- -
- 100%
- +
— Знания сами по себе — ничто. Они становятся силой только в руках того, кто знает, как этой силой распорядиться. — Ректор обвёл взглядом зал. — История нашего мира знает слишком много примеров, когда величайшие умы становились величайшей угрозой. Не потому, что они были злы. А потому, что они не понимали последствий.
Он говорил спокойно, почти без эмоций — и именно поэтому его слова звучали так весомо.
— Магия меняла этот мир на протяжении веков. Технологии подчинили себе природу. Но только дисциплина позволила цивилизации выжить. Здесь, в этих стенах, вас научат управлять материей. Но прежде всего — здесь вас научат управлять собой. Своими желаниями. Своими страхами. Своими амбициями.
Ректор сделал паузу и вновь обвёл взглядом притихший зал.
— Вы пришли сюда из разных мест. У вас разное прошлое, разные семьи, разные способности. Но с сегодняшнего дня вы все находитесь в равном положении. Вы — студенты ХТМ. И ваша главная задача — не доказать что-то другим. А понять, на что вы способны на самом деле. И какую цену придётся заплатить за это знание.
Он выдержал паузу и закончил — негромко, но так, что каждое слово отдавалось под куполом:
— Добро пожаловать в ХТМ.
Тишина. Потом — аплодисменты. Уже не такие жидкие, как раньше, но всё ещё сдержанные. Глеб шумно выдохнул.
— Ну и жуть. По-моему, я только что получил выговор за то, чего ещё не сделал.
Матвей промолчал. Он думал о словах ректора — о том, что знание имеет цену. И о том, что медальон в кармане был тёплым. Не обжигающим, не предупреждающим — просто тёплым. Словно напоминал о себе. «Понять, на что ты способен на самом деле», — повторил про себя Матвей. Он пока не знал, на что способен. Но, кажется, в ХТМ ему предстояло это выяснить.
После собрания студентов начали распределять по корпусам.
— Первый инженерный — на платформы! Энергетики — к южным причалам! Техномагический — не задерживаем проход!
Матвей удивлённо поднял голову.
Вдоль огромного внутреннего канала покачивались длинные транспортные катера. Только вместо воды под ними двигалось голубоватое энергетическое поле — живое, переливающееся, похожее на северное сияние, опущенное на землю. Лодки плавно скользили в воздухе между корпусами университета. Матвей посмотрел вниз и заметил под энергетическим полем старые, проржавевшие рельсы — остатки прежней транспортной системы, которая, видимо, работала здесь до появления катеров.
— Это что… летает? — ошеломлённо спросил Матвей.
Глеб гордо усмехнулся:
— Столица, друг мой. Привыкай. На этих катерах старшекурсники даже гонки устраивают. Правда, потом их ловят и наказывают.
Они забрались в один из катеров. Машина тихо загудела и плавно, без единого рывка, поднялась над каналом. Матвей вцепился в поручень — не от страха, а скорее от ощущения полной нереальности происходящего. Под ними медленно проплывали внутренние дворы, мастерские, библиотечные башни, лаборатории, оранжереи и огромные стеклянные купола, под которыми что-то мерцало и двигалось. Ему вдруг подумалось, что он даже не представляет, чему здесь можно научиться. Это было не похоже на школу. Это было похоже на целый мир, спрятанный внутри другого мира. ХТМ действительно был отдельным городом.
Катер мягко опустился у причала — небольшой платформы, выступающей из стены жилого корпуса. Едва Матвей и Глеб ступили на твёрдую поверхность, как к ним тут же подошла высокая девушка с папкой в руках. Видимо, она ждала здесь с самого утра — встречать первокурсников, прибывающих на катерах, было её обязанностью, и она исполняла её с той строгой деловитостью, с какой исполняют всё, что записано в должностной инструкции.
— Я Зоя Коваль, староста корпуса, — сказала она, не тратя времени на приветствия. — Несколько правил. После отбоя покидать общежитие запрещено. Лабораторные секции ночью закрыты. Доступ на некоторые этажи ограничен.
Она посмотрела поверх очков.
— И самое главное: не пытайтесь обмануть Варвару Матвеевну
— А кто это? — тихо спросил Глеб.
В этот момент за спиной старосты открылась дверь. На пороге появилась маленькая сухая женщина в тёмном платье, с седым пучком на затылке и глазами, которые, казалось, видели всё одновременно — и то, что было, и то, что будет, и то, что ты прямо сейчас пытаешься скрыть. Она медленно подняла голову.
И Матвей внезапно почувствовал себя так, будто совершил преступление, о котором ещё даже не успел подумать.
— Вахтёрша, — шёпотом сказал кто-то рядом.
— Варвара Матвеевна — глаза и уши этого корпуса, — продолжила староста. — И если вас исключат, скорее всего, именно из-за неё.
Варвара Матвеевна ничего не сказала. Только прищурилась — медленно, как кошка, заметившая мышь.
Глеб нервно сглотнул.
— Чего она на меня так уставилась? — прошептал он Матвею.
К вечеру во дворе ХТМ уже начинался праздник посвящения.
Над площадью вспыхнули сотни парящих фонарей — тёплых, жёлтых, живых. Играл механический оркестр: медные трубы, паровые барабаны, странные электрические инструменты, издававшие звуки, похожие на пение невидимых птиц. Студенты смеялись, кричали, знакомились. Старшекурсники снисходительно смотрели на первокурсников, кто-то уже танцевал, кто-то спорил о чём-то до хрипоты.
У фонтана жонглёр в потрёпанной мантии подбрасывал в воздух магические огни — они взлетали, рассыпались искрами и снова собирались в его ладонях. Чуть поодаль девушка с алхимического факультета продавала «счастливые амулеты» — маленькие стеклянные шарики на шнурках. Глеб немедленно купил один и тут же принялся всем рассказывать, что теперь удача точно будет на его стороне.
Матвей стоял у стены, держа в руке кружку с чем-то горячим и пряным — он не знал, что это, но запах был приятным. Он сделал глоток — и у него перехватило дыхание от неожиданно жгучих специй. Он закашлялся, и Глеб, оказавшийся рядом, засмеялся:
— Это жгучий напиток! Его специально так делают, чтобы первокурсники давились! Ты теперь посвящён!
Матвей отдышался, но кружку не отставил. Он смотрел на толпу, и внутри боролись два чувства. Восторг — потому что всё это было невероятно. И одиночество — потому что он никого здесь не знал.
Глеб убежал за добавкой и потерялся где-то в толпе.
Матвей заметил её краем глаза. Девушка с длинными чёрными волосами стояла в стороне от толпы, прислонившись к колонне. Она не танцевала, не смеялась, не участвовала в общем веселье. Просто смотрела на толпу — внимательно, оценивающе, как человек, который привык быть сам по себе. На поясе у неё висели маленькие мешочки — не то с травами, не то с чем-то ещё. Матвей хотел подойти, но не решился. А через секунду её уже заслонили танцующие.
Матвей проводил её взглядом, но в толпе она исчезла — только мелькнули чёрные волосы. Он почему-то запомнил её. Может, потому что она единственная, кто выглядел так же одиноко, как он сам.
Рядом кто-то остановился. Матвей скосил глаза и увидел высокого темноволосого парня в дорогом сером костюме — такие не покупают, а шьют на заказ. Тот смотрел не на Матвея, а на толпу, и молчал. Молчание затягивалось, но не было неловким — скорее задумчивым.
— Тоже не танцуешь? — спросил Матвей, просто чтобы что-то сказать.
— Не любитель, — ответил парень. — А ты, я смотрю, приезжий?
— С чего ты взял?
— Ботинки, — сказал он коротко.
Матвей невольно опустил взгляд на свои ботинки — старые, но крепкие, с отцовской заплаткой на подмётке. Эту заплатку Мирон поставил месяц назад, перед отъездом. «Чтоб до Холменграда дотянули», — сказал он тогда.
— С Холмогорского хребта, — сказал Матвей.
Парень кивнул — без удивления, без снисхождения, просто принял к сведению.
— Арсений, — представился он.
— Матвей.
— Ты по общей поступал?
— По общей.
Арсений чуть приподнял бровь — не высокомерно, а скорее с интересом.
— Редко кто с периферии по общей проходит. Значит, ты либо очень умный, либо очень упрямый.
— Может, и то и другое.
Арсений хмыкнул — коротко, почти беззвучно.
— Запомни: здесь не любят тех, кто слишком выделяется. Но и тех, кто сливается с толпой, не замечают. Найди середину. Если сможешь.
Он отошёл — не попрощавшись, но и не оборвав разговор резко. Просто человек, который привык быть занятым. Матвей проводил его взглядом. Странный парень, который зачем-то решил поделиться наблюдением. Матвей так и не понял, что это было — предупреждение, проверка или что-то ещё. Но одно он понял точно: здесь, в ХТМ, его происхождение будет иметь значение. Хотел он того или нет.
Он сделал глоток из кружки. Пряный напиток вновь обжёг горло, но в этот раз ему стало теплее. «Ну и пусть, — подумал он. — Я здесь не ради них. Я здесь ради себя». Он сам не до конца верил в эти слова, но они помогали.
Позже, когда стемнело, над площадью началось то, ради чего, кажется, все и собрались.
Высоко над башнями ХТМ начали раскрываться огромные магические конструкции. Сотни светящихся символов поднялись в ночное небо — шестерни из огня, световые птицы, движущиеся руны, созвездия, которых не существовало в природе. А потом прямо над университетом возник гигантский сияющий герб ХТМ — шестерня со звездой, — и толпа взорвалась восторженными криками.
Матвей смотрел на всё это, и где-то внутри него что-то разжималось — медленно, осторожно. Он должен был радоваться. Он понимал это головой.
— Красиво, да? — раздался голос рядом.
Глеб вернулся. В одной руке он держал кружку, в другой — какой-то пирожок.
— Красиво, — кивнул Матвей.
Глеб посмотрел на него, и улыбка на его лице чуть дрогнула.
— Ты в порядке?
— Да. Просто… — Матвей не договорил. — Просто далеко от дома.
Глеб помолчал. Потом кивнул — не энергично, как обычно, а спокойно, понимающе.
— Знаешь, я тоже никого здесь не знаю. — Он помолчал. — Но мы же поступили. Значит, не зря. Что-то это должно значить?
Матвей посмотрел на него и вдруг почувствовал что-то похожее на благодарность.
— Наверное, это что-то, да значит. — повторил он.
Они возвращались с Глебом через опустевший двор. Фонари ещё горели, но музыка уже стихла. Где-то вдалеке старшекурсники заканчивали свой собственный праздник — слышался смех и звон бокалов. Глеб что-то говорил про завтрашнее расписание, но Матвей не слушал. Он устал. Устал от шума, от лиц, от новых имён, которые уже начали путаться в голове. Ему хотелось тишины.
Ночью, когда корпус затих и даже Варвара Матвеевна, кажется, задремала на своём посту, Матвей лежал на кровати в своей комнате и смотрел в потолок. Окно было приоткрыто, с улицы доносился далёкий гул города, как дыхание огромного зверя.
В другом конце комнаты, на такой же узкой кровати, спал Глеб. Он уснул почти мгновенно — только пробормотал что-то про завтрашнее расписание и затих. Теперь он мерно посапывал, свернувшись калачиком под одеялом. Матвею не спалось.
Он достал из-под подушки медальон. Тот был тёплым. И светился — слабым, едва заметным голубоватым светом. Серебристые линии под матовым стеклом двигались быстрее, чем в тот день, когда отец впервые показал его.
Матвей смотрел на медальон и думал о словах ректора — о том, что знание имеет цену. О словах Арсения — «найди середину, если сможешь». О словах отца — «пригодится».
Медальон словно реагировал на происходящее вокруг. Живой. Ждущий.
Матвей сунул его обратно под подушку и закрыл глаза. Завтра они с Глебом вместе сядут за парту. Завтра начнётся настоящее. А сегодня — просто ночь. Первая ночь в городе, который знал, что он здесь. И ждал его.
Глава IV
Ведьма и профессор
Первое учебное утро началось с того, что Матвей проснулся от того, что Глеб тряс его за плечо.
— Вставай! Если мы опоздаем в первый день, нас проклянут! Я серьёзно! Тут, говорят, один профессор реально проклинает опоздавших!
Матвей сел на кровати. За окном серое утро Холменграда уже наполнялось движением. Он встал, плеснул в лицо холодной водой из медного умывальника и на секунду замер, глядя в тёмное стекло окна. Оттуда на него смотрел парень в форме ХТМ — новой, ещё пахнущей фабричной тканью, с шевроном первокурсника на рукаве. Вчера он был сыном фермера. Сегодня — студент самого престижного университета Холмогории.
— Матвей! — Глеб уже стоял у двери, причёсанный, в форме и с выражением человека, который не спал всю ночь. — Ты там живой?
— Иду. Ты как вообще?
— Я не спал, — сообщил он трагически.
— Почему?
— Потому что кто-то в соседнем блоке решил проветрить комнату и открыл окно. А окно там с магическим доводчиком. Оно захлопнулось. Потом открылось. Потом снова захлопнулось. И так до трёх ночи, пока не пришёл дежурный и не прибил его гвоздём. Обычным. Железным. Магия бессильна.
В коридоре было тихо — даже Варвара Матвеевна, кажется, ещё не начала обход. Они поспешили к восточной башне.
Главная аудитория кафедры прикладной техномагии находилась в старой части университета. Высокие стены из чёрного камня были покрыты тонкими металлическими линиями, внутри которых медленно текла голубая энергия. Двери — массивные, обитые медными полосами, с вращающимся колесом замка — открылись сами, бесшумно и плавно, будто невидимый дворецкий ждал их прибытия.
Аудитория была огромной. Она напоминала одновременно лекционный зал, судебную палату и музей древностей. Полукруглые ряды скамей поднимались ярусами к высокому потолку, и каждый ряд был вырезан из тёмного, почти чёрного дерева, отполированного тысячами студентов, сидевших здесь до Матвея. На спинках кое-где виднелись выцарапанные инициалы, стёртые формулы и чьи-то торопливые записи — следы многих поколений.
Вдоль стен, в стеклянных шкафах, освещённых изнутри мягким голубоватым светом, хранились артефакты. Одни были старыми, покрытыми паутиной, с выцветшими надписями на древнем наречии. Другие — новыми, блестящими, словно их только вчера извлекли из мастерской. Там были жезлы с кристаллами на концах — одни прозрачные, другие тёмно-красные. Амулеты на цепочках — одни висели неподвижно, другие едва заметно раскачивались, хотя сквозняка в аудитории не было. Свитки в футлярах из тёмной кожи, перевязанные выцветшими лентами. Механическая сфера, составленная из множества медных колец, которые вращались сами по себе, не издавая ни звука.
Под потолком вращались механические модели энергетических контуров — сложные конструкции из медных трубок и светящихся шаров. Они отбрасывали на стены медленные синие тени, и казалось, что аудитория дышит. Пахло старой бумагой, нагретым металлом и ещё чем-то — едва уловимым, похожим на запах грозы.
Но главным был человек у кафедры.
Высокий, сухой, с седыми волосами, собранными в длинный хвост. Спина прямая. Манжеты тёмно-серого сюртука застёгнуты на все пуговицы, воротник подпирает подбородок. Ни одной лишней складки. Ни одной лишней эмоции. Профессор Казимир Кронов.
Он молча дождался, пока все займут места. Тишина повисла такая, что Матвей слышал, как Глеб рядом с ним нервно сглотнул.
— Вы больше не школьники, — произнёс Кронов. Голос у него был негромкий, но в абсолютной тишине аудитории каждое слово звучало так, будто его зачитывали с приговора. — Вы — студенты Холменградского Техномагического Университета. В этих стенах учились те, кто создавал историю. Те, кто открывал законы материи. Те, кто менял мир. — Он обвёл аудиторию долгим взглядом. — Глядя на вас, я не вижу никого, кто мог бы повторить их путь. Возможно, я ошибаюсь. Но опыт подсказывает мне, — что большинство из вас, оказавшись в этих стенах, сочтёт себя уже достигшими цели, тогда как на самом деле вы лишь подошли к подножию горы, вершину которой вам ещё предстоит увидеть. Ваше поколение воспитано на готовых ответах. Здесь вам придётся пройти путь, где не всегда есть правильные решения — только выбор и его последствия. И далеко не все с этим справятся.
На длинном столе перед ним лежали пять артефактов. Кольцо из тёмного серебра — по его ободку бежали крошечные руны, и оно слабо светилось в полумраке. Магическая палочка — простая, без украшений, но с кончика то и дело срывались едва заметные искры. Медный котелок с рунами — от него исходил лёгкий травяной запах, и внутренняя поверхность была покрыта тёмным налётом от сотен сваренных зелий. Око спектра — стеклянная линза в оправе из потемневшей меди. И зеркальце — маленькое, в серебряной раме, которое ничего не отражало, хотя свет падал прямо на него.
— Кто-нибудь объяснит мне, что перед вами?
С задних рядов раздался голос:
— Артефакты!
— Фамилия! — отрезал Кронов.
Парень растерялся.
— Что?
— Когда вы обращаетесь ко мне, студент, вы сначала представляетесь.
— Бурцев, Миодраг Бурцев…
— Прекрасно, студент Бурцев. Итак. Что за артефакты?
Тишина. Бурцев, кажется, забыл, как дышать.
Потом поднялась рука. Девушка с чёрными волосами и внимательными серыми глазами — та самая, что стояла в стороне на посвящении. Матвей узнал её сразу. Ярина.
Кронов сухо кивнул.
— Это самые обычные магические артефакты, — сказала она спокойно. — Кольцо собирает магию в пучок. Палочка помогает направить её точно в цель. Котелок варят зелья. Око спектра показывает невидимые частицы и их цвет. А зеркальце видит то, что спрятано.
Кронов несколько секунд смотрел на неё.
— Любопытно, — произнёс он. — Ответ получен от ведьмы.
Ярина не отвела взгляд.
— Ведьмы, профессор, изучали материю задолго до того, как появились магические университеты. Это древнее искусство. Нам есть что сказать.
Кронов посмотрел на неё долгим взглядом.
— Эта дерзость, — Кронов сделал небольшую паузу, и в тишине она прозвучала грознее любого крика, — кому-то может показаться смелостью. Приличное общество называет это глупостью. Я называю это отсутствием дисциплины. Что не удивительно. Садитесь.
Ярина села. Матвей заметил, как она сжала край стола, что аж костяшки побелели.
А потом Кронов повернулся к нему.
— Вы. Встаньте.
Матвей медленно поднялся.
— Студент Евсеев, насколько я понимаю. Из аграрного региона. Ответьте: какой тип энергетического контура используется в стандартной сеялке марки ХМЗ?
В аудитории стало очень тихо. Матвей знал сеялку. Он знал, как звучит четвёртый цилиндр перед поломкой и как пахнет охлаждающая жидкость, когда шланг лопается. Но он не знал, как это называется на языке науки. На языке Кронова.
— Я не знаю термина.
— Термина, — повторил Кронов. — Вы чинили эту машину?
— Да.
— И вы не знаете, какой контур приводит её в движение?
— Я знаю, как он работает. Я не знаю, как он называется.
По аудитории прошёл шорох. Кронов медленно покачал головой — без насмешки, но с убийственным равнодушием.
— Студент Евсеев за первые пять минут занятия продемонстрировал разрыв между практическим опытом и теоретической подготовкой. Этот разрыв может быть преодолён. А может и нет.
Матвей стоял, чувствуя, как горят щёки. Кронов уже отвернулся, даже не приказал ему сесть.
И тут раздался голос.
— Профессор, — Ярина поднялась с места, — он знает машину. Просто не знает, как она называется в учебниках. Может быть, дать ему ещё минуту?
Кронов замер. Медленно повернул голову. Тишина в аудитории стала такой, что Матвей слышал, как под потолком вращаются механические модели контуров — тихий, ритмичный скрип, похожий на дыхание.
— Вы хотите помочь однокурснику, — произнёс Кронов. Голос его звучал почти мягко. — Что ж. Но помощь бывает разной. Иногда она уместна. А иногда — выдаёт незнание своего места.
— Я просто спросила, — ответила Ярина.
— Вы просто спросили, — повторил Кронов. Он подошёл ближе — не угрожающе, а так, как подходят к экспонату, который вызвал лёгкое любопытство. — Студентка Ярина. Ведьма. Это многое объясняет.
— Что именно?
— Ваше неумение ждать. Ваша уверенность в том, что правила существуют для других. — Он говорил спокойно, без нажима, будто перечислял наблюдения в лабораторном журнале. — Вы, кажется, полагаете, что здесь, в ХТМ, вам достаточно быть способной — и вас примут.
Ярина побледнела, но не опустила глаз.
— Боюсь, — продолжал Кронов, — мир устроен несколько сложнее. И чем раньше вы это поймёте, тем меньше разочарований вас ждёт. А теперь сядьте.
— Вы попали сюда по квоте, — продолжал Кронов. — По милости реформы, которая решила, что каждый цветок имеет право расти в университетском саду. Но я не садовник. Я — профессор. И в моей аудитории цветы, которые не выдерживают нагрузки, выпалываются. Вы поняли меня?
— Да, — сказала она сквозь зубы.
— Тогда собирайте вещи и покиньте аудиторию.
— Что?
— Вы ослушались прямого указания. Вы сорвали занятие. Вы позволили себе недопустимый тон в разговоре с преподавателем. Вон.
Ярина стояла неподвижно. Матвей видел, как дрожат её пальцы. Потом она медленно собрала сумку — одну секунду, другую, третью — и пошла к выходу. Дверь закрылась.
Матвей рванулся было следом, но голос Кронова ударил его, как хлыстом:
— Евсеев.
Он замер.
— Если вы сделаете ещё один шаг к этой двери, — произнёс профессор, не повышая голоса, — ваша учёба в ХТМ будет очень, очень непродолжительной. Садитесь.
Матвей стоял. Сердце колотилось. Перед глазами стояло лицо Ярины. Он мог уйти. Дверь была рядом. Но тогда — что? Отчисление? Возвращение домой с позором? Отец, который сжал ему плечо на станции?
Он сел. Это было трудно, но нужно было подчиниться.
Оставшуюся часть пары Матвей провёл в состоянии, которое трудно назвать восприимчивым. Слова профессора долетали до него, как звуки с улицы долетают до больного, лежащего в лихорадке, — приглушённо, искажённо, лишённые смысла. Взгляд его был прикован к опустевшему месту Ярины.
После лекции он вышел из аудитории, ничего не видя перед собой. Глеб догнал его в коридоре.
— Матвей! Матвей, постой!
— Что? — он обернулся, и Глеб осёкся, увидев его лицо.
— Ты… в порядке?
— Нет, — сказал Матвей. — Не в порядке. Она за меня заступилась, а я…
Он осёкся, не договорив. Глеб молчал, давая ему время.
— Так по-дурацки всё вышло, — сказал Матвей наконец. — Кронов бы меня вышвырнул, и я это понимаю. Но она-то… А я сидел и смотрел, как она выходит. И ничего не сделал.
— А что ты мог сделать? — спросил Глеб тихо.
— Не знаю. Хоть что-то.
Глеб вздохнул и сел рядом с ним прямо на пол. Некоторое время они молчали.
— Ты можешь её найти, — сказал Глеб. — Поговорить. Не оправдываться — просто объяснить.
— Что объяснить? Мне самому себе противно.
— Знаешь, — сказал Глеб, — если бы ты тогда встал и ушёл за ней, Кронов бы сожрал вас обоих. А так ты остался. И она это видела. Она понимает, почему ты не пошёл. Поговори с ней — и всё встанет на места.
Матвей долго молчал. Потом кивнул.
— Где мне её найти?
— Можешь не сомневаться, вы ещё не раз пересечётесь!
Глеб поднялся и протянул ему руку. Матвей принял её.
— То, что Кронов говорил про ведьм… — добавил Матвей. — Что он имел в виду?
— То, что происхождение здесь имеет значение, — сказал Глеб.
К тому времени, когда они вышли из аудитории, обед уже начался, и Матвей с Глебом, не сговариваясь, направились туда, куда текли потоки студентов — в столовую. После того, что случилось на паре у Кронова, Матвею больше всего на свете хотелось оказаться в месте, где от него ничего не ждут. Где не нужно отвечать на вопросы, которых он сам себе ещё не задал, и где можно просто сидеть, пока мир вокруг гудит своей обычной жизнью. Столовая подходила для этого как нельзя лучше.
Столовая подходила для этого как нельзя лучше.
Она находилась в центральном корпусе. Это был огромный зал с высокими сводчатыми окнами, сквозь которые лился холодный осенний свет. Вдоль стен тянулись длинные деревянные столы. Над каждым столом, на медных цепях, висели светильники — не магические, а простые, с настоящими свечами, которые, однако, никогда не оплывали. Говорили, что их заколдовали ещё при прошлом ректоре.