Забери мою душу

Глава 1

Захар

– То есть вы предлагаете стать мне нянькой? – выгибаю брови, отпивая немного коньяка, наблюдая, как старик Милохин проходится по своему кабинету, скрипя старым паркетом. Его предложение забавное, но я не воспринимаю его всерьез. Старик что-то перепутал, либо уже впадает в маразм.

– Ну зачем же сразу нянькой, Доронин? Просто присмотришь за девочкой, чтобы не натворила глупостей, пока я лечусь в Израиле.

– Федор Сергеевич, девочке двадцать три года, – ухмыляюсь я, отпивая немного коньяка, играя благородным напитком в бокале. – Сама справится, вроде большая уже. Наймите охрану, если переживаете.

– Охрану – само собой, Захар, но этого мало. Охрану она обхитрит или поувольняет к чертовой матери. Нет, мне нужен такой человек, который будет ее контролировать и управлять в этом доме, пока меня нет.

– Хм, – выгибаю брови, потому что никак не могу уловить суть.

– Не просто же так, Доронин. Ты же знаешь, я умею быть благодарен. Знаю, что метишь в правительство, ты очень амбициозен. Я уже стар, уступлю тебе свое место. А там через несколько лет и до полпреда недалеко. У тебя получится. С твоей-то выдержкой и напором. Не надоело ещё уголовников-то прикрывать, чужие жопы спасать? Нужно выходить на другой уровень, – выдыхает старик, посматривая в окно на моросящий падающий дождь. Милохин слишком хорошо меня знает.

– Федор Сергеевич, я никак не пойму. Если вы так переживаете, почему бы тогда вашей любимой внучке не поехать с вами? Вам там не помешает забота близкого человека, – перевожу взгляд на свои туфли и замечаю маленькую каплю грязи. Слишком мелкая, чтобы ее заметил старик и слишком большая для того, чтобы действовать на нервы. Хочется немедленно ее стереть, до зуда в пальцах. Делаю глоток коньяка, пытаясь подавить маниакальный перфекционизм, как сказал бы мой психолог, Александра.

– Не поедет она… – хрипло выдыхает старик и вновь садится за своей дубовый стол, принимая от полноватой домработницы чай, пахнущий травами.

– Мне казалось, внучка должна… – все ещё пытаюсь съехать с этой темы. В правительство я и так сяду, но старик может, конечно, все ускорить или помешать.

– Ничего она мне не должна! Это я ей много чего задолжал. Хочу успеть хоть немного отдать! – нервно прерывает он меня и с грохотом ставит чашку на блюдце, создавая звон, режущий уши.

Замолкаю, допивая коньяк, позволяя старику отдышаться. Я знаю его с детства, мой отец дружил с Милохиным и очень его уважал. И только поэтому я выслушиваю весь бред, который он сейчас несёт.

– Элечка глубоко внутри очень ранимая девочка. Нелегко ей пришлось, несмотря на молодые годы. А снаружи сущий дьявол. Но я ее не виню. Сначала мой сын сдох от передоза, – с ненавистью выплёвывает он. Да, сына-наркомана Милохин проклял. – Потом мать убили. А год назад она потеряла жениха – нелепейшая смерть. Сама чуть не умерла – клиническая смерть. И я, старый идиот, только недавно осознал, что кроме нее у меня никого нет. Вот пытаюсь искупить, а она танцует на моих костях. Отрывается по полной, как сейчас говорит молодёжь, – цокает старик и громко прихлёбывает чай, заставляя меня морщиться.

– И что вы мне предлагаете? Ходить за ней по пятам?

– Зачем? Поселишься в моем доме, возьмёшь управление домом и финансами в свои руки. Насколько мне известно, ты развелся и состоишь в довольно специфичном клубе в качестве мастера.

– Не понимаю, о чем вы, – всматриваюсь старику в глаза. Все-то он знает. Только в наш век такая информация уже никого не скомпрометирует, а наоборот – привлечет больше внимания. Мы живём во времена, где правят разврат и перенасыщенность. Понятия ценностей изменились.

– Все ты понимаешь, – хрипло усмехается старик. – Я же не осуждаю. У каждого свои темные стороны. Но такие, как ты, могут воспитать женщину и удержать ее на коротком поводке. – Усмехаюсь, склоняя голову набок, разминая шею. Меня начинает утомлять эта беседа.

– Вы плохо осведомлены, основная догма темы – добровольность. Да и у меня есть, кого держать на поводке. И не думаю, что вам понравятся мои практики, примененные на вашей внучке.

– А меня уже ничем не напугаешь, Доронин. Все это лучше того саморазрушения, которому себя подвергает Элечка.

– Наркотики?

– Надеюсь, нет, но не уверен…

Милохин вынимает из стола фото и протягивает его мне. Блондинка, волосы длинные, немного небрежные, но это часть стиля плохой девочки; губы бордовые, дерзкие, замерли в агрессивной улыбке. Фото – по пояс, похоже на селфи, грудь обтянута черным топом. Красивая, эстетичная. Неплохие формы. И глаза выразительные, васильковые, цепляющие, немного завораживают. Сразу видно, что за ширмой «я стерва» скрывается что-то глубокое. Можно вытащить все из нее, заставить морально обнажиться. Но… не хочу. Незачем… неинтересно. Я надеваю поводок только на тех, кто понимает правила игры.

– Привлекательная девушка, – отдаю фото старику.

– Я бы дал тебе время подумать, да нет его у меня. Я, может, из Израиля и не вернусь. Там бог ближе, заберёт меня.

– Ну не преувеличивайте.

– Лечение экспериментальное. Я знаю о рисках.

– Все будет хорошо.

– На жалость не беру. Прошу по-человечески. Но в долгу не останусь. Даже если отдам богу душу раньше времени, то ты все равно сядешь на мое место.

Выдыхаю, перевожу взгляд на окно. Думаю. Я не люблю быть кому-то обязанным, но старика Милохина жалко. Накуролесил он с семьёй в молодости, теперь хочет откупиться через внучку. Только здоровья не хватает. Не думал мужик в свое время о старости и «стакане воды». Состояние заработал, власть получил, а оказалось, за деньги самое ценное не купишь.

– Доронин, ну страшно мне, что она скатится по наклонной, как ее папаша. Не могу я просто телохранителя ей нанять. Здесь твердый человек нужен, но чтобы женскую психологию понимал.

– Вы осознаёте, что хотите отдать внучку в руки тематика, практикующего «садо»? – ну раз уж он вытащил всех моих скелетов, пусть хавает.

– А вот выпороть Элю не помешает. Да так, чтобы долго помнила. У меня, к сожалению, рука не поднимается. Жесток я только с подчинёнными. А своих воспитать не могу.

– И когда вы улетаете? – поднимаюсь с места, стряхивая с пиджака воображаемые пылинки.

– Завтра вечером.

– То есть были настолько уверены, что я соглашусь? А если бы я отказался?

– А этого мы уже не узнаем, – щурится старик и спешит меня проводить, открывая дверь кабинета. – Ты такой же амбициозный, как я. Поэтому… – разводит руками. Только что-то амбиции Милохина не принесли ему счастья. Состояние сколотил, а по итогу оставить его некому. Вот и я уверенно поднимаюсь по этой «лестнице», а наследника нет и не будет.

– Познакомьтесь, Лида, это Захар Робертович, он тут похозяйничает в мое отсутствие, – женщина кивает, подавая мне пальто. – Приглашаю завтра на обед, представлю тебя Эле, детали обсудим.

Прощаюсь со стариком иду к машине, глубоко выдыхая, холодный воздух. Щелкаю сигнализацией, открываю машину, достаю из бардачка губку для обуви и счищаю грязную каплю, выдыхаю, чувствуя себя легче. Это, определенно, ненормально, но так комфортнее жить.

Завожу двигатель и еду к Александре. У меня назначена встреча с психологом в шесть, опаздываю, но Александра дождется меня.

Глава 2

Захар

Мой психолог принимает в одном из бизнес-центров. Хорошее место для психоанализа. В эпицентре муравейника, где люди в погоне за карьерой выматывают себя, и в какой-то степени каждый из них сходит с ума.

Паркую машину в подземном гараже и поднимаюсь в лифте на двадцать пятый этаж. Закрываю глаза, облокачиваясь на стенку лифта. Дышу. Не приходилось быть нянькой. Приемная дочь – не в счёт. Но Милохин даёт карт-бланш по воспитанию молодой оторвы, и это, определенно, забавно. Хотя мои интересы можно назвать меркантильными. Я не сентиментален. Жалость чувствую, но по отношению к себе призираю. Цель – подняться на несколько ступеней выше. И средства пока оправдывают себя.

Выхожу из лифта, проходя в приемную, киваю девушке на ресепшене. Девушка с улыбкой взмахивает рукой, приглашая меня в кабинет Александры. Не успеваю открыть двери, как звонит мой телефон.

– Да, – отвечаю, вхожу.

– Захар Робертович, там Ерохин требует адвоката.

– У него есть такое право, – выдыхаю я и киваю Александре, сидящей в кресле с высокой спинкой. Ее кабинет в белых и бежевых тонах, почти стерилен. Мне нравится чистота, она меня успокаивает. – Он может требовать. У нас назначена встреча на завтра, – отрезаю я. Александра рассматривает меня более внимательно, профессионально, пытаясь уловить мое настроение.

– Он что-то там кричит про права и какие-то новые детали, – усмехается следак.

– Так выбей с него эти детали. Я здесь при чем? И права можешь ему зачитать.

Ерохин – мой обязательный бесплатный клиент. Некая повинность для практики. Да, я циничен и меркантилен. Но есть определенная градация. Только тех реально защищаю до последнего, являясь бесплатным адвокатом, положенным по закону, кто действительно невиновен. Все остальные получают по заслугам в пределах моих полномочий. Ерохин по белой горячке тупо убил собутыльника. Закономерный конец. Но у него трясутся поджилки, и он почти ссытся от перспективы попасть на зону, поэтому идет в отказную.

Неинтересно.

Его судьба решена, алкоголь не является смягчающим обстоятельством. Мне плевать. Для меня это рутинная работа, которая не имеет никакой ценности.

Неблагородно?

Пусть так, в моей параллели свои ценности, и они сильно отличаются от общепринятых.

Скидываю звонок, снимаю пальто и вешаю его в специальный шкаф рядом с верхней одеждой Александры. Сажусь в кресло напротив, наблюдая за женщиной.

– Чай, кофе? – тихо предлагает она деловым тоном. Пока деловым, мы разделяем личное и профессиональное.

– Чай, зеленый.

Александра встает с кресла, подходит к своему столу, и начинается – нажимает на кнопку селектора, демонстрируя ложбинку между грудей. Красиво.

– Вика, принеси нам зеленый чай, тот, который я привезла из Японии.

Александре тридцать пять лет. Выглядит хорошо. Высокая, немного худощавая, но ей идет, некая аристократическая острота в чертах лица. Волосы стянуты в тугой хвост. Белый строгий приталенный брючный костюм, под пиджаком которого черное кружевное боди. Немного скрытой эротичности, в строгой упаковке. Ее серые глаза всегда холодные, в них есть глубина, но она не обжигает, а наоборот – замораживает до костей. Я люблю замерзать в этих глазах. И сейчас мне не нравится, что на ней очки, которые не дают мне замерзнуть окончательно.

В кабинет входит Вика и ставит на столик между креслами поднос с фарфоровым чайником и чашками.

– Вика, ты свободна. Хорошего вечера, – прощается с ней Александра, а я отворачиваюсь к окну, глядя на сумеречный город.

Небо слишком тяжелое и мрачное, вот-вот польет дождь. Александра запирает дверь кабинета, гасит верхний свет, оставляя только напольный светильник возле кресел, и садится рядом со мной, а меня окутывает запах ее духов – тоже холодных, и я глубоко вдыхаю.

Мне нравится, что у этой женщины есть чувство стиля и не только в одежде, все в ней гармонирует под стать характеру. Женщина берет записную книжку в кожаной обложке, садится напротив и молчит. Это тоже определенный ритуал, настройка на одну волну. Мы какое-то время пытаемся почувствовать друг друга. Александра наблюдает, я просто думаю, чем могу сегодня с ней поделиться. Наливаю в чашку чай и вновь выливаю его в чайник, позволяя чаю настояться. Повторяю действо еще пару раз и разливаю нам чай.

– Спасибо, – кивает Александра, ловя мой взгляд. Отворачиваюсь к окну. А вот вскрывать меня не нужно, так глубоко ковыряться я не позволял. – Как прошел твой день?

– Как всегда, хотя… нет… но это не имеет значения, – я не спешу делиться своими планами. Женщина кивает и начинает что-то записывать в книжке. Мне никогда не было интересно, что там и какие выводы она делает.

– Как давно ты виделся с бывшей женой?

На улице поднимается ветер, почти ураган, гнущий деревья, неся за собой капли дождя. Тяжёлые тучи плывут слишком быстро, словно волны в великом океане. Захватывает наблюдать за непогодой с высоты двадцать пятого этажа.

– В выходные, когда забирал дочь.

– Что ты чувствуешь сейчас по этому поводу?

– Отношение к ситуации поменялось.

– Интересно, поделишься?

Дождь усиливается, ветер неумолим, с крыльца бутика брендовой одежды срывает навес, унося его на дорогу.

– Я понял, что такой конец был закономерен. Татьяна слишком чувствительна. Она пряталась со мной от эмоций, ища во мне защиту от того, что ей приносило боль. Но даже если бы не объявился ее бывший муж, она все равно бы долго не выдержала. Поэтому сейчас я отношусь к развалу моих замков просто. Фундамента не было. Мы разные.

– Что ты сейчас чувствуешь к Насте?

– Что-то должно было поменяется? – поворачиваю голову, выгибая бровь.

– Не охладел с уходом Тани и появлением в жизни ребенка другого отца?

– Нет. Я очень к ней привязан.

– Ты же отрицаешь понятие любви?

– Неправильная формулировка. В моей параллели ее не существует, а так она имеет место быть, если люди предпочитают за ней что-то маскировать.

– Но дочь ты любишь.

– Я отрицаю любовь к женщине, но не отрицаю любовь к ребенку.

– Несмотря на то, что она не твоя? Или ты считаешь, что отец тот, кто воспитал?

– Дело не в этом. Ее биологический отец любит ее не меньше меня. Дело в моей привязанности к ребенку на ментальном уровне. Ничто человеческое мне не чуждо, – усмехаюсь я. Александра сдержанно улыбается, что-то записывая в своем блокноте.

– Но ты по-прежнему считаешь, что твоя привязанность к ребенку связана с тем, что своих детей у тебя не будет?

– Да, – киваю я. – Разве это непонятно тебе как психологу, или объяснить природу мой любви к ребенку?

– Нет, не нужно, но я не разделяю твоего мнения. Да и тебя это гнетет.

– Мне кажется, уже нет. Если тебя долго преследует одна и та же мысль, со временем ты принимаешь ее, нравится она тебе или нет.

– Ты ошибаешься. Ты ставишь себе слишком много блоков, не нужно смешивать свои параллельные понятия с реальностью.

– Я подумаю.

– У тебя складка на рубашке, – Александра кивает в сторону моей груди. Провоцируя.

– Меня по-прежнему это раздражает. Да, я испытываю желание немедленно сменить рубашку, но есть прогресс, я научился отвлекаться от раздражающих факторов, если не в силах ничего поменять.

– Хорошо, – кивает она, продолжая что-то записывать.

Допиваю чай, отставляю чашку на столе и вновь перевожу взгляд на окно. Ветер утихомирился, но дождь усилился, залил панорамное окно, размывая город, делая картинку мутной.

– На сегодня у меня все.

– Выводы?

– Пока воздержусь, – Александра захлопывает записную книжку.

– Правильно, сегодня я не хочу слышать твоих заключений.

– Я так и поняла, – улыбается одними губами, снимая очки, откладывая их вместе с записной книжкой на стол.

– А теперь вниз, Александра. Твоя сессия закончена.

Молча кивает, отводя от меня взгляд. Не спешу, продолжая смотреть на дождь. Мы можем просидеть так час, и Александра будет терпеливо ждать. Нет, она не моя нижняя. Александре, как и любой сильной женщине, нужна вот такая эмоциональная выгрузка, когда она ничего не решает, ей руководят и пользуются. Она кайфует, а я… просто снимаю напряжение. За окном стемнело, свет фонарей размыт из-за дождя, стекающего по стеклу. Красивая иллюзия природы.

– Раздевайся, боди и туфли оставь, – распоряжаюсь, продолжая смотреть на дождь. Слышу стук каблуков и шуршание одежды.

– Захар, я сегодня… – Шумно вдыхаю, не позволяя ей продолжать. Ненавижу, когда нарушают правила.

– Я разрешал тебе разговаривать? – перевожу на нее взгляд. Голос спокоен, но Александра понимает, что значит мой тон. Она закрывает рот, опуская глаза, продолжая раздеваться. Так-то лучше. Хочу тишины. Полной.

Встаю с кресла, снимаю пиджак и стягиваю душащий галстук.

Осматриваю Александру. Подрагивает. Дыхание сбитое, неровное. Ее удовольствие построено на страхе. В такие моменты она всегда меня боится, не зная, чего ожидать. Вот такой вот ее фетиш.

– Дыши глубже, Александра, – усмехаюсь я, оттого как она вздрагивает от моего голоса. Подхожу к ней ближе, рассматривая длинные ноги в чулках, талию, грудь под кружевным боди, шею на которой так нервно бьется жилка. Обхожу ее, снимаю с документов зажимы для бумаг. Проверяю, зажимая свой мизинец. Хорошие, новые, крепкие.

– Где у тебя антисептик?

– В столе, – тихо отвечает она. Открываю первый ящик, достаю маленький флакончик, кручу его в руках, но кидаю назад и беру ее флакон Шанель. Обрабатываю зажимы духами, вдыхаю. Вкусно и очень холодно. Пробирает. Возбуждает, заводит. Я тоже своего рода фетишист, как бы смешно это ни звучало с моими нетрадиционными практиками. Я кайфую от запахов. Но не каждый мне по вкусу. Мое обоняние избирательно.

– Ноги раздвинь! – подхожу к ней сзади, смотря, как выполняет мой приказ. Вижу, как по ее коже бегут мурашки, как она то задерживает дыхание, то глубоко дышит, глотая кислород. Запускаю руку между ее ног и отстегиваю петельки. Обхожу женщину, хватаю края боди и задираю их вверх, вплоть до ключиц, оголяя грудь. Рассматриваю. Красиво. Грудь у нее тяжёлая, каплеобразная. Провожу кончиками пальцев по соскам, ощущая, как они напрягаются, твердея. Сжимаю, совсем немного, перекатывая, оттягивая, беру со стола зажимы и пристегиваю к ее темным большим соскам.

– Ау! – закусывает губы, начиная дышать чаще. Это больно. Да. Сам вдыхаю, осматривая, как подрагивает ее губа.

– Встань лицом к окну, – распоряжаюсь я. Закатываю рукава рубашки, глядя, как Александра подходит к окну. – Выключи светильник со своей стороны. – Она щелкает кнопкой, напрягаясь. Постанывая от боли в сосках, одновременно возбуждаясь все больше и больше. – Ближе к окну, прижмись к нему грудью, от холода утихнет боль.

– Желтый, – нервно выдает она.

– Почему? – подхожу к ней, останавливаясь за спиной.

– Я не хочу, чтобы меня увидели в окно.

Выдыхаю ей в ухо.

– Это не «жёлтый». Темно, свет горит с другой стороны, разводы дождя и высота оставляют только лишь силуэт. Невозможно ничего разглядеть, даже если всматриваться, – наматываю ее хвост на кулак, дёргая и заставляя красиво прогнуться. – А теперь закрой рот.

Глава 3

Элина

Звук будильника раздражает, вызывая приступ режущей головной боли. Нащупываю на тумбе телефон, отключая его. Переворачиваюсь на живот и со стоном утыкаюсь лицом в подушки. Кажется, я никогда не высплюсь. Ощущение тумана в голове не покидает. Переворачиваюсь, перевожу взгляд на тумбу, всматриваясь в зелёные глаза Димки на фото.

– Доброе утро. Не подскажешь, каким сегодня будет мой день? Тебе же там видней.

Молчит с застывшей полуулыбкой. Да, он умел так улыбаться, что мурашки пробирали. Встаю с кровати и обнаженная иду в душ. У меня бзик. Не могу спать в одежде, мне все мешает и раздражает. Любая одежда в постели вызывает дискомфорт. Уснуть невозможно. Мое тело и кожа должны отдыхать.

Принимаю душ, прокручивая в голове планы на сегодняшний день. Практика, нужно немного поработать над дипломной, а вечером помочь Ярику в клубе. Он очень просил, как всегда, не могла отказать моему влюблённому ангелу-хранителю.

Наношу на кожу молочко, пахнущее кокосом, рассматривая своё тело в большое зеркало ванной. Вдеваю в пупок новую золотую сережку с рубином. Красиво. Хочу ещё тату на ключицу. Стихи Димы. Точнее, строчки из его текстов для меня.

– Я не отпущу тебя. Никогда. Чтобы ты по этому поводу ни думал, – говорю его фотографии, смотрящей на меня с тумбы, и прохожу в комнату к шкафу. – Достала я тебя? Терпи, нужно было меня с собой забирать.

Со стороны мой диалог может показаться сумасшествием. Хотя почему «может показаться»? Так и есть, я в какой-то степени невменяема и не пытаюсь скрыть это от общества. Живите с этим, господа! А я, побывавшая одной ногой в могиле, могу позволить себе жить, как хочу, а не по придуманным кем-то стереотипам.

– Это или это? – показываю Димке два комплекта белья, кружевное и простое. Ему, как ни странно, всегда нравилось простое, однотонное. Надеваю простое чёрное. – Извини, сегодня я опять в черном. Траур продолжается, – надеваю черные кожаные обтягивающие брюки, черную полупрозрачную блузку с высоким воротником и ботильоны на высоком каблуке. Собираю волосы вверх в небрежный пучок, крашу ресницы и губы матово-бордовым. – Не нравится? – оглядываясь на Димку. – Ты всегда любил милых девочек. Терпи. Сам виноват.

Подмигиваю себе в зеркало и наношу несколько капель духов на шею.

– Не скучай, – кидаю Димке и переворачиваю его фотографию. Подхватываю сумку и спускаюсь вниз.

Дед, как всегда, уже завтракает в столовой, читая новости на планшете. Рядом с ними накрыто ещё одно место для меня. Всегда накрыто. Но я почти никогда не составляю ему компанию.

– Доброе утро, – здоровается, сегодня он выглядит не очень. Болезнь его съедает, но деньги помогают продлить жизнь, и он цепляется за каждую возможность. Как же ему хочется жить.

– Доброе, – киваю, хватаю со стола пару кусочков сыра, грушу и бегу в холл.

– Стой! Удели мне несколько минут, поешь нормально.

– Извини, некогда, – кидаю ему я, продолжая свой путь, стуча каблуками по паркету.

– Элина! – рявкает, хрипя. – Я сегодня улетаю на лечение и, возможно, не вернусь!

Ненавижу, когда он давит на жалость. Внутри всегда что-то сжимается. Больно. Горло дерет, и дышать трудно. Разворачиваюсь, возвращаюсь к столу, сажусь, кидая сумку на соседний стул.

– Приятного полёта. Надеюсь, медицина в Израиле такая же волшебная, как о ней рассказывают, и ты протянешь ещё несколько лет.

Он сжимает губы, отставляя от себя свою диетическую кашу на воде.

За что я так с больным стариком?

Есть за что.

Он вспомнил о моем существовании, только когда понял, что жизнь не вечна. А умирать в одиночестве среди роскоши и денег, в особняке со своим куском леса и озером ему не хочется. Только поздно уже. Где он находился, когда был мне нужен? Его не интересовало, как живёт его внучка с отцом-наркоманом. Его не интересовало, что я кушаю и в чем нуждаюсь. Он вычеркнул из жизни сына, считая меня нагулянным ребенком от шлюхи. А теперь пытается замазать грехи. Окей, я принимаю его деньги, он очень много задолжал. А любви ему никто не обещал. За деньги этого не купишь.

Но жалость…

Я не могу это контролировать. После смерти Димки моя сердечная мышца не выдерживает и даёт сбой в виде вспышек сентиментальности. Но и смерти я деду не желаю, и огромного наследства – тоже, только возможность на обучение и перспективу. А то, что он мне отписал, я уже мысленно пожертвовала больным детям.

– Спасибо, – сдержанно произносит дед. Ко мне подходит Лида и, поглаживая по спине, наливает кофе со сливками и ванилью, как я люблю.

– Не холодно в такой тоненькой кофточке?

– У меня пальто теплое.

– Ой, застудишься, – возмущается она, качая головой. – Запеканку попробуй, – указывает на стол.

– Нет, спасибо, я только кофе.

– Я хочу, чтобы ты присутствовала сегодня на обеде. Надо тебя кое с кем познакомить перед отъездом.

– Это обязательно? Мне нужно работать над дипломной.

– Обязательно. Сделай мне одолжение. Я много не прошу. Потом улечу и избавлю тебя от своего общества.

– Не преувеличивай. Я не желаю тебе ничего плохого, – отпиваю кофе.

– Тогда сделай одолжение, выдели для меня это время.

– Хорошо? Это все просьбы? – делаю ещё несколько глотков кофе.

– Да, – улыбается он.

Иногда, особенно вот в такие моменты, меня начинает грызть совесть за свое поведение с дедом. Но быстро отпускает, когда я понимаю, что ему с моего рождения было на меня плевать. Мало того, он и рождения моего не хотел. Настаивал на аборте, даже угрожал матери, апеллирую тем, что в его семье не нужны уроды. Так чего же он хочет от дочери наркомана и шлюхи?!

– Тогда я пошла, – подхватываю сумку и покидаю этот огромный холодный особняк.

Мании величества моему деду не занимать. Огромный особняк, вычурная мебель ручной работы, гектар земли, конюшня, озеро, крепостных не хватает. Хотя обслуга, охрана и его подчинённые пресмыкаются перед ним со страхом в глазах. Милохин в свое время заработал репутацию страшного человека, который сколотил себе состояние на костях и крови. А сейчас – с виду импозантный дедушка с ярко-седой шевелюрой и стильной бородой.

Быстро добегаю до машины, погода мерзкая, осень выдалась холодной, ветреной и дождливой. Всю ночь лило как из ведра, огромные лужи почти затопили город. Ураган повалил деревья, создавая небольшой Армагеддон.