Вятский сыщик Михаил Салтыков. Неуловимая бестия

март 1855 года. Вятка

А вот и она, ненавистная сердцу провинция! Всякий раз возвращаясь из командировок по Слободскому тракту, минуя село Макарьево, чиновник видел город издалека. Тот как бы возносился над всеми окрестностями. Главным образом, благодаря высоким шпилям многочисленных храмов да колоколен, стоящих на самой кромке высоченного берега…

Обозревая город со стороны, пребывая в состоянии жесточайшей меланхолии (а настроение Салтыкова могло зависеть от неутешительных результатов проделанной ревизии или подхваченной в какой-нибудь гостинице лихорадки), он ловил себя на мысли, что незатейливая красота церковной архитектуры в совокупности с природными ландшафтами вызывали в нем одновременно и чувство блаженного умиления, оттого, что он часть этой природы, и совершенной брезгливости, по причине того, что Вятка, не смотря на все свои красоты и прелести, оставалась для него лишь местом изгнания, в коем он вынужден был прозябать лучшие годы. Другой раз, находясь в состоянии холодного безразличия ко всему окружающему, он ловил себя на мысли, что все происходящее с ним здесь и сейчас, всего лишь странный сон, вплетенный каким-то образом в ту настоящую жизнь, счет времени которой он, к сожалению, давно потерял. Упустил окончательно и бесповоротно. И порвал последние ниточки, связывавшие его с беззаботным жизнепровождением в северных столицах с их театрами и балами; не такой уж и скучной службой в военном ведомстве; веселыми попойками и тайными посещениями запретных кружков…

В такие моменты не было в Вятке ничего для усталого сердца. И ничто не носило в чертах колоколен и белокаменных монастырей теплоты человеческих рук. Рук, построивших эти стены. Интересно, думал он, а те самые руки, свободно манипулировавшие оптимальными пропорциями и золотыми сечениями, понятиями меры и достатка, были ли они свободны от сегодняшних предрассудков общества в отношении к инакомыслящим и заблуждающимся. Наверняка, были. А, может, нет?

И вот тогда он потихоньку плакал. Скулил и скрежетал зубами от злости, стуча кулаком по деревянной скамейке коляски или дремучего тарантаса, в котором ехал. Проклинал и Господа и Царя батюшку за вселенскую несправедливость по отношению к несчастному ссыльному. Далее успокаивался. Понимал, что как бы не хулил этот город прежде, как не пытался вырваться, ничего милее его истомленной душе и, уставшему телу, увы, в данный момент не предвидится! А раз так, то нужно ли ему ценить эти годы? Нужно ли запоминать и записывать каждый день, каждую минуту пребывания здесь?

К черту все это! Сей вопрос всегда оставался для Михаила из разряда гипотетических.

Однако теперь, благодаря помощнику Дубельта, можно взглянуть на окружающий мир по-иному. Можно сказать, в розовом свете. И как хороша показалась ему в этом свете наивная Вятка! Как прекрасна, и нисколько не вычурна. С ее зваными обедами, блинами и бубликами; с карточной игрой до утра; перезрелыми девицами на выдане; беспринципными чиновниками.

Наконец-то я дома! Как хорошо!

Санкт-Петербург и окрестности

Из окна летящего тарантаса уже проглядывались стены Шлиссельбургской крепости…

Аверкиев, наблюдая за спящим жандармом, пнул лежащий на полу саквояж. Саквояж был довольно большим, с усиленными металлическими ручками, перехваченный поперек двумя железными обручами. Охранник сладко посапывал, пуская слюну, и ничего не предвещало его скорого пробуждения. На прошлой станции, где они меняли лошадей и перекусывали, чиновнику удалось добавить в его рюмку несколько капель снотворного.

Сломав печати, Иван Александрович щелкнул замком и открыл чемодан. Вот оно, золото!

Никогда в жизни он не видел столько золота сразу. Чиновник запустил в саквояж руку и загреб полную пригоршню плоских и холодных на ощупь, словно речные камушки, лобанчиков. Он пошевелил пальцами, и монеты ответили на его манипуляции характерным звуком. Кажется, Иван Александрович даже почувствовал на языке их кисловатый металлический привкус.

Вожделенная сумма, сулившая решить все его проблемы разом. Пропуск в новую жизнь. Реальная возможность удачной женитьбы. Гарантия его обеспеченной старости. А всего-то и нужно: выпрыгнуть на каком-нибудь повороте и затеряться в огромном городе. И другого случая не будет.

Аверкиев разжал пальцы и высыпал монеты обратно. Закрыв чемодан, застегнулся на все пуговицы, надвинул поглубже шляпу и, бросив прощальный взгляд на жандармского унтера, открыл дверь. Выждав момент – подтащил тяжеленный саквояж к дверному проему и, приподняв его, кинул как можно дальше, так далеко, насколько хватило сил. Нельзя допустить, чтобы чемодан попал под колеса и все его содержимое высыпалось.

Успев заметить место падения заветного чемодана, коллежский асессор зажмурился и выпрыгнул сам.

Летя черт-те-знает куда, Аверкиев представлял себе Анну Ильиничну Кузоватову, любовь всей его жизни и, как он небезосновательно полагал, будущую его супругу с Гороховой улицы. О, что это была за женщина! Ради нее одной, – думал коллежский асессор, – стоило рискнуть жизнью, бросив вызов и Государю и всему Жандармскому управлению.

***

И первая же новость, ожидавшая появления Салтыкова в Вятке, оказалась приятной и, без сомнения, радостной. Дали ему надворного советника. Постановление о производстве в чин неделю как пролежало на службе. Посему друзья и сослуживцы встречали скитальца с распростертыми объятиями и горячими поздравлениями. Да и сам Михаил был несказанно рад этому, потому что жалование его существенно увеличивалось. Что весьма кстати. И, правда ведь, деньги никогда не бывают лишними.

Вечером Салтыков наведался в гости к Иониным. Так тянуло блудного сына после долгих странствий оказаться в знакомой обстановке, прижаться к друзьям, поделиться радостной новостью и, наконец-то, выговориться. Точнее – объясниться с Софьей Карловной, предметом всех его предательских помыслов.

Софья, как нарочно, надела свое серое платье с пелериною, что особенно нравилось Михаилу. Шутила, была весела и порхала как бабочка. Первым делом Салтыков поведал ей о здоровье ее папеньки, старика Фон-Людвига, с которым только что виделся, останавливаясь в городе Слободском. После – о своих невероятных приключениях и надеждах на светлое будущее. Он даже прочел вслух отрывок из секретного послания Сагтынского, со слов которого выходило, что сам Государь, по причине огромной своей занятости, поручил вопрос об освобождении Салтыкова из ссылки Дубельту. Его превосходительство, в свою очередь, как член секретного комитета, в принципе, был не против ходатайствовать за чиновника перед совещательной комиссией. Оставалась самая малость: дождаться выздоровления Государя Императора. Ведь именно он даст добро и осенит резолюцией.

Софья Карловна, порадовавшись за Михаила, в ответ похвалилась мужем: ему, как и Салтыкову, давали очередной чин. Они все вместе вспомнили прошлое. Покончив с обедом, друзья собрались пить чай. Софья Карловна достала из буфета пирожные.

– Бисквитные! – объявила она, – Будто бы знала, что Михал Евграфыч пожалует.

– Да-да, – Николай Васильевич хмыкнул и пригладил усы.

В отличие от Софьи, он оказался сегодня не особенно разговорчивым.

Софья Карловна строго взглянула на мужа, мол, к чему эти намеки и что за глупости. Повисла неловкая пауза, в продолжение которой слышны были постукивания серебряных ложечек о фарфоровые блюдца, да частые прихлебывания.

– Ладно, – выдохнул доктор, покончив с десертом, – Пойду-ка я спать. Поздно уже. И устал.

– Иди, – ответила Софья, с улыбкою.

Николай Васильевич, пожелав всем спокойной ночи, вышел, и Салтыков остался наедине с Софьей Карловной. Они сидели молча, слушая, как тикают на стене часики… Михаил не выдержал пытки и первым нарушил молчание.

– Ты уж прости меня, Софья. Бога ради, прости. Все эти месяцы я думал о своем отвратительном поведении. Конечно, я не имел никакого морального права так поступать.

– Подглядывать за мною?

– Да.

– Ах, оставь это, Миша, – тихо говорила Софи, рассматривая свою пустую чашечку, – Я не сержусь.

– Веришь ты мне или нет, – я каюсь и обещаю, что такого больше не повторится.

– Верю, – все так же тихо говорила Софья, – Надеюсь, когда падал, ты не слишком ушибся?

Салтыков стыдливо потупил взор.

– А ну, посмотри мне в глаза, – неожиданно строго произнесла женщина, – Что ты их все время в сторону отводишь, будто и в самом деле стыдишься?

Салтыков поднял голову и посмотрел на Софью Карловну, но не прямо, а как бы сквозь нее.

– Ты что-то скрываешь от меня? – продолжала она допытывать.

– Разве что своих чувств, – еле слышно произнес Михаил.

– Сам не знаешь, что говоришь! – фыркнула Софья, легонько шлепнув его по лежащей на столе кисти, – Мы всегда были друзьями и ими останемся! А тебя во Владимире ждет милая девушка Лиза. Ужели забыл о ней? А вот я, представь себе, помню. Ты много про нее рассказывал.

– Когда это было, – протянул Михаил, – Сто лет назад. Наверняка и с ее стороны то была первая детская влюбленность, не более.

– Неважно. Раз обещал, так женись. Уверена, что с ней ты будешь счастлив всю свою долгую жизнь.

– Но, – спохватился Михаил, – почему ты о ней спрашиваешь?

– Вижу в глазах твоих нездоровый блеск, и хочу вернуть тебя на путь истинный. Сам подумай: я для тебя слишком старая.

– Неправда.

– Знаю-знаю! – насмехалась Софи, – Я знаю, как поступить в данном случае. Я пожалуюсь на тебя Николя! Перескажу ему все пошлости, которыми ты потчуешь меня в его отсутствие! И вот тогда-а-а…

– О, прошу тебя, не говори ничего! Он и так на меня зол за прошлую выходку.

– Нет-нет-нет, непременно пожалуюсь! – не унималась безжалостная София.

– Умоляю!

– Нет, я все равно когда-нибудь это сделаю! И поделом тебе, дурачок. Будешь знать!

– Ты лучше скажи, что я могу сделать в свое оправдание? Я непременно желаю исправиться и не хочу, чтобы между нами оставалась хоть толика непонимания.

– Я подумаю, – подвела итог Софья Карловна, взирая на Салтыкова с прежней своею снисходительностью.

Точно так же она и раньше прощала все его выходки. Например, когда Михаил, повздоривши с домочадцами или кем-нибудь из гостей, убегал на улицу, а набродившись где-то – возвращался и вымаливал прощения. Впрочем, все принимали его за младшего брата, и никто из семьи не злился на Михаила всерьез и надолго.

– Уж и вправду, не болен ли ты? – спрашивала Софья, пристально вглядываясь в Салтыкова.

– Так заметно?

– Выглядишь утомленным. Попрошу Николя дать тебе лекарства.

– Я просто устал и ничего более, – отмахнулся Салтыков, – Да и спит он, наверное. Зачем будить.

Софья Карловна загадочно улыбнулась, поднимаясь из-за стола, и со значением произнесла:

– Хорошо. Тогда пойдем, прогуляемся. Тебе уже домой пора, а я хоть воздухом подышу. Заодно над своим будущим поведением подумаешь.

Софья шмыгнула в сторону кабинета Николая Василича, тихонько отворила дверь, и исчезла в темном проеме, оставив лишь маленькую щелочку. Через несколько мгновений Михаил услышал доносящийся из кабинета приглушенный спор.

Салтыков решительно встал, прошел в коридор, и начал лихорадочно одеваться. Одеваясь, путался в рукавах, не мог надеть шляпу. Тут появилась Софи:

– Я предупредила Николя, что пошла с тобою.

– А он не спит?

– Сказал мне, чтоб скорей возвращалась. Сказал, что будет ждать и без меня не заснет.

Салтыков не стал помогать Софье Карловне одеться, а вместо этого поспешно выбежал на улицу. Неприятный внутренний спазм не отпускал его, сдавливая грудь. Михаил пару раз глубоко вздохнул, но ничего не помогало. Что за напасть-то такая, – думал он, хватая прохладный мартовский воздух.

Наконец появилась Софи и взяла его под руку.

– Пойдем туда, – сказала она, – налево, к Воскресенской улице.

– Пойдем, – кивнул Салтыков.

– И все-таки, – продолжила Софья начатый дома разговор, – Ты все еще любишь Лизу, тоскуешь по ней? Два года как они всей семьей из Вятки уехали, поэтому вряд ли успели забыть о твоем обещании.

Михаил вздохнул. Ему совсем не хотелось вспоминать о Лизе Болтиной. Не на разговоры о ней хотел он потратить время наедине с Софьей Карловной.

– Да как тебе сказать… Любил. Обещал. Однако женитьба, такое хлопотное занятие. Даже не знаю… Столько проблем… Да и деньги, опять же, потребуются не маленькие. Не хочу я.

– Неужели?

– Да не люблю я ее, вот что!!! А без любви – зачем?

Услыхав такое, Софья Карловна рассмеялась.

– Что тут смешного? – спросил Салтыков.

– Ах, Миша! – восклицала Софья с издевкою, – Да что ты знаешь об этой любо-овии!

Софья Карловна наклонилась к Михаилу, и прошептала в самое ухо:

– Любовь, это бешенство! Понимаешь? Любовь, это когда весь мир в труху, а тебе все равно.

– Подожди, а дети?

– Детей может и вовсе не быть, коли без них хорошо, – отмахнулась Софья.

– Здесь я с тобою согласен, – подхватил Михаил, – Жена для мужа должна быть, в первую очередь, другом. Вот как ты, например, для Николая Василича. Помогаешь ему в делах, разделяешь взгляды, имеешь общие стремления.

– Но дружба, это не любовь! – отчетливо произнесла Софья Карловна, разделяя каждую буквочку.

– А что? – в свою очередь вопрошал Михаил.

– Не знаю, – тихо отвечала она, – Все что угодно, но только не это. Скорей всего быт и неприятные обязанности.

– Так ведь и я о том же! Ну не могу я без любви жениться. Не могу.

Салтыков резко остановился, заставляя сделать то же самое Софью.

Странная парочка застыла на перекрестке. Салтыков крепко держал Софью за руку и не хотел отпускать. Они так близко стояли друг к другу, что Михаил чувствовал на своем лице ее легкое прерывистое дыхание со вкусом бисквитных пирожных, с которыми они только что пили чай.

Ежели я этого сейчас не сделаю, то никогда не прощу себе, – подумал Михаил, и порывистым движением поцеловал женщину. Софья Карловна удивленно вскинула брови, но не отстранилась от него. Неожиданно для Салтыкова она сама поцеловала его в ответ.

Чадящий фонарь на столбе едва давал света. Полуночный дворник с медной бляхой на груди колотил через дорогу лед, методично вонзая в него свой чугунный лом. Запоздалый извозчик, вероятно пьяный и с пустыми санками, оголтело гнал вниз по широкой улице, рискуя съехать по застывшему снегу в обочину.

– Komm morgen früh. Mein Nikolaus wird nicht zu Hause sein, und du wirst deine Schuld auslöschen,1 – сказала Софья Карловна на родном для себя немецком, но очень тихо, будто стыдясь.

Салтыков кивнул:

– Ich komme2.

Санкт – Петербург. кабинет управляющего III Отделением Дубельта

– Опять не слава Богу!?

– Так точно, Ваше превосходительство.

– Кто?

– Аверкиев, которого я за Дукатами посылал в Ильинское. Исчез вместе с золотом.

– Каким образом? – Леонтий Васильевич отложил бумаги и грозно взглянул на стоящего перед ним Сагтынского.

– Сошел в районе Шлиссельбургской крепости.

– Охранник?

– Спал, Ваше превосходительство.

– Мерзавец! – вспыхнул Дубельт.

– Сейчас под арестом, до выяснения.

– Аверкиев ваш!

Адам Александрович склонил голову. Да он и сам не предполагал, что так получится. Но теперь-то что говорить. Только хуже сделаешь.

Дубельт резко поднялся, отпихнул от себя кресло, и заходил по кабинету, растрепывая на голове седые волосы.

– А я вам говорил, предупреждал насчет Аверкиева! Этакий скользкий тип, у которого лишь деньги на уме. У вас мало других агентов? Нашли, кому довериться!

– Он изначально по этому делу работал. В курсе был.

– А вот не надо, не надо так, Адам Александрович! В нашем департаменте поработал год-два – и к чертям собачим! Иначе люди страх теряют, и наглеют больше положенного. Начинают чувствовать за собой безнаказанность.

Дубельт остановился, налил из графина воды и залпом выпил. Цвет лица его переменился с багряно-красного до желтовато-бледного.

– Так, говорите, четыреста тыщ было? – начальник штаба закатал рукав.

– Так точно, Ваше превосходительство.

– Однако, – протянул Леонтий Васильевич, щупая пульс, – Прямо проклятье какое-то. Заколдованный он что ли, чемодан этот. Ну никак не хочет, чтобы его адресату доставили.

Сагтынский не знал что ответить. Он выжидательно смотрел на начальника, и в глазах его читалась растерянность.

– А все из-за вас, Адам Александрович, – сказал, закончив считать Дубельт, – Подите, скажите Владиславлеву, чтобы кофе сварил… Я подумаю.

– Ладно, – сказал генерал-лейтенант по возвращению Сагтынского, – Мы, помнится, и больше теряли. Тыщ сто пятьдесят я наскребу. А вы, Адам Александрович, сколько возместить сможете?

– Примерно, столько же, – развел руками Сагтынский.

– Остальное из премиального фонда восполните. Но чтоб ни одна живая душа! Вы меня поняли?

– Понял, Леонтий Васильевич.

– Придется, на какое-то время, и мне и вам поясок затянуть. Ну и агенты ваши без жалования посидят, не сломаются.

– Посидят, – кивнул Сагтынский, – Что ж теперь.

Адъютант принес кофий и приборы на двух персон.

– Наливайте, Адам Александрович. Вы у меня за официантишку будете, повинность отрабатывать, – с сарказмом произнес Дубельт, – Мне без сливок, но с сахаром.

– Пора мне, дружище, на покой, – серьезно произнес Дубельт, допивая кофе, – Представлю Государю прошение об отставке, и баста. Устал я, да и силы не те. Один провал за другим.

– Что вы, Леонтий Васильевич! – встрепенулся помощник.

– Правда-правда. Пора и о вечном задуматься.

– А мне что прикажете? Службу оставить?

– Воля ваша, Адам Александрович.

Сагтынский отрицательно покачал головой.

– Вам хорошо, у вас сыновья есть, не соскучитесь. С ними и на охоту сходить, и пулечку расписать. А я что с двумя незамужними сестрами в четырех стенах делать буду?

– Вы мне сперва похитителя найдите, вот что.

Дубельт так и не открылся Сагтынскому, что уже доложил Государю об успешном завершении операции.

***

Полагая в начале побега двинуть на Сенную к Вяземской лавре, чтобы затеряться среди тысяч обитателей трущоб, Аверкиев передумал. Там не только золотишко потерять, но и голову сложить можно. Оставался закадычный друг Алексеев с его съемной квартирой на самой окраине. Других друзей у Ивана Александровича не было.

Константин Иванович, поручик в отставке и однополчанин Аверкиева, служил в Лесном департаменте в наискучнейшей должности. Жил он на Выборгской стороне, и единственной его забавою и отдохновением от служебных обязанностей были совместные с Иваном Александровичем попойки с обязательным посещением Удельных бань. Правда, не так часто, как хотелось бы.

– Все, брат, закончились мои страдания! – сказал Аверкиев, бросив саквояж на пол, – Теперь я богат. Неприлично богат, до умопомрачения.

Реакция товарища на его слова оказалась довольно сдержанной. Титулярный советник был заранее осведомлен о планах однополчанина подрезать чемодан с золотом, но ему не особенно в это верилось. Лично ему, Алексееву, хватало бы для жизни и собственного жалования, будь оно полторы тыщи в год. Отставной поручик был не женат, и посему его потребности сводились к необходимому минимуму.

– Правда? – пыхнул он, поднимаясь с дивана, – Получилось?

– Вот они, денежки!

Аверкиев устало плюхнулся на подставленный товарищем стул и начал расстегиваться:

– Тяжелый, черт. Еле допер. И сколько в нем весу?

– Пуда три, я полагаю, не меньше, – Алексеев чуть наклонился и ткнул в чемодан дымящейся трубкой.

Открывать саквояж отставной поручик не стал, ограничившись внешним осмотром. Чемодан был заляпан грязью, а на пол с него текла растаявшая вода – на улице шел мокрый снег.

– А по моему мнению, твои мытарства только начинаются, – сказал он, – Сколько ты украл? Четыреста тыщ? Тебя ж найдут за такие деньги. На что ты надеешься?

– Один раз живем, Костя.

– Ты оптимист, не иначе.

– Да. Теперь мне даже министры с сенаторами не указ.

– Ну, ну, – Алексеев выстучал трубку о край стола, – К такому привыкнуть надо.

– Вот мы и начнем. Поехали кутить!

– А чемодан куда?

Аверкиев задумался. И вправду, куда его спрятать? Разделить, что ли, на маленькие партии, да распихать по углам?

***

Несмотря на поздний вечер Николая Васильевича не было дома. Михаил, пройдя в гостиную, удобно расположился на диване, а Софья Карловна, расставляя на столе приборы, взволнованно рассказывала.

– Если б я знала, что так получится…

– Что? – спрашивал Салтыков.

– Николя опять ударился в свои опыты. Вакцина ему, видите ли, не нравится. Помнишь, лет шесть назад, у нас холера была?

– Да. Я только в Вятку прибыл. Сам месяц в карантине просидел.

– Так вот, тогда наш Николя с прежним губернатором по губернии ездил, с инспекцией. Потом сам, на предмет прививания. Теперь же по Министерству здравоохранения пришли указания, чтоб в преддверии военных сборов решить вопрос с укомплектованностью вакцинами.

– И-и?

– Вторую неделю дома не появляется! Днюет и ночует у себя в лечебнице. За все это время я его раза два и видела. Заскочит домой, по-быстрому нахватается, и опять, – поминай как звали. Все отговорками отделывается, что с вакцинами экспериментирует. Ты поверишь, нет? …Может, у него любовница?

Салтыков неопределенно хмыкнул, мол, в нашей-то провинции.

– Ревнуешь?

– Нет, но…

Софья Карловна застыла с занесенным фарфоровым чайником.

– Что ежели Николя знает о нас?

– Не выдумывай, – отмахнулся Михаил, – Это же чистой воды Жож Санд. Николя сразу бы мне все высказал, или на дуэль вызвал, …или побил. Лично я так и сделал бы.

Софья с укоризною посмотрела на Михаила.

– Ты циник. Нет, ты – эгоист.

– Согласен с тобою полностью.

– Негодяй, каких свет не видывал, – добавила Софья.

– А вот с этим я бы поспорил.

– Предал лучшего друга. Завел маленький liebesbeziehung3 с его женушкой.

– И пусть меня накажут за это, – развел руками Салтыков, – И вообще, один раз – не считается. И то, наверное, от скуки так вышло.

– Негодяй, – повторила Софья, чуть дрогнув.

Салтыков состроил ужасную мину.

– Но ты же сама мне пожаловалась. И вообще, давай закончим этот geschwätz4. Давай, развлечения ради, расскажу тебе случай из собственной практики. Это к тому, что на самом деле, все может оказаться не так, как ты думаешь.

– Ты что, доктор?

– Ежели задача доктора докопаться до источника инфекции, то моя работа следователя – раскопать все факты до единого. Похоже, не правда ли?

Софья Карловна пожала плечиком.

– Напрасно иронизируешь. Мне, к примеру, совсем не смешно. Не так давно допрашивал я одного подозреваемого. Пытался разузнать что-нибудь на счет одной старухи-мошенницы. Раньше я подозревал ее в распространении фальшивых ассигнаций и заговоре. Теперь же этот Шалаевский, так его фамилия, наговорил мне, что старуха к сему не причастная, а вся вина ее в том, что она деньги обменивает на бриллианты и золото. А как накопится у нее с избытком – в землю закапывает.

Софья Карловна недоверчиво фыркнула.

– Не веришь мне?

– Нет.

– Напрасно. У Шалаевского на допросе пена изо рта пошла. Такое трудно симулировать.

– Опять подследственных бьешь?

– Нет, что ты, Софья Карловна!

– Врешь, негодяй.

– Честное благородное.

– Тогда не знаю.

Салтыков поднялся с диванчика и подошел к столу, за которым сидела женщина. Опустившись рядом на стул, произнес фразу, глупее которой и выдумать невозможно:

– Я тут подумал: а что, ежели бы я нашел этот клад и отдал тебе, …ты бы любила меня чуть больше обычного?

– Глупый ты, – отвечала та, – Разве можно купить любовь. Разве только привязанность.

Сказав так, Софья отпрянула. В глазах ее читался ужас и недоумение. Она словно бы очнулась от наваждения.

– Ты опять? У тебя есть девушка! Вот женишься, и ей отдашь. И вообще – не морочь мне голову!

– А что, – проворчал Михаил, – Вот было бы здорово! И прощение Государево получить, и разбогатеть. …Хотя, тогда можно и не жениться.

Так вот для чего нужны деньги! Оказывается, все очень просто: деньги – это свобода. Не нужно строить карьеры, не нужно обзаводиться семьей, не нужно оправдываться перед кем-либо. Да и всемилостивейшее прощение, в таком случае, ни к чему. Оно само превращается в приятное дополнение. Как рюмка хорошего коньяка за обедом.