то свой план.
По всей вероятности, жить всем нам оставалось недолго. Так, наверное, подумал и сам переезд, когда на подъеме нашу машину развернуло на 90 градусов. Разворачивало нас таким макаром каждые метров 10. Будто бы это был не переезд, а лед для фигурного катания. Каждый раз «москвич» зависал в миллиметре от хлипкого ограждения, за которым была вечность с контактным проводом.
От трактора мы, слава уж не знаю кому, безнадежно отстали. Когда перед лобовым стеклом снова легла ровная лента трассы, Ира взвизгнула, что-то там передернула, и наше средство передвижения понеслось вперед.
– Сейчас сбавляй бешенство, – спокойно посоветовал Костя. – Через пару секунд будет перекресток.
И действительно – метров через 100 наш прямой путь раздваивался. У Иры глаза, видимо, разбежались соответственно перекрестку. Она что-то не то нажала ногами, не так переключила руками… Точнее, не туда. Машина сначала резко застопорилась, потом развернулась (уже сама по себе!) и посередине развилки вспомнила о своем любимом заднем ходе и стала ползти туда, где был кювет градусов под 45, переходящий в огромное поле.
Педаль тормоза жали почти все, но авто благополучно дотащилось к кювету, булькнуло туда задними колесами и застряло серединой днища на ребре трассы и обочины. Мы кубарем выкатились из салона один за другим. Со стороны машина напоминала детские качели.
Мы втроем озабоченно ходили вокруг скрипящего «велосипеда». Ира же в каком-то бесноватом танце кружилась по поляне и дико хохотала над результатом своего вождения. Видимо, ей было хорошо, как никогда. Вот тогда ее убить хотел я.
Мы пытались вытолкнуть машину сзади, но она отказывалась слушаться. Потом ее столкнули в кювет, после чего Костя, усевшись за руль, разгонялся по поляне и пытался под углом в 45 градусов вылететь на дорогу. Уж не помню, с какой попытки этот трюк увенчался успехом…
…В половине шестого утра 1 сентября 1996 г. Костя приступил к развозу наших тел по домам. Первым подвез Игоря. Потом маршрут возлег к моему дому. По пути мы придумывали причины, которые могли бы хоть как-то объяснить наше ночное отсутствие… Прощаясь, мы благословляли друг друга, как будто по одному падали в пропасть…
В окошке маминой спальни меня приветствовал …кулак. Шоу продолжалось…
Меня матушка встретила холодным взглядом и фразой:
– Ах, ты ж хам такой!
Я сразу почувствовал себя школьником. Мне стало все понятно и безумно стыдно. Говорить маме о том, что не стоило переживать, было совершенно бесполезно. Она уже отпереживала свое.
Каждому члену нашей компашки уже тогда было за 30 лет. У каждого – по семье (у некоторых даже две). Практически у всех есть дети (у некоторых даже двое). Чувство, что ты сам чей-то ребенок, ушло безвозвратно. Какая жена или какой муж кричит: «Пора домой!»? Никакая. Никакой.
Как-то так совпало, что все три мамы – моя, Игоря и Ирины – отличались обостренным переживанием за своих чад. Мы знали это, но не думали, что до такой степени… Короче – они, как и мы, первую осеннюю ночь провели без сна.
События развивались следующим образом.
Около часу ночи, не дождавшись ни меня, ни моего звонка, моя матушка позвонила маме Игоря. Начала с безумных извинений, что так поздно тревожит… Майя Сергеевна схватилась за этот звонок, как утопающий за соломинку. Она даже поблагодарила, что хоть кто-то в этом мире вспомнил о ней.
– Простите, а Игорь дома? – робко спросила моя мама.
– Да в том-то и дело, что его нет! А Миша? – взбодрилась Майя Сергеевна.
– Его тоже нет, – ответила моя Евгения Федоровна. – Я думала, что Миша у вас…
– Значит, она оба где-то… – логически заметила Майя Сергеевна. – Мне Игорь звонил в половине двенадцатого ночи и сказал, что он где-то под базаром. Вы не знаете, что там такое?
– Где? – не поняла моя матушка.
– Под базаром.
– А-а, та там же Ира живет, – колеблясь, догадалась моя Евгения Федоровна. – Я сейчас позвоню ее маме, а потом перезвоню вам.
– Ой, сделайте одолжение! А то у меня уже голова раскалывается, не знаю, что и думать…
Далее в их диалоге мы были снабжены разными прилагательными, образованными от существительного «совесть» с приставкой «без»…
Затем моя мама позвонила маме Иры и телефонная связь наполнилась слезами. Тетя Валя не знала вообще, что думать, куда бежать, где искать. Было сказано все, что старшее поколение думает о младшем. Что ладно мы, парни, но ведь Ира-то – девушка. Как ей не стыдно пропадать ночами? Тем более, что замужняя – и усвистела с мужиками… Вот так доченька… Вот так сынки…