Ведьма поневоле. Тайга

Глава 1

Август — это как вечер воскресенья. Вроде бы ещё выходной, но ты уже чувствуешь этот неприятный холодок в животе: завтра понедельник. Завтра всё кончится.

На календаре в углу монитора светилось «2 августа». День ВДВ, кстати. Значит, у меня есть еще двадцать девять дней. Двадцать девять дней, пока меня снова не запихнут в форму, которая наверняка стала мала, не выдадут стопку пахнущих типографской краской учебников и не заставят делать вид, что мне интересна биология или контурные карты.

Седьмой класс. Звучит как приговор.

Я кликнула мышкой, отправляя своего персонажа в очередную самоубийственную атаку на вражеский форт. На экране расцвели пиксельные взрывы. Мой герой, закованный в броню паладин, нелепо дрыгнул ногами и рассыпался на лут.

— Ну и ладно, — пробормотала я. — Не очень-то и хотелось.

Кулер системного блока гудел натужно, как старый вертолёт. В комнате было душно. Окна открыты настежь, но московский воздух в августе — это не воздух. Это горячий бульон из пыли, выхлопных газов и плавящегося асфальта. В пустыне было жарче, да. Но там воздух был сухой и честный. Он убивал быстро. А здесь он просто медленно варит тебя заживо.

Дверь скрипнула. В щель просунулась взлохмаченная голова Сашки.

— Маш, — прошептал он. — А папа спит?

— Спит, — так же тихо ответила я, не оборачиваясь. — Не шуми. У него голова болит.

Сашка кивнул и на цыпочках пробрался в комнату. В руках у него был трансформер с отломанной ногой — ветеран диванных войн. Брат забрался на диван за моей спиной и начал что-то бубнить себе под нос, сталкивая робота с воображаемым противником.

Я свернула игру. На рабочем столе висела старая обоина — пальмы, море, голубое небо. Египет. Картинка из прошлой жизни. Надо бы сменить. Поставить что-нибудь мрачное, типа готического замка или руин постапокалипсиса. Чтобы соответствовало моменту.

Папа спал в соседней комнате. Я знала это, потому что сквозь тонкую стену панельки было слышно его дыхание — тяжелое, с присвистом. Иногда он начинал кашлять во сне, глухо и мучительно, и тогда я замирала, вцепившись в подлокотники кресла, и ждала, пока кашель стихнет.

Семь месяцев.

Врачи говорили: «Динамика положительная». «Организм молодой, справится». «Нужна реабилитация».

Ага. Справится.

Папа похудел на десять килограммов. Его любимые джинсы висели на нем мешком, и он подтягивал их ремнем на две лишние дырки. Он больше не ходил в офис. Он вообще редко выходил из дома, только до поликлиники и обратно. Сидел за ноутом на кухне, писал какие-то тексты за копейки, верстал сайты, брался за любую халтуру. Потому что деньги кончались быстрее, чем здоровье.

Я видела, как мама считает мелочь перед походом в «Пятерочку». Видела, как она замазывает тональником синяки под глазами. Как она плачет в ванной, включив воду на полную, чтобы мы не слышали.

Они думали, я не понимаю. Что я всё ещё та же Маша, которой можно сказать: «Всё хорошо, доченька, просто временные трудности», и она поверит.

Но я видела. Наш семейный корабль получил пробоину ниже ватерлинии, капитан ранен, старпом в панике, а мы дрейфуем куда-то в сторону рифов.

— Бдыщ! — сказал Сашка сзади. — Ты убит, Мегатрон!

Я вздрогнула.

В голове, как короткое замыкание, вспыхнула картинка. Не пиксельная. Настоящая.

Пустыня. Раскаленный песок. И горячее дыхание, пахнущее гнилым мясом.

Гиена была не похожа на тех, что показывают в мультиках про Короля Льва. Никаких глупых ужимок. Это была машина для убийства, сгусток мышц и ненависти. Я помнила, как блестели её глаза, как слюна капала прямо мне на шею. Глаза… Жёлтые, пустые. Глаза существа, которое не знает жалости, потому что в его мире жалость — это слабость. А слабость — это еда.

Я тогда не испугалась. Точнее, испугалась, но страх пришел потом. В тот момент было только странное, звенящее спокойствие. Время растянулось, как жевательная резинка. Я видела, как напрягаются мышцы на шее зверя, как с клыка капает слюна. Я знала, что умру. Вот сейчас. Через секунду.

Но я выжила. Камень в руке… Ой, да какой нафиг камень… если бы не Захар на вертолете, меня бы тут сейчас не сидело.

Я машинально потерла шрам на руке. Тонкая белая полоска. Память о том, что жизнь — хрупкая штука. Одно неверное движение — и всё, «Game Over». И никаких сохранений. Никаких «загрузить чекпоинт».

— Маш, ты чего зависла? — Сашка дернул меня за рукав футболки.

Я моргнула. Экран монитора снова стал просто экраном.

— Ничего, — я развернула кресло. — Думаю, как бы твоего Мегатрона починить. Может, синей изолентой?

Сашка просиял. Для него синяя изолента была универсальным средством от всех проблем. Жаль, что папу нельзя починить изолентой. И мамины нервы. И наш банковский счет.

В прихожей тренькнул звонок. Резко, требовательно.

Мы с Сашкой переглянулись. Гостей мы не ждали. Все, кто мог прийти, знали, что папа отдыхает, и старались не беспокоить.

— Я открою, — шепнула я, вставая.

В глазке виднелось что-то цветастое и объемное. Бабушка.

Я щелкнула замком.

— Привет, бабуль, — сказала я, пропуская её в квартиру.

Бабушка Вера (мамина мама) была как стихийное бедствие, только локального масштаба. Она ворвалась в прихожую, пахнущая улицей, пирожками и какими-то лекарствами. В руках у неё были два пакета, набитых так, что ручки врезались в пальцы.

— Привет, Машенька, — она чмокнула меня в щеку. Губы у неё были сухие и теплые. — Родители дома?

— Папа спит, — предупредила я, кивая на закрытую дверь спальни. — Мама на кухне, готовит.

— Спит... — Бабушка поджала губы, и её лицо на секунду стало жестким, совсем не привычным «бабушкиным». — Ну пусть спит. Ему надо.

Она не любила папу. Точнее, терпела. Считала, что он «непутевый» и «витает в облаках». Даже несмотря на то, что он сделал ради меня тогда, в Египте и Судане, любить она его больше не стала.

— Ба! — Сашка вылетел в коридор, забыв про конспирацию.

— Тише ты, индеец! — шикнула бабушка, но тут же расплылась в улыбке. Сунула ему в руки пакет. — На вот, пирогов напекла. С капустой и с яблоками. Несите на кухню, живоглоты.

Мы пошли на кухню. Мама стояла у плиты, помешивая суп. Увидев бабушку, она вздрогнула и уронила ложку. Звон металла о кафель прозвучал как выстрел.

— Мама? — голос у мамы дрогнул. — Ты чего без звонка? Случилось что?

Бабушка Вера поставила второй пакет на стол. Тяжело опустилась на табуретку, обмахнулась носовым платком. Вид у неё был... странный. Обычно она начинала с инспекции холодильника или критики маминой прически. А тут сидела, смотрела в окно, и пальцы у неё мелко дрожали.

— Маш, Саш, — сказала мама неожиданно твердым голосом. — Идите в комнату. Нам с бабушкой поговорить надо.

— Я есть хочу, — заныл Сашка, учуяв запах пирогов.

— Возьми пирожок и марш в детскую! — рявкнула бабушка. Так, что даже я подпрыгнула.

Мы схватили по пирогу (я с яблоком, Сашка с капустой) и ретировались. Но дверь в комнату я, конечно, плотно закрывать не стала. Оставила маленькую щёлочку.

На кухне звякнула посуда. Потекла вода из крана.

— Ну, говори, — глухо сказала мама. — Не томи.

— Письмо пришло, — голос бабушки был тихим, шелестящим. Совсем не похожим на её обычный командный тон. — Оттуда.

— Откуда «оттуда»? — не поняла мама.

— С Енисея. Из деревни.

Повисла пауза. Такая густая, что её можно было резать ножом, как тот пирог.

— Она жива? — выдохнула мама. В этом вопросе было столько неверия и ужаса, что у меня мурашки побежали по спине. — Мам, ты же говорила... ты говорила, она умерла лет тридцать назад!

— Я так думала, — отрезала бабушка. — Мы все так думали. Или хотели думать. А она, видишь... живучая. Как...

Бабушка не договорила. Словно побоялась произнести слово вслух.

— И что? — спросила мама.

— Помирает она, Аня. Совсем плохая. Телеграмму соседка прислала, с почты районной. Пишет: «Аксинья отходит. Зовет кровь родную. Приезжайте, если хотите успеть».

— Я не поеду, — быстро, почти истерично сказала мама. — Ни за что. У меня Денис, у меня дети, у меня работа... И вообще! Я её не знаю! Я её не помню! Сама езжай!

— Поедешь, — тяжело уронила бабушка. — И Машу возьмешь.

— Что?! Зачем Машу?!

— Потому что она так велела. «Внучку и правнучку». Иначе, говорит, не уйду. А если ведьма уйти не может... сама знаешь, что бывает.

Я замерла у щели, забыв прожевать кусок пирога с яблоком.

Ведьма?

Они что, серьезно?

— Мама, ты в своем уме? — зашипела мама Аня. — XXI век на дворе! Какие ведьмы? Какая Аксинья? Это все твои суеверия дремучие! Ты пятьдесят лет назад из своей дурацкой деревни свалила. Забудь! У Маши школа через месяц, у Дениса обследование! Денег нет даже на билеты!

— Деньги я дам, — сказала бабушка. Судя по звуку, она хлопнула ладонью по столу. — Гробовые свои отдам. А поехать надо, Анька. Надо. Не ради неё. Ради нас. Если она проклянет перед смертью... мы тут все загнемся. И Денис твой первый.

Я прижалась ухом к косяку. Пазл в голове складывался криво, со скрипом, но картинка выходила жуткая.

Умирающая прабабка в тайге. Ведьма. И мы должны ехать к ней, чтобы... чтобы что? Чтобы она нас не прокляла?

В комнате заворочался проснувшийся папа.

— Аня? — позвал он хриплым спросонья голосом. — Кто там пришел?

На кухне мгновенно стихли.

— Это мама зашла! — крикнула мама Аня фальшиво-бодрым голосом. — Сейчас чай будем пить!

Я отпрянула от двери и плюхнулась обратно за компьютер. Сашка уже доедал пирог, перемазавшись в масле.

— Вкусный, — сообщил он. — А чего они там ругаются?

— Рецепт обсуждают, — соврала я. — Секретный ингредиент ищут.

На экране монитора мой паладин всё ещё лежал мертвым посреди виртуального поля.

Похоже, мой квест только начинается. И на этот раз графика будет слишком реалистичной.

За стеной бубнили.

Знаете этот звук, когда соседи включили телевизор на среднюю громкость, и ты слышишь интонации, но не разбираешь слов? Вот так они и ругались. Только это был не сериал про ментов, а реалити-шоу «Семья Кузнецовых в кризисе».

Бабушкин голос — низкий, рокочущий, как работающий на холостых оборотах дизель. Она наступала. Давила авторитетом, возрастом, страхом.

Мамин голос — высокий, срывающийся на писк. Она оборонялась. Но как-то вяло, без маны, чисто на остатках здоровья.

Я сидела в наушниках, но музыку не включила. Это старый трюк: взрослые думают, что ты глухая тетеря в своем виртуальном мире, и теряют бдительность. Сашка, правда, ничего не замечал. Он увлеченно строил из «Лего» тюрьму для трансформера, приговаривая что-то на своем тарабарском. Счастливый человек. У него мир простой: есть плохие, есть хорошие, и хорошие всегда побеждают, если вовремя найти нужную детальку.

У меня с детальками было сложнее.

— ...ты не понимаешь! — долетел мамин вскрик, пробившись даже сквозь стену. — Это безумие! Тайга! Глушь!

— ...кровь не водица... — прогудел бабушкин ответ. — ...грех на душу... Денис твой...

Опять папу приплели. Это был запрещенный прием. Удар ниже пояса. Бабушка знала, что ради папы мама пойдет хоть на эшафот, хоть к черту на рога, хоть в тайгу к безумной родственнице.

Потом всё стихло. Резко так, будто кто-то выдернул шнур из розетки.

Дверь кухни скрипнула. Послышались шаги.

— Маша! — позвала мама.

Голос был ровный. Слишком ровный. Так говорят стюардессы, когда самолет падает в штопор, а они предлагают вам томатный сок и карамельку. «Сохраняйте спокойствие, мы просто немножко умираем».

Я сняла наушники, повесила их на шею.

— Я сейчас, — бросила я Сашке. — Следи, чтобы Мегатрон не сбежал.

На кухне пахло валерьянкой и остывшим чаем. Бабушка Вера сидела на своем месте, прямая, как палка, скрестив руки на груди. Вид у неё был победный, но какой-то мрачный. Как у генерала, который выиграл битву, но потерял половину армии.

Мама стояла у окна, спиной ко мне. Плечи опущены. Потом она повернулась. Натянула улыбку — ту самую, номер пять, «для детей и слабонервных».

— Машенька, садись, — она кивнула на табурет.

Я села. Положила руки на колени. Жду кат-сцену.

— Понимаешь, тут такое дело... — начала мама, тщательно подбирая слова. — У бабушки Веры, оказывается, есть мама. Твоя прабабушка. Представляешь? Мы думали, её уже нет, а она живет далеко-далеко, в лесу, на природе...

Она говорила со мной, как с пятилетней. «В лесу». «На природе». Ага, сейчас ещё про белочек расскажет и про то, как полезно дышать свежим воздухом.

— ...и она сейчас очень сильно заболела, — продолжала мама, заглядывая мне в глаза с надеждой, что я не буду задавать лишних вопросов. — Старенькая она очень. И ей хочется нас увидеть. Попрощаться. Это такой долг вежливости, понимаешь? Мы подумали... может быть, мы съездим? Ненадолго. Это как приключение. Посмотрим тайгу, реку Енисей...

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Не злость, нет. Усталость.

Почему взрослые всегда считают детей идиотами? Это какой-то встроенный баг в прошивке? После восемнадцати лет отключается модуль «память о детстве», и ты начинаешь нести чушь про «приключения» и «белочек», когда на самом деле речь идет о смерти, страхе и обязательствах?

Мама сделала паузу, ожидая реакции. Наверное, думала, я сейчас спрошу: «А там интернет есть?» или «А комары кусаются?».

— Мам, стоп, — сказала я.

Мама осеклась.

— Я не мелкая, — сказала я тихо, но твердо. — И мне не пять лет, как Сашке. Хватит со мной сюсюкать.

— Маша, я просто...

— Тебе напомнить январь? — перебила я.

Мама вздрогнула. В её глазах мелькнул испуг. Она не любила вспоминать январь. Никто не любил. Но я помнила.

— Я пила воду из лужи, мам, — сказала я, глядя ей прямо в переносицу. — Я видела, как людей убивают. Я знаю, как пахнет гангрена и как кричат, когда больно. Ты правда думаешь, что после всего этого мне нужно рассказывать сказки про «прогулку на природе»?

В кухне стало очень тихо. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть, прислушиваясь. Бабушка Вера хмыкнула, но промолчала. В её взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение.

— Мне тринадцать, — продолжила я. — Но по факту — мне уже лет тридцать, наверное. Так что давай нормально. Без «белочек».

Мама опустилась на стул напротив меня. Сдулась. Маска «заботливой наседки» сползла, и под ней обнаружилась просто усталая, испуганная женщина, которая не знает, что делать.

— Хорошо, — сказала она глухо. — Хорошо, Маша. Прабабушка Аксинья умирает. Она живет в глухой деревне, до которой три дня на оленях, образно говоря. И она требует, чтобы приехали мы с тобой. Иначе...

Мама запнулась.

— Иначе проклянет? — подсказала я.

Мама дернулась, как от пощечины.

— Ты подслушивала?

— Я слышала, — поправила я. — У нас стены картонные. И да, я слышала про ведьму.

Я перевела взгляд на бабушку Веру. Та сидела не шелохнувшись, как каменное изваяние.

— Это правда? — спросила я. — Она реально ведьма? Или просто бабка с характером, которая всех гоняет клюкой?

Бабушка Вера медленно кивнула.

— Люди разное говорят, Мария, — сказала она своим «дизельным» голосом. — Аксинья... она тяжелый человек. Сильный. В деревне её боятся. И уважают. Она лечила. И калечила, бывало, если кто со злом приходил. Кровь у неё... густая.

«Кровь густая». Звучит как диагноз. Гематокрит повышенный, что ли? Или это на их языке означает «маны много»?

Мне стало интересно.

По-настоящему интересно. Впервые за эти тухлые полгода, заполненные школой, врачами и мамиными истериками.

Ведьма. Всамделишная ведьма в тайге. Это вам не «Гарри Поттер» и не «Битва экстрасенсов», где ряженые клоуны машут руками. Это реал.

— Я поеду, — сказала я.

Мама схватилась за голову.

— Маша! Ты не понимаешь! Это не игра! Там нет условий! Там туалет на улице! Там... там страшно может быть!

— Мам, страшно — это когда в тебя стреляют, — отрезала я. — А туалет на улице — это просто неудобство в интерфейсе. Переживу.

Я встала. Подошла к окну. Дворник внизу уже ушел, оставив аккуратные кучи свежескошенной травы.

— Мне интересно, — сказала я, глядя на траву. — Что это за Аксинья такая. Может, она мне расскажет то, чего вы не знаете. Про нашу семью. Про «густую кровь». А то живу как NPC, ничего не знаю про лор собственного клана.

— Как кто? — не поняла бабушка.

— Неважно. Проехали. Короче, я в деле. Когда выезжаем?

Бабушка Вера хлопнула ладонью по колену.

— Вот это разговор! — гаркнула она. — Наша порода! Сразу видно — в Аксинью пошла, не в... — она покосилась на маму и осеклась. — Собирайтесь. Билеты я сейчас закажу. Пенсию отложила, хватит.

Мама сидела, закрыв лицо руками. Она выглядела маленькой и беззащитной. Мне стало её жалко. Честно. Она ведь просто боится. За меня, за папу, за себя. Она хочет, чтобы всё было «нормально». Обычная жизнь, обычные проблемы.

Но «нормально» у нас кончилось в январе. Теперь у нас DLC «Тайга и Ведьмы». Принудительная установка.

Я подошла к маме и положила руку ей на плечо.

— Мам, не дрейфь, — сказала я. — Прорвемся. Мы ж Кузнецовы. Нас танком не переедешь, а уж бабкой тем более.

Мама подняла на меня заплаканные глаза. Попыталась улыбнуться, но вышло криво.

— Ты такая взрослая стала, Маш, — прошептала она. — Страшно.

— Ага, — кивнула я. — Мне тоже иногда страшно, что я взрослая. Пойду рюкзак собирать. И Сашке надо сказать, что мы уезжаем. А то он обидится, что его в рейд не взяли.

Я вышла из кухни. Спиной чувствовала два взгляда. Один — растерянный и любящий. Второй — тяжелый, оценивающий, жесткий.

Кажется, бабушка Вера впервые посмотрела на меня не как на внучку, которую надо накормить пирожками, а как на самостоятельную боевую единицу.

Ну что ж. Вызов принят.

Посмотрим, что ты за фрукт, прабабка Аксинья. И чему ты можешь научить девчонку, которая уже прошла крещение пустыней.

Бабушка ушла через полчаса. Ушла, как тяжелый танк, отстрелявший боекомплект и выполнивший задачу: посеяла хаос, раздала указания и оставила нас разгребать завалы. В прихожей еще долго висел запах её тяжелых дюшманских духов вперемешку с корвалолом. Ну и да, главное… она ехала с нами. Это даже не обсуждалось. Бабушка Вера заявила, что одну маму («с её-то топографическим кретинизмом») в тайгу не отпустит, а меня — тем более. Так что экспедиция намечалась внушительная: три поколения женщин семьи Кузнецовых против дикой природы.

Когда дверь за ней захлопнулась, мы с мамой переглянулись. Теперь предстояло самое сложное: босс-файт. Разговор с папой.

— Как мы ему скажем? — спросила мама. Она смотрела в свою чашку с остывшим чаем, как будто гадала на чаинках. — Он же... он же не поверит. Он же материалист до мозга костей. Программист. У него мир из нулей и единиц состоит, там нет места для проклятий и умирающих ведьм.

— Скажем как есть, — пожала плечами я. — Врать хуже. Папа ложь чует, как антивирус трояна.

— А Сашка? — мама подняла на меня глаза. В них плескалась паника. — Денис с ним не справится. Ты же видишь, он сам еле ноги таскает. Ему покой нужен, режим, таблетки по часам... А Сашка — это же энерджайзер ходячий. И кнопка «выкл» сломана.

Я почесала нос. Тут мама была права. Оставить пятилетнего гиперактивного пацана на отца, у которого сердце работает с перебоями, — это всё равно что оставить гранату обезьяне. Весело, но финал предсказуем.

— Няню бы... — мечтательно протянула мама. — Хоть на полдня. Чтобы гуляла с ним, кормила.

Мы обе замолчали. Слово «няня» уперлось в слово «деньги». Бюджет семьи Кузнецовых сейчас напоминал полоску здоровья босса, которого лупят со всех сторон: она стремительно краснела и сокращалась. Няня — это дорого. Хорошая няня — очень дорого. А плохую мы к Сашке не подпустим.

— Ладно, — мама резко встала. — Пошли. Чему быть, того не миновать.

Мы пошли в спальню. Папа уже не спал. Он сидел на кровати, спустив ноги на пол, и пытался найти тапочки. Вид у него был помятый, лицо серое, как старая наволочка. Под глазами залегли тени.

— Кто приходил? — спросил он, щурясь. Очки лежали на тумбочке. — Тёща любимая? Чего шумели?

Мама села рядом с ним на кровать. Взяла его за руку. Рука у папы была тонкая, с выступающими венами. Раньше у него были сильные руки, он меня одной левой подкидывал. А теперь...

— Денис, нам надо поговорить, — начала мама. Голос у неё дрожал. — Тут такое дело... Нам с Машей нужно уехать. Ненадолго. Дней на десять, может, на две недели.

Папа нахмурился. Нашел очки, водрузил на нос. Мир сразу обрел для него четкость, и эта четкость ему явно не понравилась.

— Куда? На моря? Ань, ты же знаешь, у нас сейчас с деньгами...

— Не на море, — быстро сказала мама. — В Сибирь. К моей бабушке. Она умирает.

Папа моргнул.

— К какой бабушке? У тебя же вроде все... того?

И мама рассказала. Про письмо, про Енисей, про последнюю волю. Про то, что Аксинья хочет видеть всех нас, но поедем только мы, женщины.

Я стояла в дверях, прислонившись к косяку, и следила за папиным лицом. Оно менялось. Сначала было удивление. Потом недоумение. А потом начала проступать злость. Та самая, бессильная злость умного человека, которому втирают какую-то дичь.

— Ведьма? — переспросил он тихо. — Ты серьезно, Ань? Мы живем в двадцать первом веке. Илон Маск, крипта, нейронки, а ты мне говоришь, что надо тащить ребенка в тайгу, потому что какая-то бабка-шаманка решила устроить прощальное шоу?

— Она не шаманка, — прошептала мама. — Она...

— Да плевать мне, кто она! — папа повысил голос. Лицо его пошло красными пятнами. — Вы что, кукухой поехали? Обе сразу? Две идиотки! Суеверные... деревенщины!

— Денис! — ахнула мама. — Я в Москве родилась!

— А мозги у тебя, как из средневековья! — папа попытался встать, но зашатался. Он схватился рукой за грудь, там, где сердце. Лицо исказила гримаса боли.

— Папа! — я дернулась к нему.

Мама вцепилась ему в плечи, усаживая обратно.

— Тихо, тихо, Дениска, не надо... Дыши! Где таблетки? Маша, вон они, тащи быстро!

Я метнулась к тумбочке, схватила пузырек. Руки тряслись. Не от страха перед папиным гневом, а от того, как он побледнел. Словно жизнь из него выкачивали насосом.

Папа сунул таблетку под язык. Откинулся на подушки, тяжело дыша. Глаза закрыты, на лбу выступил пот.

В комнате повисла тяжелая тишина. Никто не решался заговорить первым.

— Денис, мы не можем не поехать, — наконец виновато зашептала мама, гладя его по руке. — Понимаешь, если она проклянет...

— Замолчи, — поморщился папа. — Не хочу слушать этот бред сумасшедшего. Езжайте, раз вам так приспичило. Только вернитесь живыми. Хватит с нас приключений. Хоть не в Египет, и на том спасибо…

— А ты? — спросила я. — Ты как с Сашкой? Ты же... тебе же лежать надо.

Папа открыл один глаз. Посмотрел на меня. Взгляд был мутный, но ирония в нем еще теплилась.

— Справлюсь. Не инвалид пока. Светку попрошу. Она баба шумная, дурная, но безотказная. Приедет, жратвы наготовит, за мелким присмотрит.

Светка — это папина двоюродная сестра. Тетя Света. Женщина-громкоговоритель весом в сто килограммов, которая считает, что все болезни от «шлаков в организме» и лечит их сыроедением. Но Сашку она любила. И, главное, бесплатно.

— Спасибо, — выдохнула мама. Она готова была расплакаться.

— Идите, — махнул рукой папа. — Дайте полежать. Голова трещит, как будто я серверную стойку пробил лбом.

Мы вышли на кухню. Снова закипел чайник. Мама достала блокнот и начала рисовать план эвакуации.

— Значит так, — мама говорила сама с собой. Она снова включила режим «организатор», хотя руки у неё всё еще дрожали. — Вылетаем послезавтра. Завтра — сборы, покупка всего необходимого.

— Чего именно? — уточнила я. — Осиновых кольев и серебряных пуль? И чеснок не забудь.

— Спрея от комаров, Маша. И теплой одежды. Там тайга, там ночи холодные даже в августе.

Она начала рисовать маршрут. Получалось что-то из разряда «Фродо идет в Мордор».

— Самолет до Красноярска — четыре часа. Потом малая авиация до Енисейска. Там летает какой-то старый Ан-24. А потом... — она замялась, глядя в записи бабушки Веры. — А потом «на перекладных». Паромом на другой берег. Автобус до Брянки, а там найти какого-то дядю Мишу с моторкой.

— Моторка, — хмыкнула я. — Отлично. Пять баллов! А адрес у этой Аксиньи есть?

— Нет адреса. Деревня Старая Елань. Я гуглила — на карте её нет. Просто лес. Сплошной зеленый океан.

Я подошла к окну. Москва за окном сияла огнями. Пробки, магазины, курьеры с желтыми рюкзаками, спешащие с заказами. Цивилизация. Комфорт. Вай-фай на каждом углу.