- -
- 100%
- +
Один идёт.
Второй стоит.
Потом наоборот.
Медленно.
Терпеливо.
Совершенно грамотно.
И совершенно бессмысленно на этой земле в этот час, потому что в радиусе четырёх миль не было ни одного человека.
Даже собаки не было.
Они двигались так не потому, что обстоятельства этого требовали.
А потому, что так они всегда работали.
Лиам лежал в мокром вереске, смотрел, как они поднимаются по его дороге, и почувствовал, как внутри исчезло что-то последнее.
Они остановились, не доходя до двора.
Один сошёл с дороги налево, обогнул торец сарая, некоторое время стоял возле пикапа, потом опустился на колено и примерно полторы минуты что-то делал под машиной.
Второй подошёл к двери.
Света в доме не было.
Лиам оставил в окне штормовой фонарь, прикрутив фитиль почти до конца.
Печь тоже оставил тлеть.
Фонарь всё ещё горел.
Ни один из мужчин не посмотрел на него второй раз.
Значит, им сказали, что фонарь будет гореть.
Дверь открыли силой.
Почти без шума.
Один короткий удар плечом в защёлку, которая сто десять лет удерживала дверь только от ветра.
Потом внутри появилось движение.
Низкий перемещающийся луч света.
Лиам лежал в ста сорока метрах выше собственного дома и смотрел, как двое мужчин его обыскивают.
Они делали это хорошо.
Сначала комната.
Потом занавеска в углу.
Кровать за ней.
Один всё время оставался у двери с поднятым оружием.
Второй вернулся и проверил комнату ещё раз.
Медленнее.
Именно этот второй осмотр обычно все пропускают.
Они провели внутри четыре минуты.
Потом вышли во двор.
И не ушли.
Вот тогда Лиам понял, зачем они пришли.
Человек, которого послали напугать, что-нибудь ломает и уходит.
Человек, которого послали осмотреть дом, фотографирует и уходит.
Эти двое вошли в пустой дом без десяти пять утра.
Печь тёплая.
Фонарь горит.
Машина во дворе.
Значит, хозяин где-то рядом.
В нескольких сотнях метров.
Им понадобилось примерно пятнадцать секунд, чтобы принять решение.
Они разделились.
Тот, что был у сарая, вошёл внутрь с фонарём.
Второй начал подниматься по склону.
Шёл вдоль ручья.
Разумный маршрут.
Шёл медленно.
Примерно каждые десять шагов останавливался, подносил что-то к лицу и медленно проводил головой по дуге слева направо и обратно.
Лиам прижал лицо к вереску.
Закрыл глаза.
Он лежал в развалинах без крыши под дождём с половины десятого вечера.
Куртка промокла до третьего слоя ещё несколько часов назад.
Вереск под ним стоял в воде.
Он ел в шесть.
С тех пор почти не двигался и не вырабатывал тепла.
По его оценке, температура тела снаружи отличалась от температуры каменной стены, возле которой он лежал, градуса на два.
Стена — метр сухой каменной кладки, покрытой восьмидесятилетним мхом.
Никакого тепла.
Лиам был таким же холодным, как склон.
Это и было всей его маскировкой.
Четыре ночи он мёрз здесь впустую.
До этой минуты.
Он слушал, как мужчина поднимается.
Ботинок по камню.
Ботинок по камню.
Пауза.
Тихий пластиковый щелчок крышки объектива или крепления ремня.
В тридцати метрах мужчина надолго остановился.
В восемнадцати снова двинулся.
Лиам уже решил.
Решил в тот момент, когда они разделились.
Потому что тогда исчез вариант, который ему нравился больше всего: уйти за заднюю стену укрытия, спуститься по дальнему ручью и через двадцать минут оказаться в двух милях отсюда, так и не показавшись им на глаза.
Пока оба находились в одном месте, вариант был хорош.
Когда один пошёл вверх с тепловизионным монокуляром, а второй остался внизу рядом с машиной и телефоном, он перестал работать.
Всё остальное Лиам рассчитал секунд за девять.
Расчёт получился неприятным.
Пикап стоит во дворе.
Один из них полторы минуты провёл под ним.
Считать машину потерянной.
Отсюда пешком четыре мили до шоссе и сорок до места, где есть автобус.
Ночью.
В октябре.
Мокрому насквозь.
Против двух человек с машиной, телефоном и возможностью через час отметить на карте всё необходимое.
Это не побег.
Это отсрочка.
И второе, чему он не собирался придумывать красивого объяснения:
ему нужно было узнать, кто они.
Другого способа не было.
Поэтому он ждал.
Лицом в вереск.
Руки там, где хотел их держать.
Позволил мужчине подойти на одиннадцать футов и миновать край стены.
Всё заняло секунд одиннадцать.
И получилось грязно.
Лиам поднялся с земли ему за спину, впечатал в каменную стену, схватил оружие и развернул.
Мужчина был сильным.
Обученным.
И сделал правильную вещь: перестал бороться за оружие и свободной рукой ударил Лиама в лицо.
Дважды.
После второго удара внутренняя сторона щеки распоролась о собственные зубы, и рот наполнился кровью.
Они съехали по склону футов на пять и ударились о стену.
Мужчина поднял колено, создал пространство и снова схватился за оружие.
Оно выстрелило между ними в землю.
С глушителем.
Но на таком расстоянии звук всё равно был резким, плоским хлопком.
Мокрый торф брызнул во все стороны.
Лиам почувствовал, как пуля прошла через вереск возле ноги.
Он завёл руку мужчины дальше того положения, до которого рука способна доходить.
И закончил всё там.
На земле.
Коленом и обеими руками.
Это заняло больше времени, чем он рассчитывал.
И было слишком шумно.
Потом на склоне стало тихо.
Лиам лежал на человеке в темноте.
Сердце колотилось.
Рот был полон крови.
Он не задержался.
Скатился в сторону.
Забрал оружие.
Монокуляр.
Прошёл по горизонтали склона сорок метров.
Только после этого поднял прибор к глазам.
Дверь сарая открыта.
Во дворе никого.
Второй мужчина сделал правильную вещь.
И этим всё усложнил.
Он не пошёл вверх выяснять, что случилось.
Не закричал.
Не включил фонарь.
Ушёл со двора в мёртвую зону за стеной сарая и начал спускаться вдоль неё к дороге.
Его задача изменилась.
Теперь нужно было не найти человека.
А выйти с территории и доложить.
Он понял это примерно за те же пятнадцать секунд, за которые Лиам понял собственную ситуацию.
Всё правильно.
И именно поэтому он должен был погибнуть.
Потому что шёл по земле, которую видел один раз.
Ночью.
А Лиам прошёл её четыре тысячи раз.
Ручей уходил с террасы по двухметровой ложбине, заросшей ольхой.
Он шёл почти параллельно дороге, примерно в шестидесяти метрах восточнее.
С дороги его не было видно.
А из-за шума воды ничего не было слышно.
Лиам пошёл по ручью.
Быстро.
Держась рукой за стволы.
Вода доходила до голеней.
Монокуляр он не использовал ни разу.
Не требовалось.
Внизу он вышел ниже второй решётки для скота минуты на три-четыре раньше, чем осторожный человек, спускающийся ночью вдоль стены, вообще мог туда добраться.
Машина стояла у въезда в лес.
Там, где одиннадцать недель назад сам Лиам оставлял свою, когда шёл осматривать укрытие наблюдателя.
Тёмно-серый Ford Kuga.
Арендованный.
Стоял носом к выезду.
Лиам спрятался за машиной среди деревьев.
И ждал.
Мужчина быстрым шагом спустился по последнему участку дороги.
Оружие поднято.
Открыл дверь.
Поставил одну ногу внутрь.
Тогда Лиам его взял.
И сразу всё пошло неправильно.
Не катастрофически.
Но неправильно.
Он схватил мужчину, развернул.
Его голова ударилась о край дверной стойки.
Со всем весом Лиама.
И с несколько большей долей страха, чем Лиам рассчитывал вложить.
Звук получился такой, будто битой ударили по камню.
Мужчина сполз по борту машины и сел на мокрые листья, вытянув ноги.
Глаза оставались открыты.
Лиам забрал оружие.
Опустился рядом.
— Кто вас послал?
Мужчина посмотрел на него.
Один зрачок выглядел неправильно.
— Кто вас послал?
— Два-шесть, — сказал он.
Достаточно чётко.
Английский акцент, юго-восток.
Больше ничего.
— Два-шесть... выходит. Из сети в ноль шесть.
Он медленно моргнул.
— Окно... ноль четыре — ноль шесть. Постоянное.
— Кто вас послал?
— Задание.
— От кого?
— Не...
Рука чуть задвигалась по земле, словно он искал вещь, которую куда-то положил.
— Не знаю.
— Какое было задание?
Губы мужчины некоторое время двигались.
— Ты, — сказал он.
Лиам ждал продолжения.
Продолжения не было.
Он ждал ещё чуть больше двух минут.
Потом человек перестал быть человеком и стал телом.
И за время между этими двумя состояниями не произошло ничего полезного.
Лиам сел на пятки среди мокрых листьев.
Снова начинался дождь.
Он держал его.
Мужчина был жив.
В сознании.
Готов отвечать.
Целую минуту позывной, время выхода из сети и рабочее окно были лишь ничтожной частью того, что можно было получить.
А Лиам потратил эту минуту, четыре раза задавая один и тот же вопрос разными словами.
Потому что пять лет этим не занимался.
Потому что испугался.
Потому что впечатал голову человека в дверную стойку со всей силой, которая у него была.
Лиам стоял на коленях и смотрел на цену собственной ошибки.
Не смягчая её.
Потом поднялся.
И обыскал карманы.
Снаряжение рассказало больше, чем оба мужчины.
Оружие — ничего особенного.
Два девятимиллиметровых пистолета с резьбой.
Глушители.
Неплохие коммерческие модели.
Серийные номера удалены.
Монокуляр хороший, но трёхлетний.
Такой мог купить кто угодно.
Медицинские комплекты — другое дело.
У каждого на поясе плоский подсумок.
Внутри запечатанный турникет.
Давящая повязка.
Пакет марли.
Всё одной модели.
Из одной партии.
Это выдавали.
Не покупали самостоятельно.
На упаковке каждого турникета маркером написан срок годности:
10-27-27.
Месяц.
День.
Год.
На этих островах никто так не пишет дату.
В Европе тоже.
В кармане куртки три энергетических батончика в упаковке, которую Лиам последний раз видел в сухом пайке в Иордании.
Телефон.
Пустой.
Никаких звонков.
Одно приложение, требующее отпечаток пальца.
В кармане двери договор аренды автомобиля.
Аэропорт Инвернесса.
Получен во вторник в 15:40.
Оплата картой на имя человека, которого, скорее всего, не существовало.
Вторник после обеда.
Лиам стоял среди деревьев под дождём и проделал расчёт.
Форма результата ему не понравилась.
Кто-то держал человека на его склоне шестьдесят один день.
Шестьдесят один день режима три через четыре.
Журнал перемещений.
Подсчёт ворот.
Терпение, которое стоило настоящих денег и никуда не торопилось.
А через семьдесят два часа после того, как этот человек уехал в Инвернесс и отправился домой, двое других забрали машину в аэропорту Инвернесса, поднялись по A835 и приехали убить Лиама в промежутке между четырьмя и шестью утра.
Шестьдесят один день терпения.
А потом три дня.
Так не выглядит ситуация, когда один человек изменил решение.
Лиам видел достаточно организаций, меняющих решения.
Они делали это иначе.
Это было похоже — и дальше этой мысли он пока не мог пойти, стоя утром в лесу рядом с мёртвым человеком у колёсной арки, — на то, что два разных человека узнали друг о друге.
Он закончил к половине восьмого.
Поднял машину по дороге к дому.
За пять лет чужая машина впервые оказалась там.
Второго мужчину пришлось стаскивать со склона на импровизированных санях из проволоки для забора и секции ограждения.
Другого способа спустить тело сто сорок метров по такой земле не было.
Лиаму был сорок один год.
Во рту кровь.
И он не спал с двух.
Оба тела он занёс в дом.
Сначала сделал необходимое.
Зелёная папка.
Одиннадцать фотографий.
В машину.
Карта с материалами Нейсмита.
Ноутбук.
Два телефона.
Блокнот.
Деньги из банки на полке.
Два паспорта из-под третьей половицы от окна.
Один настоящий.
Второй — нет.
И действителен ещё четыре года.
Документы на пикап.
Их позже в тот же день он сжёг отдельно по причинам, которые сам не вполне мог защитить.
Потом прошёлся по остальному.
И почти ничего не нашёл.
Вот что поразило.
Он ходил по комнате с сумкой.
Мысль ему не нравилась.
Но всё равно пришла.
Пять лет.
А сумка слишком большая.
Он вышел в сарай.
Ворота для Кэмеронов были закончены.
Лежали на козлах.
Болты установлены.
Диагональ правильная.
Он несколько секунд смотрел.
Потом прошёл к верстаку.
Развернул свёрток с инструментами.
И посмотрел на них.
Из четвёртого кармана достал стамеску со скошенной режущей кромкой шириной три четверти дюйма.
Лезвие было сточено настолько, что над плечом осталось, наверное, два дюйма стали.
Самшитовая рукоять стала цветом похожа на старый мундштук.
Трещина появилась ещё до рождения Лиама.
Кто-то, умевший делать такие вещи, когда-то стянул её медной проволокой.
У кольца почти стёрлось имя изготовителя.
А ниже были выбиты две буквы.
Криво.
Не по центру.
Плохо.
Так выбивает человек, который торопится.
Лиам положил стамеску во внутренний карман пальто.
Остальные инструменты снова завернул.
Оставил на верстаке.
И вышел.
Сначала дизельное топливо.
Потом керосин.
Сарай тоже.
Потому что он был пристроен к дому.
Потому что внутри находился верстак.
Потому что на всём там оставались следы его рук после сорока одних ворот.
Пока работал, он думал.
Причины были практическими.
Он мог бы вслух объяснить их кому угодно.
В этом доме осталось пять лет его жизни.
Отпечатки на каждой поверхности.
Волосы в каждом углу.
Рисунок существования в золе печи, поленнице и коробке с квитанциями за четырнадцать месяцев.
Два тела.
Один человек не сможет днём закопать их в торф.
И нельзя оставить их в доме, куда обязательно кто-нибудь придёт.
И ещё одно.
Пока на этой террасе стоит дом, существует место, где можно найти человека.
Его уже нашли однажды.
А самый надёжный способ добиться, чтобы следующие двое поднялись по дороге к ничему, —
сделать так, чтобы наверху действительно ничего не было.
Всё это было правдой.
В восемь утра Лиам стоял во дворе.
За спиной озеро становилось серебряным.
Дым из трубы изменил цвет.
Потом перестал быть дымом из трубы.
Лиам ничего не сказал.
Внутрь не вернулся.
Там не осталось ничего, чего он хотел.
Фонарь в окне погас одним из первых.
Он это заметил.
И заметил, что заметил.
Потом сел в арендованную машину.
Последний раз спустился по собственной дороге.
Проехал две решётки для скота.
Повернул на юг.
В зеркало не посмотрел.
Ему пришлось сознательно решить не смотреть.
И это его разозлило.
Связь появилась на вершине перевала.
Лиам остановился в кармане для разъезда.
Позвонил ей в десять минут десятого.
— Лиам.
— Они пришли сегодня утром. Двое. Между четырьмя и шестью.
На линии наступила секунда абсолютной тишины.
Потом Клэр включилась в работу.
Быстро.
— Ты ранен?
— Нет.
— Ранен. Где?
— Лицо. Ерунда.
— Где они сейчас?
— Их больше нет.
— Оба?
— Оба.
— На них или на земле осталось что-нибудь твоё?
— Нет.
— Дом есть?
— Нет, — сказал Лиам.
Пауза оказалась чуть длиннее первой.
— Хорошо, — сказала Клэр. — Правильное решение. И я хочу, чтобы ты знал: я бы посоветовала тебе то же самое. На чём ты едешь?
— На их машине.
— Сколько она у тебя?
— Час.
— Тогда у тебя есть время до пропущенного сеанса связи. Если у них двухчасовой цикл, возможно, ты его уже потратил. Доезжай до Инвернесса. Оставь машину на долгосрочной парковке аэропорта, билет положи на приборную панель. К терминалу не приближайся. От торгового парка идёт автобус.
Она двигалась, пока говорила.
Он слышал дверь.
— Не лети. Ничего не арендуй. В поезд в Инвернессе не садись. Сядешь в Перте. Чистые документы есть?
— Один комплект.
— Используй другой.
— Клэр.
— Да?
— У них было собственное задание. Это не те, кто наблюдал за мной. Между ними три дня — и примерно шестьдесят дней совершенно другого темперамента. Я не могу совместить одно с другим.
Она ответила не сразу.
А когда ответила, голос изменился совсем немного.
Позже Лиам будет много думать об этом изменении.
Сейчас ничего сделать с ним не мог.
— Нет, — сказала она. — Не сходится. Повтори мне это в Лондоне. Медленно.
— Это были не твои.
— Не мои.
Пауза.
— Лиам, я хочу сказать предельно ясно. На том склоне у меня был один человек. Он фотографировал, как ты носишь воду. Я отправила его домой. То, что сегодня утром поднялось по твоей дороге, поставила туда не я. Мне об этом не сообщали. И я хочу получить один день, чтобы понять, что это означает, прежде чем скажу что-нибудь ещё. Потому что прямо сейчас я могу предложить четыре объяснения. Три окажутся догадками. А ты потом будешь носить в голове все четыре.
Лиам обдумал это.
Внизу дорога шла между двумя озёрами.
В миле от него навстречу поднимался лесовоз.
А в двадцати двух милях к северу над террасой у Лох-Ассинта поднимался дым, на который никто не обратит внимания до второй половины дня.
— Мне жаль насчёт дома, — сказала Клэр.
Он не ответил.
— В пятницу, — сказала она. — Лондон. Я найду место.
— Хорошо.
— Лиам...
— С чего мне начинать? — спросил он.
Глава пятая
Кеннингтонский протокол
В Перте он на поезд не сел.
Оставил Kuga на четвёртом уровне долгосрочной стоянки аэропорта Инвернесса, положив парковочный талон на приборную панель, вышел через деревья к кольцевой развязке и сел на автобус до города. Потом пересел на другой — до Авимора — и два часа просидел в кафе возле станции, спиной к стене, лицом к двери.
На поезд там он тоже не сел.
В половине пятого поймал попутку на A9. Женщина развозила сантехнику и ехала в Данкелд. Девяносто миль она рассказывала об ученичестве сына и не задала Лиаму ни одного вопроса.
В Перте он прошёл мимо вокзала и продолжил идти.
На ночной автобус сел на станции на Леонард-стрит.
Заплатил наличными.
Имени не потребовалось.
Дорога заняла одиннадцать часов.
Четыре из них он спал — урывками, просыпаясь каждый раз, когда менялся ритм движения автобуса.
Клэр сказала: Перт.
Он доехал до Перта — и не сделал того, что должен был сделать в Перте.
Ещё не закончив обдумывать собственное решение, Лиам понял: Клэр понадобится примерно минута, чтобы восстановить его маршрут.
И она останется довольна.
Виктория.
Пятница, половина восьмого утра.
Он вышел из автобусного терминала и на мгновение остановился в дверях.
Лондон прошёл мимо него.
Пять тысяч человек двигались в четырёх направлениях, опустив головы, и каждый держал перед грудью светящийся экран.
Лиама не было здесь пять лет.
Дело было не в количестве людей.
Про людей он знал.
Дело было в том, что никто ни на что не смотрел.
Он пошёл на восток пешком.
До встречи оставалось два часа, и ему хотелось понять, как поведут себя ноги.
Он не принимал решения проверять, нет ли за ним хвоста.
Поднялся к Виктория-стрит, свернул на Страттон-Граунд, остановился у киоска и купил газету, которая ему не была нужна. Вышел на Хорсферри-роуд.
И где-то между Хорсферри-роуд и рекой заметил, что уже четыре раза без видимой причины менял направление, дважды останавливался в дверных проёмах, где можно было использовать отражение в стекле, и с Грейкоут-плейс считал серую Astra.
На мосту он остановился на минуту и посмотрел на воду.
Навыки вернулись так, как возвращается язык.
Не вспоминаешь.
Он просто снова доступен.
Изменилось другое.
Всё, для чего эти навыки были нужны.
В 2019 году на этом маршруте было, наверное, два десятка камер.
Теперь — три или четыре сотни.
Большинство на частных зданиях.
Половина подключена к чему-то, что никогда не спит.