Маршрут отхода

Она сказала это спокойно — ничего не выдавая, но и ничего не скрывая. Она всегда так умела, и Лиам успел забыть точное ощущение от этого.

— Merrow выставляет счёт через посредника в Слау, посредник — через страховую компанию, а когда всё доходит до меня, остаются четыре строки расходов без каких-либо пояснений. Никто в Merrow не знает твоего имени. И никто в Merrow не знает моего.

— Ты установила за мной наблюдение.

— Я установила за тобой наблюдение.

— На два месяца.

— На два месяца. Да. Можешь спросить зачем. Я отвечу, и ответ тебе не понравится. Поэтому, возможно, тебе лучше сначала сесть. Потому что я сама хотела бы сесть, а пока ты стоишь, я этого делать не буду.

Он вытащил стул, развернул и сел на подлокотник.

Через мгновение Клэр села за стол.

— Две причины, — сказала она. — Во-первых, мне нужно было понять, не наблюдает ли за тобой кто-нибудь ещё. На это ушло пять недель. Ответ — нет. Во всяком случае, по состоянию на понедельник. Во-вторых, мне нужно было понять, что осталось.

— От чего?

— От тебя.

Она положила очки на стол и посмотрела на него.

— Я не собиралась приходить сюда с тем, что лежит в этом конверте, и класть это перед человеком, который уже не способен такое вынести. Если бы из отчётов Нейсмита следовало, что ты пьёшь, или две недели не выходишь из дома, или вообще перестал что-либо делать, я бы развернулась и уехала. Ты никогда не узнал бы, что вообще было что узнавать. И я хочу, чтобы ты понял: такой вариант действительно существовал. Это не была формальность.

— И?

— Ты встаёшь в шесть. Час колешь дрова. Носишь воду четыреста метров вверх по склону вместо того, чтобы поставить насос, потому что насос может сломаться, а тогда придётся вызывать человека, чтобы его чинить. За четырнадцать месяцев ты сделал сорок одни ворота.

Она говорила совершенно без теплоты.

И именно поэтому он понял.

— Ты в отличной форме. Ты построил себе клетку и уже пять лет очень аккуратно в ней сидишь. Вот что осталось.

Лиам посмотрел на карту памяти.

— Можно было просто постучать.

— В сентябре я могла постучать, — согласилась Клэр. — И через четыре часа ты был бы где-нибудь на склоне в Кэрнгормсе, а я потом девять месяцев снова тебя искала бы. У меня нет девяти месяцев.

Она не потянулась к конверту.

Просто сидела, положив ладони на стол по обе стороны от него, и ждала.

Лиам понял: она заставляет его спросить.

И делает это не ради эффекта.

Просто то, что находилось внутри, предстояло взять ему самому.

И если он возьмёт, она уже не сможет забрать это обратно.

— Сначала скажи.

— Что сказать?

— Ту фразу, ради которой приехала. Лучше я услышу её стоя.

Клэр слегка кивнула, словно он ответил на вопрос, ответа на который она действительно не знала.

— Майя жива.

Он услышал.

Услышал форму этих слов.

Их порядок.

Намеренную бесцветность, с которой Клэр их произнесла.

И ничего не произошло.

Как будто ему сообщили какой-то факт о стране, в которой он никогда не бывал.

— Нет, — сказал он.

— Знаю.

— Клэр...

— Знаю, Лиам. Я прекрасно понимаю, что только что сказала. И понимаю, чего тебе это стоит. Второй раз я этого повторять не буду.

Она развернула конверт и подвинула его к нему на два дюйма.

— Здесь одиннадцать фотографий. Девять сделаны два года назад. Большинство ты видел — или видел похожие. Они здесь для того, чтобы ты мог сравнить с ними последние две. Если бы я принесла только эти две, ты имел бы полное право выставить меня за дверь. Не торопись. Я никуда не ухожу. Пока будешь смотреть, я ничего говорить не стану.

Он долго не двигался.

Потом взял конверт, перенёс на другой край стола, ближе к лампе, сел нормально и достал фотографии.

Сначала девять.

Он рассматривал их медленно, потому что медлительность была сейчас единственной доступной ему дисциплиной.

И он слишком хорошо чувствовал, что произойдёт, если её отпустить.

Фотография для пропуска в Thornbury — на сером фоне, волосы короче, чем он помнил, подбородок слегка поднят: так бывало, когда Майя считала происходящее нелепостью.

Восемь человек в ярких сигнальных жилетах на парковке, позади временный офисный вагончик.

Две фотографии с какого-то рождественского корпоратива — бумажные шапочки, мужчина смеётся над чем-то за пределами кадра.

Майя за кафедрой, лазерная указка в правой руке.

Ещё одна — в коридоре, в профиль, посреди разговора, размытая.

Большинства этих снимков он раньше не видел.

Перед ним была женщина, которая семь лет прожила жизнью, о которой он почти ничего не знал, в зданиях, куда он никогда не входил.

Хуже всего оказался снимок в коридоре.

Она разговаривала с кем-то, полностью поглощённая разговором, и на лице было то самое выражение, которое появлялось у неё за кухонным столом, когда она собиралась сообщить собеседнику, что его рассуждения сентиментальны.

Лиам разложил фотографии в ряд.

Потом прошёл по ним ещё раз — теперь уже выискивая то, что можно использовать.

Рост относительно дверных проёмов.

Линия плеч.

Вес.

Волосы.

Положение головы.

— Ты в порядке? — спросила Клэр.

— Не надо.

— Хорошо.

Он достал последние две фотографии.

Сняты длиннофокусным объективом.

Качество не блестящее.

Фотограф находился далеко и чуть выше объекта, снимал против слишком жёсткого света. В тенях появилось зерно, ближний край кадра был нерезким.

На обоих снимках — гравийный двор шириной примерно пятнадцать метров.

Слева — стена из тёсаного известняка с шестью закрытыми ставнями.

Справа — три кипариса в ряд и четвёртый чуть дальше.

Наверху часть парапета.

За ним — не в фокусе — серовато-белая дымка.

Море или небо.

Судя по тому, как на ней лежал свет, всё-таки море.

Женщина идёт через двор справа налево.

Мужчина в трёх футах позади.

Второй — на шаг левее её плеча.

На первом кадре она поймана в движении, отвернувшись от камеры примерно на три четверти.

На втором, сделанном, возможно, через полторы секунды, она начала поворачивать голову к чему-то слева за пределами кадра.

Видна примерно треть лица.

Лиам положил снимки рядом под лампой.

Не прикасался к ним.

— Даты.

— Оба кадра из одной серии. Семнадцать дней назад.

— Кто утверждает?

— Файл. И свет, если хочешь проверить как следует. А ты должен.

Клэр слегка откинулась назад.

— Проверяй.

Он проверил как следует.

Тени от кипарисов падали под небольшим углом и далеко тянулись по гравию на восток.

Поздний день.

Угол тени относительно стены показывал, что солнце уже значительно южнее запада.

Все четыре кипариса были зелёными, но они остались бы такими и в январе, поэтому это ничего не давало.

Зато оба мужчины позади женщины были в рубашках без пиджаков. На ней самой — рубашка с длинными рукавами, тоже без верхней одежды. У мужчины слева солнечные очки сдвинуты на голову.

Не лето.

Не зима.

Место с резким светом и тёплым воздухом в третью неделю октября.

Под это описание подходила большая часть побережья длиной в тысячу восемьсот миль.

Известняк старый, обработанный, уложен ровными рядами.

Ставни жалюзийные, серые.

Краска на всех шести облупилась одинаково.

На парапете — каменный карниз с фигурным выступом, который Лиам в двадцать с небольшим видел десять тысяч раз на неправильной стороне Адриатики.

— Ты знаешь, где это.

— Я знаю, что это частное поместье. И знаю, что находится оно в стране, которая ничего с этим делать не станет. Названия здания у меня нет, и придумывать его ради тебя я не собираюсь.

— Координаты есть.

— Есть регион. Если бы у меня были координаты, я бы сейчас не сидела в Сазерленде.

Без раздражения.

— Это правда. И это единственная причина, по которой я здесь. Так что можешь узнать её сразу.

Он вернулся к фотографиям.

Искал стык.

Он знал, что именно ищет.

Четыре года своей жизни он рассматривал материалы, которые не снимали, а собирали, и к этим фотографиям подошёл так же, как подошёл бы к материалам противника.

Зерно по всему кадру одинаковое.

И именно такое, какое должно давать сочетание этого объектива и такого света.

Гравий под выставленной вперёд ногой женщины смещён. Несколько камешков отлетели перед носком.

Её тень лежит на земле.

Правильной длины.

Правильного направления.

С правильной мягкостью по краям.

У теней двух мужчин — то же самое.

А там, где её тень пересекается с тенью ближайшего мужчины, происходит именно то, что происходит с настоящими тенями и почти никогда не получается ни с чем другим.

На втором снимке ближний кипарис сместился.

Ветер.

Тот же ветер треплет выбившиеся волосы у её виска.

Оба движения совпадают.

Второй кадр размыт именно так, как размывается движущийся объект при недостаточно короткой выдержке.

Такое трудно подделать.

И легко заметить, если кто-то попытался.

Лиам стал искать двойника.

Рост относительно мужчины позади совпадал с точностью примерно до дюйма.

Плечи казались слишком узкими.

На секунду.

Потом он взял фотографию из коридора и положил рядом.

Нет.

Не слишком узкие.

Те же самые.

Просто она потеряла фунтов девять или десять с тела, которому и прежде нечего было терять.

Волосы стали длиннее, собраны сзади.

Спереди больше седины, чем должно быть у женщины тридцати пяти лет.

Посадка головы — её.

Посадка головы была её.

Но Лиам этого не принял.

Потому что манеру держать голову можно натренировать за один день.

Он положил второй снимок обратно.

— Тебе дали два.

— Да.

— Почему два?

— Потому что я попросила серию. Так выглядит серия, когда фотограф далеко и у него девять секунд.

— Нет. Почему они вообще тебе что-то дали?

Он впервые за двадцать минут посмотрел на неё.

— Вот именно это сделал бы я. Именно такие фотографии положил бы перед человеком, от которого мне что-то нужно. Два кадра. На одном она отвернулась на три четверти, на другом видна треть лица. Всё можно отрицать. И одновременно достаточно, чтобы зацепить. Если бы я хотел заставить человека куда-нибудь отправиться, дал бы ему именно это. А хороший снимок придержал бы.

Клэр ответила не сразу.

И когда ответила, не стала спорить.

— Справедливое замечание. Я сама себе его задавала. Опровергнуть не могу. Могу только сказать, что фотографии у меня семнадцать дней и почти всё это время я пыталась их разрушить. Не смогла. Человек, который их передал, — вовсе не тот, кого я назвала бы своим другом, и у него нет ни одной земной причины заставлять тебя куда-либо ехать. Это всё, что у меня есть. Если решишь, что это конструкция, решение будет профессионально обоснованным. Я спорить не стану и сегодня же увезу фотографии обратно.

— Но ты не считаешь их подделкой.

— Нет, — сказала Клэр. — Не считаю.

Лиам положил фотографии, встал и подошёл к окну.

За стеклом ничего не было.

Только дождь и отражение лампы.

Двадцать два месяца.

В январе он ездил в Хексем.

Сидел в комнате напротив сотрудника коронерской службы, который разговаривал с ним профессионально-добрым голосом.

Читал документ, где дважды встречалась фраза «признаков участия третьих лиц не обнаружено».

Что-то подписал.

Потом поехал на север, остановился в кармане дороги возле Джедборо и просидел там до рассвета.

На этом документе он построил последние два года.

Не на горе.

Горе можно пережить.

Какую-то его разновидность он пережил.

Он построил всё на факте.

Факт был полом.

На факте можно стоять.

— Я хочу, чтобы ты забрала фотографии.

— Знаю.

— Я не упрямлюсь.

— Я прекрасно понимаю, что ты делаешь, — сказала Клэр. — И это не упрямство.

— Если я это подниму и окажется, что всё неправда...

Он замолчал.

Смотрел в чёрное стекло.

— Если это неправда, я уже не смогу положить всё обратно.

— Нет. Не сможешь.

— Тогда забери их.

— Не заберу. И ты не просишь меня об этом.

Она долго молчала.

— Есть один проект, — наконец сказала Клэр. — У него было обозначение. Zero Point. Я произнесу его один раз и сегодня больше предпочла бы не повторять. Чем больше расскажу, тем больше тебе придётся носить в голове. Это тебе не поможет. А убить может.

— Что это?

— Старый проект. Наш. Одиннадцать лет назад он должен был закончиться.

Клэр перевернула очки на столе.

— Не закончился. Последняя работа Майи в Thornbury задела его краем. Она не понимала, чего коснулась. Сделала всё правильно: описала обнаруженное и отправила по официальному каналу. И именно официальный канал — причина того, что сейчас она находится во дворе в какой-то тёплой стране, а не на кладбище возле Хексема.

— Кто её держит?

— Группа людей. Некоторые раньше работали у нас. Некоторые — у американцев. Некоторые вообще никогда ни на кого не работали. Это не государство. И не преступная организация. У них нет ни флага, ни названия.

Следующую фразу она произнесла почти извиняющимся тоном.

— Есть прозвище. Те, кто вообще о них говорит, называют их Iron Net. Звучит как название из дешёвого романа, я знаю. Но меня это давно перестало беспокоить. Я видела, что происходит с расследованиями, когда они подходят к ним слишком близко.

— Зачем им криптограф?

— Вот этот вопрос и держи в голове, — сказала Клэр. — Он главный. И ответа у меня нет. Есть только часть ответа. Если бы им понадобилось то, что находится у неё в голове, они получили бы это недели за две.

И закончили бы.

Но они не закончили.

Прошло двадцать два месяца.

Лиам не повернулся от окна.

— Майя когда-нибудь тебе что-нибудь присылала? — спросила Клэр.

— Что?

— Что угодно. Письмо. Посылку. Накопитель. Связку ключей. Она что-нибудь оставила здесь, когда приезжала? Ты говорил, что она однажды приезжала.

— Я этого не говорил.

— Ты сказал это в 2019-м на парковке в Честерфилде. И выглядел довольным. Я запомнила, потому что ты никогда ничем не бывал доволен.

Он постоял ещё немного.

— Нет. Ничего не присылала. Прислала сообщение про мошкару. Больше сюда не приезжала.

— Хорошо.

— Она ранена?

Клэр помолчала.

— Не знаю.

Она ушла вскоре после десяти.

Отказалась ехать к дороге на пикапе.

Фонарь тоже не взяла: человек с фонарём, спускающийся по дороге, сообщит всей долине, сколько времени он где-то провёл и откуда вышел.

Клэр сказала это в дверях совершенно будничным тоном.

Потом услышала саму себя — здесь, в его доме, объясняющую это ему, — и замолчала.

— Извини.

— Всё нормально.

— Нет. Ты забыл меньше, чем я.

Она надела пальто.

— Фотографии остаются. Все одиннадцать. Под солью номер. Он будет действовать одиннадцать дней. Потом перестанет. Не звони с расстояния меньше сорока миль отсюда.

— Клэр.

Она ждала.

Лиам понял, что нужной фразы у него нет.

А она будет стоять в дверях в мокром пальто, пока он либо не найдёт её, либо окончательно не поймёт, что её нет.

И облегчать ему задачу Клэр не станет.

И это было проявлением привязанности, а не её отсутствием.

— Ничего, — сказал он.

— Нет, — согласилась она. — Ну что ж.

Она один раз, коротко, коснулась его руки выше локтя.

Потом вышла под дождь и без фонаря пошла вниз.

Лиам остался в дверях и ещё четыре или пять минут слушал её шаги.

После второй решётки для скота он уже ничего не слышал.

Так и должно было быть.

Он отметил это.

Два часа Лиам не прикасался к фотографиям.

Почистил печь.

Наполнил ёмкость водой на утро.

Сел за ноутбук и второй раз просмотрел материалы Нейсмита.

Все четыреста шестьдесят кадров.

Ничего нового не нашёл.

Он и до начала знал, что не найдёт.

Потом снял лампу с полки, поставил на стол, сел и снова положил два снимка рядом.

В третий раз.

Он ничего не искал.

Именно об этом впоследствии он будет вспоминать — в разные часы, в разных местах.

О том, что перестал работать.

Просто смотрел на сестру, идущую через двор.

И именно тогда, когда он уже ни от чего не защищался, это пробралось внутрь.

Её левая рука не двигалась.

Правая двигалась так, как двигается рука человека при ходьбе: вперёд, назад, снова вперёд. На втором снимке она вышла вперёд вместе с шагом.

Левая оставалась у бедра, полусжатая.

Запястье чуть развёрнуто так, что тыльная сторона кисти смотрела немного вперёд, а не внутрь.

Между двумя кадрами рука вообще не изменила положения.

Когда Майе было одиннадцать, она свалилась с верхушки стены за школой в Киркби.

Выставила руку — потому что именно это человек и делает.

Сломала четвёртую и пятую кости с этой стороны.

В больнице, которую в том году закрывали, их сложили плохо.

Весной пришлось ломать и вправлять заново уже в другой.

Почти две четверти она проходила в гипсе и использовала его главным образом как средство освобождения от физкультуры.

Потом рука работала нормально.

Делала всё, что должна делать рука.

Только перестала раскачиваться при ходьбе.

Майя этого никогда не замечала.

Их мать не замечала.

Ни один из её мужчин за двадцать лет не заметил.

Лиам заметил.

Ему было семнадцать.

Они шли вверх по склону где-то в Камбрии, он шёл позади неё и увидел.

И ни разу ей об этом не сказал.

Потому что ему было семнадцать, ей одиннадцать, и говорить было не о чем.

Можно создать женщину.

Найти женщину нужного роста.

Одеть её.

Заставить похудеть.

Поставить во дворе за тысячу восемьсот миль отсюда.

Снять с четырёхсот метров при плохом свете длиннофокусным объективом.

Но это создать нельзя.

Лиам сидел за столом.

Горела лампа.

За окном дождь шёл поперёк стекла.

Его ладони лежали на столе по обе стороны от двух фотографий.

Он не двигался.

И вдруг понял — полностью, мгновенно, словно понимание пришло к нему издалека:

пола, на котором он стоял последние двадцать два месяца, уже давно не существовало.

Глава третья

Арифметика коронера

Он ехал на юг всю ночь и въехал в Нортумберленд в сером предрассветном свете, включив отопление и приоткрыв окно на два дюйма.

К водохранилищу добрался немного после восьми.

Он никогда здесь не был.

Все двадцать два месяца Лиам знал это о себе и ни разу не произнёс вслух.

Дорога шла вдоль северного берега под лесом — по одной полосе в каждую сторону, с карманами для разъезда, обрывками белой краевой линии и небольшим спуском через папоротник к воде слева.

Вода была ровная, тёмная и тянулась на две мили до линии деревьев, наполовину скрытой облаком.

На стоянке для посетителей у Тауэр-Ноу стояли три машины. Мужчина в светоотражающем жилете опустошал мусорную корзину.

Последняя неделя октября. Вторник.

На дороге — никого.

Лиам оставил машину у въезда в лес и прошёл пешком полторы мили.

Координаты из дела указывали на левый поворот в тысяче ста метрах восточнее развилки Уикхоуп.

Он нашёл поворот и долго стоял посреди дороги, рассматривая его.

Если ехать с запада, сюда входишь примерно на сорока.

Со стороны поворота оставалось около четырёх метров обочины, потом неглубокая лесная канава — сейчас сухая, — затем полоса грубой травы и пни, возвышавшиеся примерно на восемнадцать дюймов, а уже за ними земля уходила вниз.

Лиам спустился через папоротник к воде и поднялся обратно.

Потом повторил.

Машина, съехавшая здесь с дороги на сорока, сначала попала бы левыми колёсами в канаву, потом села бы картером на берег.

И остановилась.

Очень грязно, но остановилась бы.

А через четыре минуты на дороге уже стоял бы кто-нибудь с телефоном: лесовозы проходили здесь в половине седьмого утра.

В трёхстах сорока метрах восточнее был карман для разъезда, вырезанный прямо в обочине.

Там асфальт сразу переходил в восьмифутовую стену папоротника, а дальше — глубокая вода.

Ни канавы.

Ни земляного вала.

Машина, ушедшая там с дороги, не остановилась бы.

Лиам некоторое время стоял в кармане, засунув руки в карманы куртки.

Потом записал наблюдение в блокнот.

И не придал ему никакого значения.

Координаты в материалах коронера обычно ставит полицейский, стоящий ночью на дороге с навигатором. Они довольно часто ошибаются на несколько сотен метров.

А человек, который заранее ищет определённый ответ, может пройти милю по нортумберлендской дороге, найти место, где машина могла бы красивее уйти в воду, и почувствовать себя умным.

Это не доказательство.

Это человек с лопатой, который сам выбирает, где копать.

Лиам вернулся к машине и поехал в Хексем.

Офис коронера располагался в пристройке со стороны парковки к зданию, которое раньше служило чему-то другому.

Женщине за стойкой было лет шестьдесят. Очки для чтения висели на цепочке. Нортумберлендский акцент был настолько мягким, что Лиаму пришлось наклоняться ближе.

Её звали Гейл Моубрей.

Она его помнила.

— Мистер Вэнс, — сказала она и прикрыла рот ладонью. — Ох.

— Миссис Моубрей.

— Гейл. Вы называли меня Гейл.

Она вышла из-за стойки.

Этого он не ожидал.

И не хотел.

— Вы приходили четырнадцатого января. Как раз были те морозы. Вы были без перчаток. Я сделала вам чай, а вы даже не притронулись.

Чая он не помнил.

Помнил коридор, где щёлкал радиатор.

Помнил, как подписывал что-то ручкой, прикованной цепочкой к планшету.

А за этим — огромное плоское белое ничто.