Когда придет Большая Черепаха

– Да, пожалуй, – кивает Наташа и первая направляется к двери, за которой начинается длинный коридор. – Идем, я тебя отведу.

Девушки проходят мимо одинаковых белых дверей со стеклянными окошками, они высоко, и разглядеть, что происходит внутри сложно – только если подойти вплотную. Впрочем, Лулу и так знает: каждая палата рассчитана на четыре койки, и все они заняты коматозниками. А вот дверь в конце коридора совершенно глухая, и за ней нельзя ничего увидеть. И услышать нельзя, даже приложив ухо к двери. Там находится Заповедник Молчания, куда отправляются мертвые. Немые, живущие в обители тишины, сбрасывают тела в море, но как это происходит, никто не знает, потому что ни один житель Панциря-7 не открывал эту дверь по своей воле. Туда можно попасть, если ты совершил серьезный проступок. Не тяжкое преступление, а, например, если ты погорел на перепродаже витаминов, или если девушка забеременела до второй помолвки, и об этом узнали. Про Немых разное говорят. Что им отрезают язык, например, но это вряд ли. Как бы они могли выжить после такого? Менее кровавая версия: им просто запрещают говорить навсегда. Но это тоже жестоко.

Наташа останавливается перед дверью с табличкой. Это такой желтый треугольник, а в центре нарисована голова Слона, перечеркнутая двумя красными линиями, и надпись: «Вход без защитного костюма строго запрещен!» Тот самый бокс, о котором говорил Драматург. Здесь тоже есть небольшое окошко, но чтобы в него заглянуть, нужно открыть дверцу.

Наташа уже достает карту-пропуск, но Лулу останавливает ее:

– Нет, подожди! Я хочу сначала посмотреть на него.

– Зачем? – не понимает подруга.

Но Лулу чувствует, что у нее пересохло во рту от волнения.

– Просто хочу взглянуть, вот и все, – произносит она, изо всех сил стараясь сделать вид, будто поручение старшего для нее – обычное дело, и она справится с ним в два счета.

Пожав плечами, Наташа открывает окошко, и девушки заглядывают внутрь. Анджей сидит на кушетке, обхватив голову руками, абсолютно неподвижно.

– С ним точно все в порядке? – с сомнением спрашивает Лулу. Почему-то шепотом, хотя вряд ли он может их слышать.

– Да, если смотреть на это с медицинской точки зрения, – сдержанно отвечает Наташа, сунув руки глубоко в карманы халата. – Но ты ведь понимаешь, что память мы ему стереть не можем?

– Он о себе что-нибудь рассказывал?

– Сказал, что был психологом. Правда, я не уточняла, что он имел в виду: Часы или Призвание?

– Кто такой психолог?

– Человек, который помогает людям, когда им трудно.

– Трудно – что? – задает Лулу вопрос, невольно повторяя слова подруги.

– Просто трудно, – Наташа снова пожимает плечами, а потом спрашивает: – так ты идешь или нет? Худсовет через пятнадцать минут.

– Ага, да… иду…

Наташа прикладывает карту к считывателю, дверь с шипением уползает в сторону. Лулу входит в бокс. Анджей тут же отнимает руки от лица, спускает ноги на пол, и от его цепкого взгляда девушке становится не по себе.

– Здравствуй, – произносит она, заставив себя улыбнуться, и поднимает руку в знак приветствия. – Как самочувствие?

– Ты не из персонала, – отзывается чужак, игнорируя ее вопрос. – Кто ты?

Улыбка тут же гаснет. Да и ладно, не такая уж удачная она получилась.

– Я – Лулу. Наташа – моя лучшая подруга, – девушка непроизвольно оглядывается на дверь, будто надеется, что подружка действительно стоит у нее за спиной и подскажет, как найти общий язык с подозрительным гостем. Но никого поблизости нет, так что приходится самой думать. Она делает глубокий вдох и медленно приближается к Анджею. – Да расслабься! Я не убивать тебя пришла.

Это во всех отношениях смелое заявление заставляет мужчину улыбнуться. Впрочем, да, пожалуй, ее слова прозвучали смешно. Ведь Лулу маленькая, худая, и издалека ее можно принять за мальчишку. А гость из Панциря-3 не такой мускулистый, как Отто, и не может похвастаться огромными бицепсами, но в нем чувствуется сила. Может быть, его выдает поза – Анджей держится настороженно, но уверенно, а может – холодный, оценивающий взгляд. Он совсем не похож на несчастную жертву, не выглядит сломленным или потерянным. Почему-то девушка не сомневается: этот человек легко сломает ей шею, но только если другого выхода не останется, а если вдруг она просто вздумает броситься на него – обездвижит.

– Думаю, я смогу за себя постоять, – отвечает он иронично. И это насмешливое замечание немного разряжает атмосферу. – Я не боюсь тебя. Просто если ваш старший…

– Драматург, – на автомате вставляет Лулу.

– Так его зовут? Просто Драматург? Без имени?

– Да.

– Ну ладно, – Анджей пожимает плечами. – Так вот, если Драматург думает, что я не догадаюсь, зачем ко мне подослали миленькую девочку, то он недооценивает мои умственные способности. Он не поверил ни единому моему слову и хочет знать, что на самом деле произошло с моими товарищами, и как я сумел добраться сюда, не схватив заразу по дороге. Но для такого задания куда больше подошла бы Наташа, хотя бы из тех соображений, что ей я должен доверять, раз именно она спасла мне жизнь.

Лулу чувствует, как кровь приливает к лицу, и она никак не может это скрыть, стоя под яркими лампами. Ей кажется, будто она стоит здесь голая, потому что именно для этого ее сюда и послали. Драматург не относится к числу людей, которые говорят намеками, он прямо сказал: вытяни из него все, что только можно, у тебя получится, ты умеешь развязать язык. С чего он это взял? Лулу раньше никогда не приходилось заниматься такими вещами. И все-таки она должна хотя бы попытаться обыграть чужака, и девушка говорит:

– Прости, мне очень стыдно, что я не дала тебе воды. Наташа просила, ты слышал. Но я жутко испугалась. Мы все испугались. Никто не хочет заразиться.

Что ж, это довольно изящное объяснение. Пусть теперь попробует найти другой ответ на вопрос, отчего его собеседница вдруг стала такой пунцовой.

– Это вполне разумно, – отвечает он, но смотрит на Лулу все так же пристально.

– Да, – быстро кивает она и добавляет, пока он еще что-нибудь не сказал: – И вообще ты не угадал, я пришла не затем, чтобы тебя допрашивать. Меня послали узнать, стало ли тебе лучше, и пригласить на худсовет, если ты уже пришел в норму.

– На худсовет? – переспрашивает он, и девушка с удовлетворением замечает, что в глазах мужчины вспыхнул огонек любопытства.

– Ага, в Театре. Мы будем выбирать пьесу. Скоро день Исхода Большой «Ч», а в праздники мы всегда даем премьерный спектакль. Я и Наташа – мы режиссеры, но у нас разное видение, так что я предлагаю одну пьесу, а она – другую, поэтому мы собираем худсовет. Ну, чтобы, значит, проголосовать за что-то одно. Мы подумали, тебе будет интересно. Это же лучше, чем торчать в боксе одному. Так что, если ты себя нормально чувствуешь, можешь присоединиться.

Анджей усмехается, но Лулу уже поняла, что ему приятно получить приглашение, ведь это своего рода сигнал: мол, да, ты здесь чужой, но можешь попробовать влиться в нашу стаю. И он соглашается.

– Почему бы и нет? Театр – это… м-м-м… необычно.

– Отлично! – Лулу расцветает в улыбке, но теперь уже это действительно улыбка, а не напряженная гримаса человека, который сел на шило и пытается делать вид, будто ему так очень удобно. – Тогда я скажу им там, чтобы дали тебе что-нибудь переодеться. Твои вещи наверняка уничтожили… В общем, как будешь готов, выходи в приемный покой, мы будем ждать.

Они обмениваются еще несколькими дежурными фразами, и Лулу выходит в коридор. Она почему-то была уверена, что Наташа стоит за дверью и, как только она выйдет, набросится с расспросами: ну как, он согласился? а что сказал? да ладно, а ты ему? Но коридор пуст, и девушка идет в приемный покой, решив, что подруга, возможно, сдает смену. Однако и там ее нет, а дежурная, которая уже заступила на пост, сообщает: Наташа ушла. Да, ушла минут пять назад. Нет, ничего передать не просила, это точно.

Лулу почему-то очень расстраивается, хотя подруги не договаривались, что пойдут вместе. Но девушка все равно чувствует себя обманутой. Неужели же ей совсем не интересно, как все прошло? И вообще удивительно: весь Панцирь-7 только и говорит, что об Анджее, а Наташа этого будто и не замечает. Ей вообще, судя по всему, не особенно интересно, что чужак собой представляет. Как будто к ним каждый день соседи в гости приходят! А между тем, он – первый за всю их жизнь человек из вне, ведь Панцири, хоть и связаны сетью тоннелей, между собой не контактируют. Связь есть по рации только у старших, так они и узнают, что где происходит. Раньше вроде бы было не так, и люди ходили туда-сюда, но потом что-то случилось: то ли Слоны напали всем скопом, то ли сломалось что-то. В общем, с тех пор в тоннелях стало опасно, там в воздухе витает эта проклятая зараза. Хотя, опять же, что это за болезнь такая, никто точно не знает. О ней только рассказывают, но зараженных здесь никогда не видели.

Анджей выходит быстро. Теперь он мало чем отличается от остальных жителей. На нем те же толстые штаны, старательно заштопанный в нескольких местах черный свитер и потрепанные, но все-таки целые высокие ботинки на шнуровке. Тем не менее, определить, что он не отсюда, довольно легко: во-первых, да, у него слишком густые волосы, мужчина забрал их в хвост, но чистые они выглядят так, словно в его Панцире Феррум-капсул полно; во-вторых, у него удивительно здоровый цвет лица.

Девушка отмечает это молча и оставляет мысли при себе, просто кивает, когда он подходит, и они вместе покидают аппаратную. Атриум ожидаемо замирает на несколько секунд, и все, кто стоически нес вахту под дверью, смотрят на них. Люди перешептываются, но, как и утром, никто не решается подойти ближе, хотя угрозы заражения теперь нет. Лулу касается локтя мужчины и тихо говорит:

– Не обращай на них внимания. Мы просто никогда не видели людей из других Панцирей, вот они и не знают, как себя вести.

– Да мне-то что? – так же тихо отвечает он. – Пусть смотрят.

И, кажется, его это действительно не особенно волнует, в отличие от Лулу, которой такое пристальное внимание откровенно неприятно. Девушка опускает голову, пока они пересекают атриум, и с досадой отмечает, что здесь сегодня аншлаг, какого даже в Театре никогда не бывает.

– Жилые Ребра – только слева? – спрашивает Анджей, с интересом оглядываясь по сторонам.

– Да, – отвечает Лулу, чувствуя прилив благодарности. Если они будут разговаривать, то остальные не станут так открыто пялиться на них, потому что это уже совсем неприлично. – Нас здесь около тысячи человек, и места хватает. На этой стороне, куда мы сейчас идем, находятся разные общественные места. Здесь вот, на первом, Школа, где у меня Часы, и санитарные комнаты, на втором – Музей и художественные мастерские, на третьем – Театр, а над ним – Библиотека. Есть еще Комната отдыха, Музыкальная комната… И так до одиннадцатого Ребра, а на последнем расположены всякие технические помещения.

– А там что? – он указывает на железную дверь, из которой обычно выходит Драматург.

– Туда никому нельзя заходить. Это комнаты старшего.

– Ясно.

– А ты сам на каком Ребре жил?

– Я-то? На первом.

– Ух ты! – Лулу смотрит на нового знакомого с восхищением. – Так ты был Магистром?

Но Анджей ее не понимает и переспрашивает:

– Магистром? А что это значит?

– Ну, это вроде как элита, – объясняет девушка немного растеряно. Ей как-то в голову не приходило, что такое деление существует не везде. – У вас было не так?

– Нет, – он качает головой, но никак не поясняет, что собой представляло общество, в котором он жил сам, а потом улыбается. – Просветишь меня? А то я здесь, похоже, не понимаю ничего, попаду еще в какую-нибудь дурацкую историю по глупости.

– Ладно, – соглашается Лулу и начинает рассказ.

И пока они карабкаются по длинным лестницам на третье Ребро и разговаривают, мы их оставим. Пришло время объяснить, что же такое Театр, и почему ему придают здесь настолько большое значение.

Театр в Панцире-7 – это, если так можно выразиться, центр духовной жизни. На самом деле, искусство всегда выходит на первый план там, где отсутствуют религиозные культы. Ведь нельзя сказать, будто вера в Большую Черепаху – это культ. Верить и поклоняться не одно и то же. Да, они ожидают ее возвращения, и маяки горят на бескрайних просторах отравленного моря, чтобы приблизить светлый день. Так узники ждут освобождения из плена, а матери – сыновей с фронта. Но если жить только этим, сама жизнь превратится в существование. Время нужно чем-то занять, заполнить, наполнить смыслом. И вот тогда люди открывают для себя искусство.

Пожалуй, именно это имели в виду далекие предки жителей Панциря-7, когда говорили, что красота спасет мир. Они подразумевали не красоту физическую и даже не красоту духовную. Нет, они говорили об искусстве. Но все-таки – почему Театр? Ведь в этом мире, как уже известно, есть и Музей, и Музыкальная комната, которая, на самом деле, представляет собой малый зал, где дают живые концерты. Почему именно Театр?

Ответ прост. Для людей, которые проживают всю свою жизнь в замкнутом пространстве, это единственная возможность увидеть что-то другое. Увидеть другой мир, незнакомый, чужой, но оттого такой притягательный! Театр – это ярко освещенное окно без занавесей. Глядя в него, можно прожить жизнь незнакомых тебе людей, как свою собственную. Радоваться и плакать с ними вместе, взлетать и падать, любить и умирать. Ни живопись, ни музыка, ни литература по отдельности не могут дать человеку того же, но у них есть одно объединяющее начало, и это начало – Театр.

В нем нет чего-то, что можно было бы назвать первичным. Правильно ли будет сказать, что драматургия как одна из форм литературы лежит в основе действия? Нет, ведь это может быть пантомима, тем не менее, она следует сценарию. Играет ли ведущую роль музыка? Нет, ведь ее может не быть и вовсе, но отдельные звуки: шум моря, шелест ветра, крики птиц, звучание человеческих голосов, в конце концов – разве все это не часть мелодии жизни, лучшего из всех музыкальных произведений? А живопись? Декорации, костюмы, свет… да, да, все это важно, разумеется, но если пьеса бездарна, никакие картонные замки ее не спасут, как не спасет и музыка. Нет. В Театре все подчиняется некоему Замыслу, который не очевиден для зрителя. В нем важно все: каждая пуговка на камзоле, каждая будто бы случайная реплика, брошенная в зал – все имеет скрытый смысл. И тогда Театр выходит за рамки сцены, он становится чем-то большим, обретает сакральное значение и для тех, кто наблюдает, и для тех, кто творит…

Ну, и еще, в Магистры, иначе как через Театр ты просто не попадешь. И вот она – главная причина, почему он так важен. Поэтому забудьте все, что вы только что прочитали, это не более, чем софизм. Да, конечно, зритель ходит на спектакли ради новых впечатлений, и ставят их ради искусства, потому что душа стремится к прекрасному. Но дело в том, что так происходит в любом мире, и совершенно не обязательно рождаться в Панцире, чтобы любить зрелища. Люди их любят по умолчанию. Это вообще ни от чего не зависит, и эскапизм тут совершенно ни при чем.

Попасть в число Магистров – вот о чем мечтает каждый, кому не посчастливилось жить выше третьего Ребра. И не столько из-за привилегий, сколько из-за статус-кво: они никогда не попадают под ежегодный Сбор, и так было всегда. Это значит, что ты точно не отправишься на Маяк и сможешь спокойно жить, занимаясь любимым делом в свое удовольствие. Но, конечно, все говорят, будто это-то совсем не важно, куда важнее авторитет и признание заслуг обществом. Ну, о подобных вещах всегда что-то такое говорят. Но факт остается фактом.

Только вот Ребра не резиновые, и Магистры Магистрам рознь. Два нижних занимают не художники, актеры и музыканты, а высококвалифицированные специалисты, без которых просто не выжить: врачи, инженеры, технические специалисты, преподаватели… В общем, все это крайне нужные в Панцире-7 люди, которые передают профессию детям, а те своим детям – и так далее, из поколения в поколение. Здесь нет места пришлым.

Вся надежда Кандидатов только на одно Ребро – третье, где скромно ютится богема. Но и там нет пустующих скен. Освобождаются они только в одном случае: когда кто-нибудь умирает. Такое, понятное дело, случается не каждый год, ведь Магистры живут относительно неплохо. Когда же скена все-таки освобождается, на нее претендуют сразу с десяток человек, а то и больше. Этой зимой от осложнений гамма-вируса умерла пожилая пара (им было уже глубоко за двадцать), так что образовалось сразу два вакантных места. И имена счастливчиков назовут после спектакля, который местная труппа собирается поставить по случаю дня Исхода Большой «Ч». Здесь это называют «реберные квоты». Два-три человека в пятилетку. Не так уж много, если подумать. Шанс, который выпадает едва ли не раз в жизни. Жизнь такая короткая…

Вы спросите: почему путь вниз лежит через Театр? А потому что Драматург так захотел. Увы, но другого объяснения этому нет. Он лично возглавляет это учреждение и выбирает всегда из своих. Естественно, злые языки болтают, что талант тут вообще ни при чем, но вернемся к Анджею и Лулу, ведь они уже добрались до зрительного зала, и все ждали только их.

Здесь, конечно, нет мягких кресел, как в театрах древности, которые Лулу видела на фото. Поэтому они просто сдвинули часть стульев в последнем ряду, а остальные расставили по кругу, и сейчас все места, кроме двух, заняты причастными к театральной жизни. Из присутствующих стоит упомянуть, конечно же, Наташу, потом еще Отто, так как он отвечает за свет; Асю – она шьет костюмы; Ташира – ведущего актера; и Драматурга. Также на худсовет пригласили других членов труппы, художника и композитора, имена которых не столь важны. Итого: пятнадцать человек, включая новоприбывших, то есть двенадцать голосов, так как Наташа и Лулу не могут голосовать, ну, и Анджей, разумеется, присутствует только в качестве зрителя.

Они здороваются с остальными и занимают свои места. Остальные, в свою очередь, изо всех сил стараются тактично не смотреть на чужака. Но впечатление при этом такое, будто все они глядят в невидимые зеркала, в которых отражается Анджей, и все равно наблюдают за ним. Лулу снова становится неприятно – так же, как было неприятно в атриуме, и она не может понять, с чем связано это странное чувство, ведь сейчас до нее никому нет дела. Но девушка говорит себе, что ей, должно быть, просто стыдно за коллег, и тут же забывает об этом.

Драматург первым берет слово. Он, в отличие от прочих, не удостоил Анджея ни кивком, ни даже взглядом и теперь, открывая худсовет, ни словом не упоминает о том, что сегодня здесь присутствует человек из другого Панциря, как будто это само собой разумеется.

– Ну что ж, товарищи театралы, – говорит он, медленно переводя взгляд с одного лица на другое, – раз все в сборе, давайте начнем. Мы собрались здесь сегодня, потому что два наших режиссера не могут прийти к соглашению о том, какую пьесу лучше ставить. Обе единодушно выбрали Мориса Метерлинка, с чем я, в принципе, согласен, тем более, мы с этим материалом еще не работали… по крайней мере, в том составе, который сформировался сейчас. Тем не менее, девушки настаивают на разных пьесах, а выбрать нужно одну. Предлагаю выслушать аргументы обеих сторон и после решить вопрос открытым голосованием. Все согласны?

Естественно, никто не спорит. Вопрос формальный – все и так понимают, для чего пришли на худсовет, поэтому Драматург продолжает:

– Ну что ж, раз возражений нет, приступим. Наташа, начнем с тебя.

Наташа остается сидеть. У них не принято выступать стоя – из уважения к Драматургу и его старой травме. Он сидит, опираясь на трость обеими руками, вытянув вперед больную ногу, чтобы дать ей отдых, и смотрит прямо перед собой, показывая, что готов слушать.

Все взгляды обращаются к Наташе. Она на несколько секунд зарывается в бумаги, лежащие на коленях, и неловко произносит:

– Да… ну, в общем… Я благодарю всех за то, что пришли сюда, нам с Лулу очень важно услышать ваше мнение, поскольку мы много спорили, но так и не достигли консенсуса.

Собравшиеся вежливо кивают, и в этот момент происходит удивительная трансформация. Наташа выпрямляется на стуле, внимательно обводит взглядом товарищей, и когда она начинает говорить, в голосе нет ни намека на смущение.

– Как вы уже знаете, мы обе хотим ставить Метерлинка, но мне больше по душе «Слепые». Если совсем коротко, эта пьеса – о вере. Действие происходит на одиноком, затерянном в море острове, где несколько пожилых монахинь и священник держат приют для слепых. Оговорюсь, речь идет о служителях древнего культа, существовавшего еще до Исхода и давно исчезнувшего. Так вот. Однажды утром священник выводит слепых на прогулку, хотя они не хотят за ним идти. Они добираются до старого кладбища, недалеко от берега, и там священник умирает. Причем его тело остается рядом с героями, но они не знают об этом, а думают, будто проводник куда-то ушел и скоро вернется. Становится уже холодно, начинается шторм, а они не представляют, как найти дорогу обратно в приют, потому что единственный зрячий среди них – грудной ребенок. А еще они сидят прямо под маяком, но люди, работающие там, никогда не смотрят вниз, потому что заняты лишь наукой, и вряд ли они придут, чтобы помочь. Финал истории открытый: герои слышат шаги, но неизвестно, кто приближается к ним, и посреди безмолвия раздается отчаянный крик ребенка.

Все внимательно слушают. Наташа берет небольшую паузу, а потом продолжает:

– Я считаю, что эту пьесу стоит поставить, хотя бы потому что техническое воплощение будет весьма простым. Во-первых, это статичное действие: слепые сидят на бревнах, и если они совершают какие-то движения, то только несколько неуверенных шагов в одну и другую сторону. Во-вторых, они одеты одинаково, не поясняется, во что именно, но это должны быть «мрачные и однообразные одежды», – цитирует она, сверившись со своими записями. – Придумать такие костюмы и сшить их труда не составит. Особенно, для тебя, Ася, – Наташа кивает швее, та улыбается. – В-третьих, не придется много возиться с декорациями: старое кладбище, заросшее кустарником и высокой травой – это совсем легко. В-четвертых, шум моря мы и так постоянно слышим. А что касается света… На сцене сгущаются сумерки. То есть, лампы будут постепенно гаснуть, что позволит сэкономить электричество. Единственное технически сложное решение – изобразить блуждающий свет маяка, но, думаю, для Отто это решаемая инженерная задача.

Лулу бросает короткий взгляд на жениха, чтобы посмотреть, как он отреагирует на такой профессиональный вызов. Не то чтобы девушка не была уверена в нем: конечно Отто отдаст свой голос ей. Просто она, в отличие от героев Метерлинка, не слепая, и давно поняла, что Наташа имеет определенное влияние на ее будущего мужа, и теперь ей кажется: подруга специально приберегла этот аргумент напоследок. Но Лулу ошибается.

– И еще, – девушка делает глубокий вдох и обращается прямо к старшему, – я бы хотела, чтобы в этом спектакле роль Самого старого слепого исполнил Драматург.

В этот момент Лулу едва сдерживается, чтобы не вскочить с места. Ну ничего себе заявочка! Это же открытая провокация и подкуп! Все знают, за кем будет решающий голос, и вот так вот без зазрения совести пытаться повлиять на руководителя труппы, предложив ему лучшую роль – это ни в какие ворота не лезет! Лулу кажется, что она спит и видит дурной сон, что это не по-настоящему, ведь не могла же ее подруга на полном серьезе такое сказать! Они друг друга с детства знают, их работа в Театре всегда строилась на взаимном уважении. Что заставило Наташу так резко свернуть на кривую дорожку?

Драматург же только усмехается в ответ на дерзкое предложение и отвечает с ироничным поклоном:

– Благодарю за столь высокую честь, Наташа. Но пока рано распределять роли. Мы ведь еще не утвердили репертуар. Если ты закончила, то предлагаю передать слово Лулу.

Наташа тушуется и бормочет что-то наподобие: «Да-да, конечно, я имела в виду – в теории, мне кажется, вы бы хорошо воплотили этот образ…», а ее подруга в этот момент мысленно аплодирует старшему. Молодец! Здорово он осадил нахалку, так что нечего тут…

В любом случае, теперь очередь Лулу говорить, и она с готовностью начинает выступление, очень гордая тем, что у нее в руках нет ни одной бумажки.

– Ну что ж, друзья, – звонким голосом обращается она к собравшимся, – все это крайне интересно, но мой вариант ничем не хуже. Я предлагаю поставить «Там, внутри». Если вкратце сформулировать содержание, как уже сделала моя коллега, основная тема этой пьесы – смерть, которая делит жизнь на «до» и «после». И хотя вам всем может показаться, что вещь изначально мрачная, сначала я бы хотела рассказать, как Метерлинк воплотил свой замысел. Итак…

Она делает паузу – не драматическую, а просто паузу, чтобы собраться с мыслями.