Когда придет Большая Черепаха

Сцена 2. Чужак

Экспресс-тест делают быстро. Для того он и был разработан, ведь если в Панцире окажется зараженный, нужно выяснить это уже в первые часы, чтобы не погибли все. Анджей не заражен, но об этом станет известно только через пятнадцать минут. А пока он и Наташа заперты в боксе, и дверь открывается снаружи.

В аппаратной, где безнадежно больные лежат под аппаратами ЭКМО и ждут своего часа, чтобы отправиться в Заповедник Молчания, персонал уже ждал их в костюмах Слонов. Ведь даже те, кто был на дежурстве и не присутствовал в атриуме, уже знали про человека из Панциря-3. Его и Наташу сначала отправили на санобработку, а потом ей удалось выпросить у сменщицы сто миллилитров воды в одноразовом стаканчике и две таблетки глюкозы.

И теперь они сидят на узкой кушетке, потому что ничего другого в боксе нет, в одинаковых серо-голубых пижамах. Волосы у обоих мокрые и остро пахнут дезинфицирующим средством. Анджей вертит в руках стаканчик и пьет воду микроскопическими глотками. Наташа исподволь наблюдает за ним. Они ждут приговора. Возможно, через полчаса их казнят, и девушка думает, что было бы неплохо напоследок узнать, кто он – тот человек, ради которого она рискнула всем.

– Кем ты был, там, в Панцире-3? – наконец, спрашивает Наташа.

– Психологом, – тихо отвечает он, искоса взглянув на нее.

Девушка хмурится. Ей это слово ни о чем не говорит.

– А что это значит?

Анджей поворачивается. Кажется, вопрос его немного озадачил.

– Ты никогда не слышала о психологах?

Наташа качает головой.

– Ну, психолог – это такой человек, который помогает людям, когда им трудно.

– Трудно – что?

– Трудно… – мужчина перебирает пальцами в воздухе, подыскивая слова, которые будут более понятны собеседнице, – разобраться в себе, в своей жизни, в ситуации, которая кажется им безвыходной.

– Ты помогаешь найти выход? – спрашивает девушка, все еще хмурясь, но не потому что сердится, просто она пытается ухватить суть.

– Да, но я не говорю, что нужно делать, не даю советов. Просто разговариваю с людьми, задаю правильные вопросы, и, в конце концов, они сами находят ответ.

Наташа задумчиво кивает, потом говорит:

– Наша ситуация безвыходная.

– Я бы не торопился с выводами, – спокойно возражает он.

– Ты не можешь знать наверняка, – парирует девушка.

– Но я нормально себя чувствую. Во всяком случае, гораздо лучше, чем до того, как меня схватили эти люди. И это благодаря тебе.

Анджей улыбается ей, вполне искренне, но Наташа не отвечает на улыбку, и он отводит взгляд. Несколько минут они молчат, потом мужчина заговаривает вновь:

– Что они вообще делают там, в тоннелях?

Она вздыхает, обхватывает себя руками за плечи и наклоняется вперед.

– Это Слепые. Они там живут. В Заповеднике Темноты, так мы это называем.

– Мне показалось, их там немало. Откуда они взялись?

– Из соседних Панцирей, пятого и шестого, – рассеянно отвечает Наташа, прислушиваясь к звукам за дверью. Кто-то идет по коридору, но проходит мимо, шаги удаляются. – Были выжившие, они сумели до нас добраться.

– И вы оставили их внизу?

Чужак выглядит потрясенным.

– А ты разве не знаешь, что с ними случилось? – в свою очередь, удивляется девушка.

Она была уверена, что все знают, но Анджей отрицательно качает головой.

– Панцирь-5 оказался заражен из-за атаки Слонов. Они повредили систему фильтрации воздуха, зараженная пыль попала в вентиляцию. А в Панцире-6 начался каннибализм. Как мы могли их впустить? Одни заражены, другие превратились в людоедов. Им позволили остаться в тоннелях, и мы даем им еду, воду и лекарства в обмен на то, чтобы они охраняли подземные коридоры и никого сюда не пускали. Раньше у них было оружие, но после одного инцидента, его изъяли… Да и смысла никакого нет. Через тоннели уже нельзя пройти без костюма.

– Но они ведь без костюмов, – возражает Анджей.

Наташа пожимает плечами.

– Они как-то сумели адаптироваться. А еще они чувствуют, когда в системе фильтрации происходит сбой, и сразу включают сирену.

– Ясно, – мрачно кивает мужчина. – Значит, они у вас что-то вроде канареек в шахте.

– Каких канареек? – не понимает девушка.

Но он не успевает ответить. В коридоре вновь раздаются шаги. На этот раз они затихают под дверью, а потом слышится писк электронного замка, и на пороге появляется та самая подруга Наташи, которая дала им воду и глюкозу.

– Тест отрицательный, – с порога сообщает аппаратная нянечка, – мы проверили дважды на всякий случай. Вам крупно повезло, ребята.

Она улыбается. Наташа судорожно выдыхает, но Анджей не кажется удивленным, он как будто заранее знал, каким будет результат.

– Я же говорил, – подмигивает он девушке.

– Не понимаю, – она потрясенно качает головой, чувствуя и облегчение и разочарование одновременно, словно какая-то ее часть хотела, чтобы они оказались заражены. – Ты пришел без костюма. Три дня в тоннелях. Как ты смог…

– Я не хочу об этом говорить, – обрывает ее мужчина, моментально мрачнея. – Не сейчас, пожалуйста. Мне тяжело вспоминать о том, что случилось.

– Наташа, тебя ждет Отто, – вмешивается в разговор сменщица. – И потом сменишь меня. Анджей, вами теперь займется Анна.

Психолог бросает на свою спасительницу быстрый вопросительный взгляд.

– Анна – врач, – поясняет Наташа. – Все хорошо.

Потом она поднимается с места и направляется к выходу.

– Наташа! – окликает ее Анджей. Девушка останавливается и чуть поворачивает голову. – Я тебе благодарен. Но ты не должна была этого делать.

– Я сделала это не потому, что должна, – отвечает она и выходит из бокса.

Коллеги уже сняли костюмы. Они знают, что опасность миновала, но все равно косятся на нее с опаской. Наташа не собирается им ничего объяснять, потому что это бесполезно. Они не поймут, почему она вдруг решила спасти человека, которого видела впервые в жизни, но девушка не лгала, когда сказала, что поступила так не из чувства долга. Просто все эти годы Наташа ждала именно такого случая, возможности проверить, есть ли у нее те качества, которые она себе приписывала. Теперь все убедились, что есть. Но главное – она сама уверена, что способна на большее.

***

Единственная причина, почему под дверью аппаратной не стоит толпа, заключается в том, что сейчас у всех Часы, и даже самые любопытные не готовы лишиться своей нормы. Но болтают о чужаке, конечно, все без исключения. И после обеда сюда все равно набегут зеваки, чтобы хоть одним глазком взглянуть на человека, выжившего в Панцире-3.

Впрочем, вряд ли им это удастся. В аппаратную и в обычные дни почти никого не пускают, если нет жалоб на здоровье. А сейчас, за неделю до Сбора, жаловаться вообще чревато. Отто удалось проникнуть сюда, потому что как раз сегодня он должен проверить оборудование. Этим он и занимается, пока ждет Наташу, но действует больше на автомате. Ему уже сказали, что она не заражена, но от одной мысли, что это могло бы случиться, юношу прошибает холодный пот.

Наконец, девушка входит в техническое помещение и плотно прикрывает за собой дверь. Отто тут же вскакивает. Он как раз забрался под брюхо громоздкой, шумной машины и проверял давление в кислородных баллонах.

– Наташа, Слон тебя растопчи! – с порога накидывается на нее юноша. – Ты хотя бы представляешь, что наделала? Как ты могла отдать свою фляжку чужаку?! Знала ведь, что он почти наверняка болен!

Наташа остается совершенно спокойной. Отто нравится это ее качество, нравится, что она умеет сохранять самообладание в любой ситуации. Но только не сейчас!

– Как видишь, никто из нас не болен, – она пожимает плечами.

– Это чистое везение! – со злостью отвечает Отто, вытянув в ее сторону указательный палец.

– Не думаю. Мне кажется, Анджей знал, что не опасен.

Отто в ответ на это только криво усмехается.

– О да, разумеется! А почему же он тогда не сказал этого сразу? Решил притвориться бедным и несчастным, чтобы не отвечать на неудобные вопросы? А ты-то и клюнула! С чего бы вдруг?

Сказав это, юноша тут же понимает, что хватил лишку. Но слова обратно в горло уже не затолкать, поэтому он просто смотрит на девушку горящими от ярости глазами и очень надеется, что только ярость она в них и увидит. Но Наташа вовсе не так глупа.

– Во-первых, ему бы все равно не поверили. Во-вторых, Анджей не притворялся, ему действительно тяжко пришлось, – говорит она, скрещивая руки на груди, и глаза у нее нехорошо прищурены. – И я что-то не понимаю твоих претензий. Ты что, ревнуешь?

Выдержать этот взгляд Отто не удается, и он отворачивается, буркнув:

– Я просто испугался за тебя, вот и все. Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, ты же знаешь…

Она не отвечает, и чтобы потянуть время и не смотреть на нее, он лезет в сумку и достает оттуда два предмета.

– Вот, держи, – произносит он, протягивая ей фляжку и герметично упакованный костюм Слона. – Это твоя, я подобрал с пола. А костюм отдашь ему, нечего тут без защиты расхаживать.

– Отто, – Наташа, смягчившись, качает головой, – дед же тебя убьет!

– Не-а, – юноша хитро улыбается. – Он сам велел тебе отдать.

Она подносит фляжку к уху и встряхивает. Слышится тихий плеск. И радость на ее лице сменяется подозрением.

– Да она же полная, – медленно произносит Наташа. – Только не говори, что дед мне и воду пожертвовал.

– Ну, – Отто смущенно откашливается, а потом решает, что лучше сказать правду. Хотя бы половину, это будет правильнее, – нет, вода – это уже моя личная инициатива.

– Да ты совсем спятил? – тут же напускается на него девушка. – В насосной нормы до миллилитра рассчитаны! Если ты набрал так много, сегодня кому-то не хватит!

А, нет, придется-таки сказать всю правду, чтоб ее Слоны хоботами защекотали…

– Да не из насосной вода, – с досадой признается он, виноватым жестом потирая шею, что выдает его с головой. – Это из моего резервуара.

Но такой ответ приводит Наташу в еще большую ярость.

– Отто! – строго произносит она тем жутким учительским тоном, который, наверное, переняла от Лулу. И ему чудится, будто он сидит в классе, а строгая учительница, заметив, что он ковыряет в носу вместо того, чтобы слушать урок, ударила толстой указкой по столу перед ним. – Тебе не кажется, что это слишком?! А как же вторая помолвка? Как же подарок для Лулу?

– Да наплевать! – с неожиданной злостью отзывается Отто. – Подумаешь, важность какая! Ну не наскребу на Феррум-капсулы – обойдусь гематогеном или аскорбиновой кислотой. Разве это так принципиально?

Да, официально в Панцире-7 уже три месяца нет витаминов. Но это не значит, что их здесь на самом деле нет. Когда кто-то из семьи отправляется в аппаратную насовсем, его родные обязаны сдать все, что принадлежало этому человеку, на склад. Вот только примерно половина этих вещей по дороге «теряется» и оседает в руках серьезных ребят с десятого Ребра. Все знают, чем они промышляют, но никто их не трогает. Во-первых, они следят, чтобы никто другой не торговал ценностями из-под полы, а во-вторых, даже в самом низу есть люди, которые пользуются их услугами. Отто договорился о покупке Феррум-капсул. Двадцать доз, не вскрытая упаковка стоимостью в полтора литра. Это больше половины дневной нормы, положенной инженеру, так что копить приходится очень долго. Объем фляжки у взрослых – двенадцать жидких унций, то есть, триста шестьдесят миллилитров.

– Как это, непринципиально?! – шипит на него Наташа. – Она болеет, ты же видишь, ей нужны эти таблетки!

– Ладно, займу у кого-нибудь, – сдается Отто, уже жалея, что проявил щедрость.

– Нет, – твердо отвечает она. – Ты заберешь свою воду сейчас же. Дай мне фляжку, я перелью.

– Но…

– Быстро! – девушка требовательно протягивает руку.

Ему ничего не остается, кроме как отстегнуть от пояса фляжку и протянуть ей. Наташа быстро переливает воду, но вся не помещается, потому что, естественно, он и сам не ходит с пустой. На пару-тройку глотков у нее все равно остается.

– Держи, – девушка завинчивает колпачок и возвращает фляжку Отто.

Воспользовавшись моментом, он хватает ее за руку и пытается заглянуть в глаза.

– Наташа. Я просто хотел сделать тебе приятное.

Она замирает. В полутьме технической комнаты не видно румянца на ее лице. Но юноша уверен, что он есть, потому что Наташа вздрагивает от прикосновения, но явно не испытывает отвращения и стыдится этого. Впрочем, уже через мгновение девушка тихо говорит:

– Ты сделал бы мне приятное, если бы дал воду тогда, когда я просила, а не через час.

И высвобождает запястье из его пальцев, а потом все же поднимает голову, и ее серые глаза блестят, как расплавленный свинец.

– Но я хотел отдать ее тебе, а не первому встречному.

Однако Наташа остается непреклонна.

– Мне очень не нравится то, как ты поступаешь с Лулу, Отто, – произносит она с тихой злостью. – Она – моя лучшая подруга. И что бы там ни было, скоро она станет твоей женой. Я желаю счастья вам обоим. А теперь, извини, но у меня вообще-то Часы, и я бы хотела получить норму сегодня.

– Ладно, – вяло отвечает Отто. – Тогда до встречи на худсовете.

– Да, увидимся, – бросает девушка через плечо.

Оставшись в одиночестве, юноша ждет, пока стихнут ее шаги вдалеке, а потом с силой запускает фляжкой в стену.

Вымарка #2

Да, о войне никто никогда не думает. О ней не говорят. Не то чтобы это слово полностью исчезало из лексикона в мирное время, но произносят его так, как будто оно не имеет отношения к реальности. Война – это что-то, что происходит очень далеко. Это какое-то полуфантастическое событие, рассказ о котором ты слышишь из уст ветерана в безопасном пространстве школьного класса. Война существует в документальных хрониках, художественных фильмах и книгах. Даже если она просачивается в новости, то это всегда не про нас, это где-нибудь «у них». И люди фоном смотрят репортаж, потягивая пиво или утренний кофе, не осознавая, что мир очень мал, и если где-то в одной его точке вспыхнул пожар, он запросто может перекинуться на другие.

Но нет, о войне нельзя говорить в цивилизованном обществе. Это явления того же порядка, что и смерть, о которой тоже неприлично вслух. Как будто если ты не скажешь само слово или заменишь его каким-нибудь эвфемизмом, это как-то повлияет на ткань реальности, на политику, на частные интересы неизвестных широким массам миллиардеров. Как будто если смолчать, она не придет, а если придет – никак не затронет тебя и твою семью.

А потом она приходит. Сначала в твою страну, затем в твой город, а после – и в дом. Дохлые голуби мира на пороге становятся обыденностью, ты даже не замечаешь, как ногой убираешь их с пути, прежде чем утром выйти на работу. Но даже когда война уже начинается, само слово еще долго остается под запретом. И это очень похоже на то, как ведут себя маленькие дети: закрывают глаза ладошками, наивно полагая, что если они не видят, то и их не найдут.

Они сидят на диване в гостиной и смотрят выпуск новостей. Уже зима, позади осталось Рождество. День медленно прибавляется, но утренние часы все равно кажутся выцветшими из-за серого света, льющегося в окна. Мужчина искоса поглядывает на свою молодую жену. Робин, бледная, неподвижная смотрит в экран остановившимся взглядом. Серое платье оверсайз давно не скрывает ее большой живот, и она стала очень чувствительной ко всему, что происходит. Если бы он знал, что сегодня покажут в новостях, то ни за что не включил бы проклятый телевизор. Но Робин не позволила переключить канал, когда диктор сообщил, что «внешнеполитический конфликт не удалось урегулировать за столом переговоров, и теперь мы вынуждены объявить о начале акции сопротивления». Табуированное слово так и не прозвучало, и хотя все всем и так понятно, мужчина рад, что ни диктор, ни корреспонденты не отважились сказать это вслух. Ему нет дела до политики, его волнуют лишь два человека в мире – Робин и их еще не родившийся сын.

Жена сама выключает телевизор, когда выпуск новостей подходит к концу. Они собирались смотреть сериал и ждали его, клюя носом перед экраном. Но теперь и он, и она об этом забыли. Несколько мгновений супруги сидят неподвижно, и Робин держит в руках пульт, как будто еще хочет включить телевизор, но потом кладет его на стол и смотрит на мужа.

– Война, – только и произносит она.

Он опускает руки ей на плечи.

– Роб, ну ты же слышала, они сказали: «акция сопротивления». Это вовсе не значит, что… что это как-то коснется нас. Такое ведь часто происходит в мире.

– В мире, но не здесь, не в нашей стране, – на ее глаза наворачиваются слезы, и женщина торопливо отворачивается, смаргивая их.

– Роб, – повторяет он уже тверже, не убирая ладоней, – в нашей стране пока ничего не случилось. Даже если там сейчас произойдет вооруженное столкновение, нам-то что с того?

Но она только упрямо трясет головой, по-прежнему глядя в сторону.

– Послушай, тебе нельзя сейчас волноваться, – мягко говорит мужчина.

– Не волноваться? – Робин резко оборачивается. – Как я могу не волноваться? Впрочем, тебе легко говорить! Вы, мужчины, всегда такие спокойные! Это же не тебе предстоит рожать через два месяца.

Он пропускает шпильку мимо ушей. В одной книге он вычитал, что когда женщина беременна, в ней срабатывают заложенные веками эволюции механизмы. Как у волчиц примерно. Они защищают свое потомство, и если чувствуют опасность, становятся агрессивны. Об этом надо помнить и не отвечать ударом на удар. Так что мужчина остается спокойным, ну, внешне, по крайней мере, и ласково, как ребенку, говорит супруге:

– Родная, вот об этом нам сейчас и нужно беспокоиться. А тебе – особенно! Подумай о нашем сыне, какой у него будет стресс, если ты сейчас разнервничаешься. Это может навредить его здоровью.

Однако эти слова не производят того эффекта, на который он рассчитывал. Робин сердито сбрасывает его ладони, скрещивает руки на груди и отворачивается к балкону. Он ловит себя на мысли, что страшно хочет закурить, но нет, не в присутствии жены, он обещал!

– Поздно говорить о здоровье, – глухо произносит она. – Если наш ребенок родится в мире, где над головой рвутся бомбы, он уже точно не вырастет нормальным. Что может быть хуже этого? Появиться на свет, когда вокруг смерть?

– Милая, но ни о каких бомбах пока речи нет, – терпеливо увещевает он.

Она снова оборачивается и смотрит на него блестящими от слез глазами.

– Пока – очень хорошее слово. Но что, если они применят то самое оружие?

И на этот раз он все-таки не выдерживает и произносит раздраженно:

– Роб, не пори горячку! Никогда дело не дойдет до того, чтобы использовать то самое оружие, просто потому что это противоречит любым гуманистическим идеалам! Оно есть, да, им нужны рычаги давления. Но испытать в действии…

– Они испытывали и не один раз.

– Но не на живых людях. Робин, послушай, – мужчина берет ее за руку, – это просто политика, вот и все. Сейчас они там немножко постреляют, померяются технологиями, снимут напряжение, так сказать – и на этом все. Вот увидишь, пройдет месяц-два, ну, самое большее – полгода, и эта история закончится.

Она печально качает головой.

– Почему ты так боишься называть вещи своими именами? Почему ты не можешь сказать это слово вслух? Оно же простое. Всего пять букв – война.

– Потому что никакой войны нет, Роб, – заявляет он убежденно. – Война – это когда враг стоит на пороге, и людей забирают на фронт. Но пока, как видишь, ничего такого нет. Туда поедут серьезные ребята и быстро решат все проблемы, вот увидишь. Давай лучше посмотрим сериал? Там как раз начинается самое интересное.

Робин вновь качает головой и медленно поднимается с дивана. Ей это трудно дается теперь.

– Я пойду прилягу, – отвечает она безжизненным голосом, – устала что-то.

– Ладно, – слишком легко соглашается мужчина, хотя они встали всего два часа назад. Он тоже поднимается на ноги и целует жену в лоб. – Отдыхай. И не думай об этой ерунде.

Женщина молча выходит из комнаты. Он стоит и прислушивается к звукам в спальне. Шаркают по полу тапочки, потом раздается скрип кровати и шуршание одеяла – Робин укладывается в постель, устраивается поудобнее, а потом в квартире становится тихо.

Мужчина выходит на балкон и закуривает. На улице холодно, а он стоит в одной футболке, даже куртку не накинул на плечи, но ему почти нравится это ощущение, когда кожу пощипывает ледяной воздух. Жаль, что внутрь не проникает и не может потушить пожар, бушующий глубоко, в самом сердце, удары которого становятся чаще, когда он делает первую затяжку. Робин ему не поверила. Да он и сам себе не верит, если уж начистоту. Война и есть война. Каким словом ты ее ни назови, от этого не станет меньше ни крови, ни боли, ни разрушений. А ведь где-то сейчас уже умирают люди.

А внизу лежит город, укрытый еще не тронутым белым снегом. Он так привык смотреть на него каждый день, что ни разу не задумался, каково это будет: однажды утром выглянуть в окно и не увидеть привычный пейзаж? Или увидеть, но без людей, с красным небом без птиц и алым снегом, молчащий тишиной покинутых домов, где в одной из квартир по-прежнему вещает телевизор, сообщая никому не нужный прогноз погоды на следующий день. Каково это будет, если следующий день вообще не наступит, и он даже этого не увидит, потому что некому станет выглядывать в окно?

Усилием воли мужчина сбрасывает страшное наваждение и заставляет себя вернуться в реальность. Во дворе ребятня играет в снежки и лепит снеговиков. В припаркованной у подъезда машине гудит басами музыка. По дорожке, тяжело опираясь на трость, и очень медленно, боясь упасть, бредет старушка с бумажным пакетом из ближайшего супермаркета. Два собачника курят, пока их питомцы делают свои дела на площадке для выгула.

Мирную картину дополняют елочные гирлянды, которые еще не успели убрать, и огромный красно-зеленый баннер с пожеланием счастливого Рождества на стене общественного здания. Как в такое место может проникнуть война? Нет, это попросту невозможно. Она сюда никогда не доберется!

Затушив сигарету в пепельнице, уже основательно замерзший, мужчина возвращается в квартиру и замирает, услышав приглушенные всхлипы из спальни. Робин плачет. Наверное, она уткнулась лицом в подушку, чтобы муж не услышал, и он решает не беспокоить ее сейчас. Пусть поплачет в одиночестве, если ей так хочется. А она бы хотела, чтобы он сидел рядом.

Сцена 3. Худсовет

Лулу пробирается через толпу любопытных. Они не выглядят, как толпа, просто как бы от нечего делать прохаживаются туда-сюда рядом с аппаратной парами и тройками, но променад этот выглядит уж больно подозрительно. Девушка звонит в дверь, чувствуя, что еще чуть-чуть – и любопытные взгляды прожгут дыру в ее парадно-выходном пиджаке (да, все-таки она решила надеть пиджак), сообщает, что она – это она, и Наташа ее впускает. Причем оставляет она узкую щелочку, в которую едва можно протиснуться, будто боится, что сейчас вся эта орава ломанется в приемный покой. Но, конечно, ничего такого не происходит.

– Ты что, еще даже не переоделась? – спрашивает Лулу, когда дверь закрывается, отрезая голоса снаружи.

После инцидента в атриуме подруги не виделись. Отто вызвался сходить и узнать, как там Наташа – ну, собственно, сходил и узнал. Но Лулу делает вид, будто ничего и не случилось, а худсовет так и остался главным событием сегодняшнего дня.

– Времени не было, – отмахивается Наташа, принимая правила игры. – Ты за мной?

– М-м-м… – Лулу мнется, неуверенно переступая с ноги на ногу, – вообще-то нет. Меня Драматург прислал. Ну, вроде как… – она нервно хихикает и делает неопределенный жест, – хочет, чтобы я приглядела за Анджеем, пока он тут осваивается. И, говорит, если он уже пришел в себя, тащи его на худсовет, пусть, значит, посмотрит, чем живет просвещенное общество. Что-то вроде того. Он вообще как?

– Нормально, – коротко отвечает подруга, и на ее лице появляется отсутствующее выражение, словно она внезапно погрузилась в себя. Но Лулу уже привыкла, она такое регулярно наблюдает уже много лет. – Мы сделали все необходимое, и его организм почти восстановился, что кажется даже немного странным, потому что обычно времени требуется вдвое больше. А почему Драматург выбрал именно тебя? – внезапно спрашивает она, резко меняя тему.

– Не знаю, – Лулу пожимает плечами. – Видимо, потому что я – главная активистка. Так что, можно ему на худсовет?