Вятский сыщик Михаил Салтыков. Неуловимая бестия

Трущобы Петербурга

Аверкиев не стал прятать чемодан с золотом на своей старой квартире, а отдал большую его часть на хранение дворничихе, пообещав солидное вознаграждение. Верил ли он в честность Анюты? Конечно же, нет. Баба, есть баба. Но других вариантов не было. Если она из любопытства и залезет в чемодан, – думал Иван Александрович, – наверняка побоится кому-нибудь рассказывать. Ну, заныкает пару монет. Ничего страшного.

И в самом деле, после обыска на квартире коллежского асессора, в ходе которого Анюта присутствовала в качестве свидетеля, дворничиха заподозрила неладное, и когда жандармы ушли, справилась о содержимом оставленного на ее попечение чемодана самым естественным способом – открыла, и заглянула что там.

Ах, батюшки! Первоначальный испуг сменился нескрываемой радостью. Наконец-то в ее беспросветной жизни наметилось долгожданное облегчение. Они с пьяницей-мужем едва сводила концы с концами, а еще дети, которых и обуть, и накормить. Вряд ли Иван Александрович заметит нехватки маленькой денежки, – подумала Анюта, и взяла из чемодана четыре монеты. Она хоть и дура была, как говаривал ей мужик, но цену золота знала. Даже на один золотой можно много чего прикупить. Она крепко зажала в кулаке сокровища и побежала в лавку к Никите Петровичу.

Толстый как самовар Никита Петрович, увидав запыхавшуюся Анюту возле своего прилавка, упер руки в боки и грозно рявкнул, преграждая ей путь:

– Чего тебе!? Я в долг отпускаю! Ты за прошлый раз еще не расплатилася.

– Расплачусь, родненький, – отвечала с поклоном Анюта, – Вот тебе и за прошлый раз, и за нынешний.

При виде лобанчиков, лицо лавочника сделалось более округлым и засияло всеми цветами радуги. Взяв с прилавка дукат, он взвесил его на ладони и повертел в обе стороны, недоверчиво рассматривая. Кажись, настоящий.

– Ты где взяла его, дура? – спросил он как можно строже, – На дороге нашла? У тебя ж отродясь таких денег не было.

– Нашла, Никита Петрович, – соглашалась дворничиха, – Да тебе-то что. Дай мне лучше за него канифасу отрез, да аглицкого сукна дай. А еще ситцу и бархата дай самого лучшего. И смотри, с бумагой не жадничай, – заверни как полагается.

Анюта быстро тараторила, продолжая список жизненно важных товаров, а лавочник, фыркнув, полез доставать.

– Да не части ты! – ворчал он, – Помедленней.

Из лавки дворничиха выходила раскрасневшаяся и довольная.

– Пойдем, касатик, – кивала она мальчику, выносившему следом за ней кучу перевязанных бечевкою свертков.

Все Анютины покупки были аккуратно упакованы, даже отрез сукна на плече мальчишки был обернут в кусок вощеной бумаги.

По дороге к дому, Анюта ловила на себе пытливые взгляды проходящих мимо таких же как она баб, и горделиво задирала нос. Мечтала, какие она сошьет ребятишкам замечательные костюмчики, а себе из бархата душегреечку с оборками, даже пьянице мужу и портки и пинджак с карманами. Чуть позже еще монеток вытяну, – строила радужные планы на будущее Анюта.

Никита Петрович, после ухода сумасшедшей дворничихи еще долго гонял туда-сюда костяные счеты, соображая насчет прибыли, а потом поспешил в банк. Ведь золото надежнее в банке хранить, не правда ли?

март 1855 года. Вятка

.

Скорбное известие о кончине Государя Императора пришло в губернскую Вятку с большим запозданием: четвертого числа, после обеда, вместе с почтою. Буквально за какой-то час новость облетела весь город. Люди заполнили все церкви и храмы, даже подступы к ним и улицы. Все молились, плакали. Ждали митрополита. С появлением его святейшества начались службы. Впрочем, назавтра, все уже присягали на верность новому императору – Александру Николаевичу.

Сказать, что смерть Государя печальнейшим образом отразилась на губернском чиновнике, означало бы не сказать ничего. Прошло несколько дней, прежде чем Салтыков мог твердо стоять на ногах и сравнительно трезво мыслить. Засим он был вызван в кабинет к губернатору.

– Все, Михал Евграфыч? Залили горюшко? Теперь можно с вами о делах разговаривать?

– Извольте, – кивал Салтыков, прикладывая ко лбу влажный платок.

– Будь на вашем месте другой человек, я бы давно уже всыпал ему по первое число.

– Так всыпьте.

– Не могу, …в связи с вашим особым положением.

– Вот повезло… Как утопленнику.

Чиновник помахал платочком, чтобы тот охладился, и снова приложил.

– Вообще-то, я не напрашивался. Могу поменяться с кем угодно.

– Храбритесь?! – восклицал Семенов, – Ну-ну…

– Я вас слушаю, Николай Николаевич.

– Так слушайте, – губернатор нахмурил брови, – Секретное предписание Его высокопревосходительства господина министра Бибикова по соответствующим инстанциям.

Губернатор нацепил очки и начал зачитывать:

– В связи со смертью Государя Николая Павловича, бла- бла-бла, предстоящими переменами на высоких должностях и, возможной амнистией, все сомнительные, а тем паче – незаконченные дела, подлежат объективному пересмотру: политические, уголовные, по гражданскому ведомству… По результатам проверок: незаконченные отправляются на доследование; не имеющие состава преступления, равно как и признанные в их малой значимости – закрываются окончательно…

Губернатор оторвался от бумаги удостовериться, что чиновник выслушал его с должным вниманием.

– Вы догадываетесь, что сие означает, господин надворный советник?

Салтыков отмахнулся платком от взявшейся из ниоткуда мухи.

– Наследнику нужно принять бразды правления?

– Это означает, что нам, в ближайшие пару месяцев, предстоит работать не покладая рук с утроенным, нет – удесятеренным усердием. Я понятно выражаюсь?

– Понятно, Ваше превосходительство. Затребовать из архива тома по делу раскольников?

Семенов снял очки, намереваясь положить их на стол, на лист бумаги с круглым отпечатком то ли от чашки, то ли рюмочки. Его самого знобило, а пальцы, сжимавшие дужки очков, потрясывало. Любопытная муха, тем временем, обследовала хоботком сей грязный кружок, останавливаясь ежесекундно и деловито потирая лапками. Семенов, выжидая когда та улетит, отвечал рассеяно:

– Всенепременно и обязательно…

– С которого из них начать? Вернее, продолжить.

– С кого-нибудь, …на свое усмотрение. Пора с ними завязывать.

За окном ярко светило солнце, где-то на деревьях стрекотали воробушки. Весна вступала в свои права неудержимо и весьма уверенно.

Эх, знали бы вы, Николай Николаевич, как вы мне надоели. И жизнь эта, дурацкая, надоела. Лучше бы умереть, – думал про себя Салтыков, – А лучше закрыться на квартире, и продолжать пить на пару с Григорием, ведь надежды на всемилостивейшее прощение умерли вместе с Государем Императором.

Губернатор Семенов сидел в кресле и разглядывал обнаглевшее насекомое. Наконец, собравшись с мыслями, вымолвил:

– Чего молчите, надворный советник?

– Один момент, – устало выдохнул Салтыков, – Помните, как мои блестящие изыскания прервали в самом разгаре? Я только начал нащупывать ниточки, Ваше превосходительство, как тот же господин министр потребовал завернуть расследование.

– Вы хотите сказать, что до сих пор ничего толком не выяснили? – Николай Николаевич щелкнул дрожащим пальцем по двукрылому, пытаясь прогнать его.

– Вы читали мои рапорты. Следы ведут в южные губернии. К Войску Донскому, например.

Семенов покачал головой.

– Вам туда нельзя, даже не думайте. Каждая ваша поездочка мне новых морщин стоит. Так и жди неприятностей.

– Могу и не ездить, Ваше превосходительство.

– Экий вы скорый. Такую кашу заварили, что теперь не отвертишься.

– Не я, а Фон-Дрейер…

– Не спорьте со мною! – губернатор стукнул ладонью совсем рядом с Musca domestica5, и тут же поморщился от боли, причиненной резким движением.

Та чуть взлетела, но опять приземлилась, продолжая свое путешествие среди бумаг и чернильниц Его превосходительства.

– Вы меня слышали: Дмитрий Гаврилович, в свете последних событий, требует окончательных результатов. И вы знаете, как он ненавидит раскольников. Повторяю: давайте с ними заканчивать!

– Сначала свернуть расследование, потом развернуть. Вас не поймешь, – проворчал Салтыков.

– Что вы сказали? – переспросил Николай Николаевич, наблюдая за мухою.

– Ладно, говорю. В Казань поеду, там один лжеепископ живет. Потом в Нижний, – произнес чиновник, будто бы делая одолжение, – В последнем промышляет некто Колчин. Часто на Дон ездит. Найду у него фальшивые ассигнации – значит он курьер. Придется арестовывать.

Семенов хотел поймать глупую муху в кулак, но та опять увернулась.

– Надеюсь, на этом все?

– Ежели не всплывут новые обстоятельства…

– А вы постарайтесь! – не выдержал Семенов, – Вы мне здесь нужны. Без вас как без рук. На вас столько обязанностей по градоустройству, а вы по губерниям разъезжаете.

– Я же сказал: могу не ездить.

– Надворный советник, вы опять за старое! – губернатор, потеряв терпение, резко поднялся из-за стола, – Вы не один в этом деле завязаны! Я поручился за вас Его высокопревосходительству.

Муха на столе губернатора замерла, словно принюхиваясь.

– Получу для вас разрешение из Петербурга, сразу же и поедите. И кончим на этом. Я вас боле не задерживаю.

Губернатор взял в руки папку с бумагами и хлопнул ею об стол. Муха, скорее всего, погибла.

Ни один мускул не дрогнул на лице Салтыкова. Он развернулся, и пошел прочь. В спину ему Николай Николаевич проговорил:

– Потеплело, видать. Ишь, расползались.

Когда за чиновником закрылась дверь, губернатор облегченно выдохнул и наклонился к ящику письменного стола, где была припрятана спасительная бутылочка. Он, как и всякий русский человек, трагически переживал по поводу смерти Николая Павловича – четвертый день как.

Санкт-Петербург. Кабинет управляющего III Отделением Дубельта

– Ну, что, ищите Аверкиева?

– Ищем, Ваше превосходительство. Я всех агентов задействовал. Пока никаких результатов.

– Что ж вы так, в родном-то городе, – Леонтий Васильевич отложил перышко, – Мельхиседек, вон, за две тыщи верст от нас спрятался, а вы уже знали где он. Почему с розыском простого коллежского асессора такие затруднения испытываете?

– Побежал бы в леса – я бы тоже знал, – Сагтынский нахмурился.

– Не мне вас учить, Адам Александрович. В Петербурге злачных мест мало? На худой конец, нагрузите полицию. Учините по месту жительства обыски. Или же для этого особые методы требуются?

– По линии соседнего министерства уже проводятся мероприятия. Я каждый день получаю от них сведения. У них пока тоже – ничего. Видать, хорошо спрятался.

– А он точно в Петербурге скрывается? Вы ничего не путаете?

– Точно, Ваше превосходительство. У него тут дама сердца на Гороховой. Сердцеедка, доложу я вам, каких свет не видывал. Так что ждем. В ближайшее время, думаю, появится.

– Не знаю, не знаю. Женщина, вариант сомнительный. Она и предупредить может.

Дубельт с тоскою взирал на помощника, будто бы ждал от него более серьезного предложения. И тайный советник ответил ему весьма оригинальным способом.

– Вы, Леонтий Васильевич, Мельхиседека вспомнили… Что ежели и его, на всякий случай, задействовать? Он не то что Аверкиева, он и побольше рыбу лавливал. Вспомните?

– Мельхиседека? По-моему, я настоятельно рекомендовал от него избавиться.

– Не успел пока, Ваше превосходительство. Он сейчас в Пермском тюремном замке сидит под надежной охраною. Посулим амнистию, предложим обратно часть награбленного, ежели найдет нам Аверкиева. Взыграем на низменных чувствах, так сказать. А он, бастард, без чести и совести. Согласится, я думаю.

Дубельт покачал головой.

– А где гарантии, что ежели он найдет Аверкиева, то не передумает? Ему выгодней все золото себе забрать, а чиновника и убить можно.

– Его наш человек проконтролирует.

– Еще агент?

– Да, Ваше превосходительство. Из криминальной среды, занимает определенное положение. Завербовали мы его, хотя ни разу не использовали. Вот и проверим.

– А не проще ли вашему агенту напрямую поручить поиск Аверкиева? Зачем огород городить?

Сагтынский, не теряя терпения, повторил тем же спокойным голосом:

– Я же говорю, Ваше превосходительство, агент еще не проверенный. К тому же, если мерзавцы будут действовать сообща, нам же легче за ними следить.

– Ладно, – устало вздохнул Дубельт, – Будь по-вашему. Только дайте мне результат.

***

Разобравшись с анализами и закончив осмотр, доктор Ионин явственно заскучал. Все симптомы говорили о том, что Софья Карловна беременна. А еще внезапные недомогания, перемены в настроении, желание откушать чего-нибудь этакого. В общем – полный набор.

Нет, Николай Васильевич был не против очередного ребеночка. Дети, это хорошо. Но когда произошло зачатие? Весь прошлый месяц он был завален работою, появлялся дома редко, отношения с супругой – хуже не куда. Помнится, даже ругались с ней. Опять же, по поводу занятости. Ну, спали несколько раз вместе, и что?

В самом деле, своего первенца, Колю, супруги родили с большим затруднением после многолетней череды неудач. Весь процесс вынашивания плода сопровождался нервными срывами Софьи и обвинениями в адрес Ионина.

– Поздравляю тебя, Софья Карловна. Ты беременна.

– Сколько? – строго спросила женщина.

– Четыре недели, приблизительно.

Софья запрокинула голову.

– О, Господи!

– Что-то не так, душенька? Ты, кажется, удивлена не меньше моего.

– Нисколечки!

– Отчего такая реакция?

– Не каждый день у нас с тобою что-то получается, – Софья со значением посмотрела на мужа, – Сам-то, вон, побледнел как полотно.

Ионин промолчал. Ему не чего было ответить. Вместо этого он еще сильнее нахмурился.

– Чего молчишь?

– Так, думаю.

– Чего ты там думаешь! – Софья встала с кушетки и начала одеваться.

– Где денег взять. Прибавление ожидается.

– А негде! – заключила супруга, – С частной практикой плохо. Ты всех пациентов растерял со своими опытами. Теперь одна дорога – на паперти попрошайничать. Но не волнуйся, я тебя от этого огражу. Сама встану с протянутой рукою: пода-айте, Христа ради, люди добрые! Я беременная жена губернского лекаря Ионина. Нам кушать нечего.

– Перестань поясничать! – оборвал доктор, – Что-нибудь придумаю.

– Думай, kopfgarten6, – острые скулы Софьи Карловны, кажется, сделались еще более острыми.

– Я закончил свои опыты с новой вакциною. Теперь жду подтверждения.

– Тебе за нее заплатят?

– Ежели все удачно сложится.

– И сколько нам ждать? Год, два?

– Не знаю, душенька. Но думаю, все получится.

– Понятно, – хлопнув дверью кабинета, Софья Карловна выбежала прочь.

Она стремглав неслась по улице. Не оглядываясь по сторонам, не обращая внимания на удивленные взоры прохожих. Несколько знакомых дам, попавшихся ей навстречу, даже не успели поздороваться – так она быстро бежала. Бежала, пряча заплаканное лицо и душившие слезы. То были слезы отчаяния. Она решительно не предполагала, что так закончится.

– Подлец! Негодяй! – всхлипывала Софья Карловна на ходу.

И слова эти относились отнюдь не к собственному мужу. Был еще человек, которого она только что возненавидела.

Санкт-Петербург. кабинет Министра внутренних дел Бибикова

Дмитрий Гаврилович Бибиков, мягко выражаясь, недолюбливал Дубельта. Хотя по роду деятельности им приходилось общаться, их отношения носили сугубо официальный характер и никогда не переходили в дружеские. И разница в возрасте не имела решающего значения. Старый солдат, участник Бородина, по праву считал Дубельта молодым интриганом и не упускал случая от души насладиться промахами или досадными упущениями, что время от времени возникали в соперничающем департаменте. А еще, между ними существовало своеобразное соревнование: кто кого опередит или окажется прозорливее.

Впрочем, кое-что общее у этих господ, все-таки, было. Как высокопоставленное лицо, обремененное государственными интересами, министр внутренних дел так же был вынужден добиваться желаемых результатов всеми доступными способами. Человек военный, привыкший жертвовать, Дмитрий Гаврилович мог запросто кинуть на алтарь победы пару-тройку невинных душ, прекрасно осознавая, что все это воздастся ему сторицей и окупится, что все это он делает ради общего блага, ради Государя, ради Отечества.

Вот и нынешняя компания по борьбе с раскольниками происходила не просто так, из личной неприязни или прихоти, а по установке, спущенной свыше. И ее результатами должны стать полная дескредитация старообрядцев в глазах общественности и окончательная зачистка их тайных мест обитания. Отчасти это было продиктовано неудачами двухлетней давности, когда не удалось в полной мере исполнить известного указа Императора. Теперь же планировалось высвобождение оставшихся раскольничьих скитов и монастырей для замены их православными или, на худой конец, единоверческими. Все делалось для того, чтобы новый Государь продолжил дело своего батюшки без лишних проволочек.

С политической точки зрения старообрядческие общины, с накопленными капиталами, с их высоким авторитетом и отличной взаимовыручкой, представляли собой существенную силу, могущую оказать (и уже довольно успешно оказывающую) заметное влияние. И не только по части политики, но и в хозяйственной и производственной сферах. Старообрядцы хоть и помогали в войне с Турцией, но неохотно и недостаточно. А что ежели бы они вознамерились покачнуть весы в другую сторону? Разве недостаточно было примера с Пугачевым или Разиным? Ужели лучше было бы ждать очередной бунт? Другими словами, в борьбе с внешним врагом нужен был враг внутренний, который тут же отыскался, потому что никуда и не уходил. Враг, которого можно было бы с легкостью обвинить в своих неудачах, борьба с которым давала определенные политические дивиденды отдельным высокопоставленным личностям.

Без всякого сомнения, Бибиков знал об истинных причинах нынешних мероприятий, но они мало интересовали его. В политику Дмитрий Гаврилович не лез из принципа, предпочитая оставаться солдатом. А солдату что прикажут, то он и делает.

– Михал Иваныч, голубчик! – воскликнул министр, поднимая в приветствии руку, – Знаю, что вы сильно заняты, да не по вашей части вопрос, но тут дело серьезное. Поэтому я попросил вас зайти, посоветоваться.

– Слушаю, ваше высокопревосходительство, – товарищ министра присел на краешек стула.

– Касается Салтыкова, вашего знакомого.

– Которого из них? – иронично усмехнулся Лекс, – Салтыковы – фамилия знатная. Из правительства?

Дмитрий Гаврилович так же иронично фыркнул:

– Чиновника Салтыкова, ссыльного.

– Ах, этого! Опять? Но он не из тех.

– Знаю-знаю, любезный Михал Иванович. Маленький человечек, чиновник седьмого класса из канцелярии Вятского губернатора. Просто я вспомнил, как вы всегда за него беспокоитесь.

– Движимый принципами человеколюбия, исключительно. Но что теперь?

– Как вы знаете, он раскольниками занимается. Вятский губернатор испрашивает разрешения для поездки его в Казань и Нижний Новгород по делам следствия.

Михаил Иванович кивнул.

– Так.

– А дела раскольников с политикой связаны и деликатности требуют.

– Согласен, Ваше высокопревосходительство.

– Чиновник Салтыков, как я успел убедиться, и в самом деле, строптив и резок в своих действиях. Да он и сам – политический.

Товарищ министра вздохнул, выражая свое нетерпение. Бибиков, уловив интонацию, заканчивал с предисловием.

– Надо бы ему на помощь человека опытного. Как вы считаете?

– Согласен, Ваше высокопревосходительство.

– Да что вы все заладили, мы с вами на равных разговариваем. Оставим чины и звания.

Министр посмотрел тайному советнику в глаза.

– Есть у меня один человек, чиновник особых поручений из общего департамента. Сейчас он как раз в Казани, собирает кой-какие сведения. Проблема вот в чем. Я его лишь третий год знаю, да и знакомство наше началось не лучшим образом… Дмитрий Гаврилович прочистил горло многозначительным покашливанием.

– …Поэтому хочу спросить вас по-товарищески. Так ли надежен он?

– Кто таков? – спросил товарищ министра.

– Мельников.

Лекс усмехнулся, услыхав фамилию.

– Что ж, репутация у него заслуженная. С самого начала своей десятилетней службы в департаменте со старообрядцами борется. Орден имеет. Так что можете ему доверять… Хотя, ежели сомневаетесь – возьмите другого. То же касается и упомянутого выше чиновника. Зачем вы повторно отправляете Салтыкова на задание, когда он и в первый раз не справился? По молодости лет, по складу характера, по неопытности – не важно. Отправьте другого, более опытного.

– Довериться я могу только вам, Михаил Иванович. И скажу вам по секрету, хотя вы, наверное, сами знаете: у нас не всегда есть выбор, и приходится работать с тем, что имеется в наличии. Ну, нету у меня других, понимаете!

Бибиков осекся, будто высказал лишнее. Лекс, покачав головою, произнес:

– В таком случае, вам решать. А насчет господина Мельникова есть один пунктик.

– Какой же?

– Мягко выражаясь, может принимать неожиданные решения.

Бибиков заулыбался:

– Значит, сработаются?

– Ежели принять во внимание схожесть характеров…

***

Никто из присутствующих не решался нарушить молчание. Николай Васильевич монотонно помешивал чай; Софья Карловна, сложив на груди руки, смотрела в затемненное окно; Салтыков, насупившись, разглядывал свой новенький, только что из салона дагерротип.

– Что, так и будем молчать? – не выдержала Софья.

– Хорошо получился, – невпопад произнес Михаил, кивая на карточку, – Хотел подарить перед отъездом в командировку, уже и надпись сделал: «Моим добрым друзьям Иониным на долгую память».

– Теперь ты не только друг, – хмыкнул Ионин.

Софья Карловна демонстративно и шумно вздохнула.

– Твой подарок как нельзя кстати!

– Это сарказм?

– Как ты думаешь?

– Хватит! – Николай Васильевич решительно отодвинул недопитую чашку.

– Ввиду сложившихся обстоятельств, предлагаю забыть эту гнусную историю, и продолжать жить своею жизнею, ничем не напоминая друг другу о случившемся. Мы все виноваты. Я – виноват в том, что мало уделял времени супруге и домашним обязанностям. Софья – виновата в том, что родилась женщиной. Михаил, – Ионин исподлобья взглянул на зардевшегося Салтыкова, – в том, что воспользовался ситуацией.

– Вот еще! – воскликнула Софья, – Лично я не собираюсь прощать такое чудовищное унижение. Вы оба бросили меня и оставили в одиночестве. Один – уже давно это сделал; другой – вот-вот собирается. И я уверена, он это сделает, …лицемер.

– Потише, дорогая. Тебе нельзя волноваться.

– Кто бы говорил!

– Ну, правда, Софи, – вступился Салтыков, – Тебе нельзя нервничать. Ежели благополучно разрешишься от бремени, я обещаю помогать тебе всеми силами. И, клянусь, об этой нашей маленькой тайне никто никогда не узнает. Провалиться мне на месте.

– Тебе легко говорить. Сегодня ты здесь, а завтра нет.

– Что ты имеешь ввиду?

– Когда-нибудь ссылка закончится, и ты уедешь отсюда навсегда. Еще и смеяться будешь, какие мы тут все дураки набитые.

– Я не уверен в этом.

– А я уверена. Все уезжают. Кто ж по доброй воле здесь останется, в этой скучной провинции. У нас ни музеев, ни театров…

– Женюсь и останусь, вот увидите.

– Час от часу не легче! – всплеснула руками Софья Карловна, – Женишься на этой невинной девочке Лизе, что ждет своего совершеннолетия во Владимире?! Привезешь ее сюда, в Вятку. Мы будем встречаться семьями. И как мы будем смотреть друг другу в глаза при этом! И где гарантии, что кого-нибудь из нас опять не наделает глупостей?

– И что ты мне предлагаешь?

Николай Васильевич качал головою, слушая как разговор, призванный расставить все точки над i превращается в обычную ругань. Преодолевая собственные обиды, он постепенно приходил к мысли, что Софья Карловна, несмотря ни на что, умная женщина, и она правильно делает, выступая против его предложения жить как ничего не случилось. На Михаила Николай Васильевич почти не сердился, излив всю злость накануне (на лице надворного советника красовались два бледно-желтых пятна, происхождение которых было совершенно очевидно). В конце-концов, и в этом его Софья была права: Салтыков, и вправду, когда-нибудь уедет в свой Петербург, и все забудется.

– Так вот что я скажу тебе, Миша, – подытожила Софья, – Я не желаю больше видеть тебя в своем доме. Слышишь меня? Никогда! Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Но позволь…

– Не позволю, – отрезала Софья Карловна, – И оставь себе свою мерзкую карточку.