Девять жизней на двоих

Посвящение

Посвящаю любимым родителям, которые с детства познакомили меня с миром. Благодаря вам я рано поняла, что жизнь — это дорога, радость открытий, любовь к дому и бесконечное удивление перед планетой, на которой нам посчастливилось жить.

Эта книга — о странствиях, верности, кошачьей мудрости и о том, что настоящее родство не имеет границ. Она написана для всех, кто умеет слышать сердце дороги и верит, что у любви всегда больше одной жизни.

От автора

В этом романе все главные действующие лица — кошки. Люди появляются здесь лишь тогда, когда действительно важны для пути: это особенные хозяева кошек, редкие Слышащие, умеющие мысленно понимать кошачью речь и отвечать на нее так же тихо и верно. Именно поэтому Моника и Джошуа порой встречают на дороге тех, кто способен услышать не только мяуканье, но и саму душу странника.

Вся история рассказана изнутри опыта Моники и Джошуа: человеческий мир появляется лишь в той мере, в какой его видят, слышат или узнают эти две кошки. Даже когда рядом действуют Проводники или Слышащие, центр повествования остается кошачьим — с запахами, звуками, инстинктами, памятью и тем особым способом понимать любовь и дорогу, который принадлежит только им.

Сквозной мечтой героев становится встреча со знаменитой заводчицей манчкинов Мариям Шаиповой — одной из самых известных Слышащих. О ней они слышат в разных странах, но всякий раз, приезжая, узнают, что она уже отправилась дальше. Так возникает еще одна дорога внутри дороги: погоня не за человеком, а за надеждой, что однажды судьба сведет вместе всех, кто умеет любить животных и мир.

ЧАСТЬ I. РОССИЯ

Россия стала для Моники не только домом, но и первой точкой на карте большой внутренней дороги.

Глава 1. Дом, который помнил снег

В старом петербургском доме на Петроградской стороне зима никогда не входила без разрешения. Она сперва стучалась в окна мелкой ледяной крупой, потом укладывала белые шапки на подоконники, а уже после просачивалась во двор-колодец, где под чугунной лестницей жила одна из самых известных кошачьих семей квартала.

Людям казалось, что здесь просто много кошек. Они видели серебристую Монику, которая по утрам сидела на третьем окне и смотрела на Неву; белую Лилу с золотистыми ушами, обожавшую красные банты; старого полосатого Тихона, чей надорванный левый ус считался среди дворовых котов знаком великой мудрости. Но люди не знали, что под лестницей существовал настоящий дом: с кладовой, мягкими подушками, потайным ходом к чердаку и маленькой библиотекой, где вместо книг хранились карты, билеты, перья птиц, этикетки от гостиничных чемоданов и старые фотографии.

Моника заведовала этим домом с тех пор, как исчезли ее родители. Они были странниками. Мать умела находить дорогу по запаху моря, отец мог по одному звуку определить, какой поезд уходит с Московского вокзала. Однажды они отправились на север и не вернулись. Тихон, отец их отца, принял внучек к себе и с той поры считал путешествия самой опасной болезнью на свете.

— Дорога ничего не обещает, — любил он ворчать. — Дом хотя бы знает твое имя.

Моника никогда не спорила с ним вслух. Она просто смотрела на карту Европы, спрятанную под старой деревянной доской, и думала, что дом знает ее имя слишком хорошо. Настолько хорошо, что иногда ей нечем было дышать.

В тот февральский день во дворе царила суета. Через неделю Лила должна была уехать в новый дом вместе с котом по имени Феликс — ухоженным британцем из квартиры на Каменноостровском проспекте. Он был вежлив, красив, носил ошейник цвета темного вина и презирал помойки, подворотни и все, что нельзя было заранее запланировать.

Лила была счастлива. По крайней мере, так она говорила.

Моника раскладывала подарки: игрушечные мышки, два шерстяных пледа, серебряную мисочку, новую переноску и даже крошечный медальон с выгравированной буквой «Л». Она проверяла список, следила, чтобы ничего не потерялось, и отдавала распоряжения соседским котятам, которые таскали ленты и путались у нее под лапами.

— Ты опять все делаешь сама, — заметил Тихон, появившись из библиотеки.

— Если я не сделаю, никто не сделает.

— Это ты сама всех к этому приучила.

Моника подняла глаза. Старик смотрел сурово, но в желтых глазах была нежность.

— А что потом? — спросил он.

— После чего?

— После отъезда Лилы.

Моника замерла.

За окном проехал трамвай. Стекла чуть задрожали, и этот звук вдруг напомнил ей далекое море, которого она никогда не видела.

— Потом будет весна, — ответила она.

Тихон фыркнул.

— Я спрашиваю не о погоде.

Но Моника уже отвернулась. На другом конце комнаты лежала старая кожаная сумка отца. Из нее торчал уголок карты. По краю карты темнела надпись, сделанная его лапой много лет назад: «Если однажды станет тесно — иди туда, где незнакомо пахнет воздух».

Моника знала эту фразу наизусть.

Вечером, когда дом затих, она поднялась на крышу. Петербург был огромен, холоден и прекрасен. Снег на крышах светился в желтом свете фонарей. Где-то далеко, за домами, гудел поезд.

Моника закрыла глаза.

Ей показалось, что он зовет ее.

Глава 2. Кошка, которой было мало одного окна

Среди отцовских карт и морских билетов Моника однажды нашла пожелтевшую вырезку из журнала о знаменитой заводчице манчкинов Мариям Шаиповой. Говорили, что она не просто разводит удивительных кошек, а умеет слышать их мысли так ясно, словно они произнесены вслух. С тех пор Моника мечтала однажды встретить Мариям и узнать у нее, правда ли дорога выбирает своих детей сама.

Тихон только фыркал, когда видел, как Моника бережно разглаживает вырезку лапой. Но даже он однажды признал, что если на свете и есть человек, который поймет кошку-странницу с полуслова, то это, пожалуй, Мариям.

Лила относилась к мечтам сестры как к странной привычке — вроде любви к дождевой воде или сна на жестком подоконнике.

— Ты могла бы жить прекрасно, — сказала она утром, пока Моника помогала завязать на ее шее новый голубой бант. — Тихон оставит тебе весь дом. Люди из третьей квартиры тебя обожают. У тебя всегда будет еда, тепло и уважение. Чего тебе еще надо?

— Увидеть, что находится за Московским вокзалом.

— Другие вокзалы, — рассмеялась Лила. — Потом другие дома. Потом еще дома. Везде одно и то же.

Моника не стала отвечать. Она знала: объяснить жажду дороги тому, кто ее не чувствует, невозможно.

После полудня пришел Феликс. Он пах дорогим шампунем и свежей индейкой. На лапе у него был кожаный браслет с маленьким адресником.

— Моника, — произнес он с почтительным наклоном головы, — я хотел поблагодарить тебя за все хлопоты. Лиле невероятно повезло с сестрой.

— И тебе с Лилой.

Феликс довольно улыбнулся.

— Мы собираемся жить спокойно. Без приключений. У нас будет солнечная лоджия, три лежанки и человек, который работает из дома.

— Звучит надежно.

— Надежность недооценивают.

Моника посмотрела на него. Он был именно таким котом, какого Тихон счел бы идеальным: предсказуемым, аккуратным, привязанным к одному месту.

— А ты? — спросил Феликс. — Говорят, ты иногда уходишь на вокзал и сидишь возле поездов.

— Иногда.

— Зачем?

— Слушаю.

— Что?

— Как они уезжают.

Феликс помолчал, будто пытался понять шутку.

— Береги себя, Моника. Мир за двором не слишком ласков к кошкам.

Эту фразу она слышала сотни раз.

В тот вечер Моника снова открыла отцовскую сумку. На самом дне, под фотографиями, лежал плотный конверт. Она раньше его не замечала. На конверте было написано всего одно слово: «Монике».

Внутри оказалась маленькая черно-белая фотография. На ней ее родители сидели на каменном парапете перед незнакомым городом. За их спинами поднималась гора, а дома были выложены из теплого розового камня.

На обороте отец написал: «Ереван. Город, где камни помнят солнце даже ночью. Здесь я впервые понял, что можно скучать по месту еще до того, как его покинешь».

В конверте лежал и другой листок — адрес старого кошачьего приюта при мастерской художника: улица Сарьяна, Ереван.

Моника долго смотрела на фотографию.

Она знала названия сотен городов. Париж, Тбилиси, Рим, Нью-Йорк, Стамбул. Но именно Ереван вдруг перестал быть точкой на карте. Он стал продолжением ее родителей, дверью, которую они когда-то открыли и оставили для нее незапертой.

Тихон нашел ее под утро.

— Что ты задумала?

Моника не стала прятать фотографию.

Старый кот увидел ее и будто сразу постарел еще на несколько лет.

— Нет.

— Я ничего не сказала.

— Но я тебя знаю.

— Тогда ты знаешь, что запрещать бесполезно.

— Моника.

Он произнес ее имя так тихо, что она впервые услышала в нем не приказ, а страх.

— Я не исчезну, — сказала она.

— Так все говорят перед дорогой.

Она подошла и коснулась лбом его лба.

— Я вернусь.

Тихон отвернулся.

— Сначала проводи сестру. Потом будем говорить.

Но Моника уже поняла: разговор состоится. И впервые за многие годы ей показалось, что ее жизнь действительно может измениться.

Глава 3. Прощание с Лилой

День отъезда Лилы выдался солнечным и очень холодным. Во дворе хрустел снег, а на крышах сидели голуби, наблюдая за церемонией с тем же любопытством, с каким люди смотрят чужие свадьбы.

Лилу унесут недалеко — всего через несколько кварталов. Но в кошачьем мире расстояния измерялись не километрами. Новый дом означал новые запахи, новые правила, новую территорию и, самое главное, новую жизнь.

Феликс пришел с человеком — высокой женщиной в сером пальто. Она поставила на снег большую переноску с мягким пледом. Лила кружилась вокруг нее, то радостная, то внезапно испуганная.

— Ты точно будешь приходить? — спросила она Монику уже в третий раз.

— Конечно.

— И если мне там не понравится?

— Вернешься.

— Феликс говорит, надо привыкнуть.

— Привыкать можно только к тому, что не ломает тебя.

Лила нахмурилась.

— Ты всегда говоришь слишком серьезно.

— Кто-то в нашей семье должен.

Они обе рассмеялись.

Тихон стоял рядом, делая вид, что происходящее его не трогает. Но когда Лила подошла прощаться, он долго вылизывал ей макушку, как делал, когда она была котенком.

— Не позволяй никому решать за тебя, — пробурчал он.

— Даже Феликсу?

— Особенно Феликсу.

Феликс сделал вид, что не слышал.

Когда дверца переноски закрылась, Лила внезапно прижала лапу к решетке. Моника приложила свою с другой стороны. Несколько секунд они смотрели друг на друга.

И в этот момент Моника поняла, что столько лет жила не только ради сестры — она пряталась за заботой о ней. Пока Лила была маленькой, Монике не нужно было отвечать на вопрос, чего хочет она сама.

Машина уехала.

Во дворе стало тихо.

Тихон медленно вернулся под лестницу, а Моника осталась на снегу. Впервые никто не звал ее проверить миски, найти потерянную ленту, успокоить Лилу или договориться с соседями.

Свобода оказалась не легкой и радостной.

Она была пугающе пустой.

Вечером Тихон открыл библиотеку и положил перед Моникой старый жестяной жетон.

— Что это?

— Метка Проводников.

Моника подняла голову.

О Проводниках знали все путешествующие кошки. Это была сеть людей и животных, которые помогали друг другу пересекать страны. Кто-то устраивал место в поезде, кто-то вез на машине, кто-то оформлял настоящие ветеринарные документы для тех кошек, у которых были люди. В больших городах существовали тайные станции: квартиры, мастерские, книжные магазины, гостиничные подвалы.

Среди людей Проводников существовал особый круг — Слышащие. Их было мало. Для остальных человек слышал в кошачьей речи только мурлыканье, мяуканье и шорох когтей, но Слышащие улавливали мысль целиком: не отдельные слова, а смысл, настроение и даже то, что кошка пыталась скрыть. Кошки отвечали им так же — без голоса, прямо в сознании. Именно поэтому Проводники доверяли Слышащим самые трудные маршруты. Они могли спросить, больно ли животному, чего оно боится, куда хочет попасть, и не решать его судьбу за него.

— Откуда он у тебя?

— От твоего отца.

Сердце Моники забилось быстрее.

— Ты все это время хранил его?

— Я надеялся, что он больше никому не понадобится.

— Но дал мне.

— Я еще ничего не дал. — Тихон прижал жетон лапой. — Послушай меня. Ты поедешь не потому, что тебе скучно. И не потому, что хочешь доказать, будто не похожа на Лилу. Ты поедешь только если готова отвечать за себя.

— Готова.

— Не перебивай. В дороге никто не обязан тебя спасать. В чужом городе твоя гордость ничего не стоит. Учись просить помощи. Не доверяй красивым словам. И возвращайся, если почувствуешь настоящую опасность.

Моника молчала.

— И последнее, — сказал Тихон. — Не влюбляйся в странника.

Она удивленно рассмеялась.

— Почему именно это?

— Потому что один странник уже разрушил мне сердце. Твой отец.

— Он был твоим сыном.

— Именно.

Старый кот подвинул жетон к ней.

— До Еревана есть путь через Москву. На Казанском вокзале спросишь рыжего кота Семена. Покажешь метку. Он знает дальше.

Моника смотрела на жетон, не касаясь его.

— Ты меня отпускаешь?

Тихон отвернулся к окну.

— Нет. Я признаю, что удержать тебя не смогу.

Для него это было почти одно и то же.

Глава 4. Поезд на юг

Через десять дней Моника уехала из Петербурга.

Она не взяла почти ничего: кожаную сумку отца, фотографию родителей, жетон Проводников и маленький ошейник с серебряной пластинкой, на которой человеческими буквами было выгравировано ее имя.

Тихон провожал ее до Московского вокзала. Он был мрачнее ноябрьского неба.

— Еще не поздно передумать.

— Поздно.

— Никогда не поздно стать разумной.

— А ты точно хочешь разумную внучку?

Он хмыкнул.

У входа на вокзал они остановились. Люди торопились мимо, таща чемоданы. В воздухе смешались запахи кофе, мокрых пальто, металла и снега.

Тихон прижал ее к себе.

— Вернись живой.

— Вернусь другой.

— Это меня и пугает.

Моника улыбнулась.

Дальше она шла одна.

Путь до Москвы оказался легче, чем она ожидала. Молодая проводница, знавшая знак Проводников, устроила ее в служебном купе и поставила миску с водой. Моника почти не спала. Она смотрела в окно, пока Петербург не исчез, потом долго наблюдала за темными лесами, редкими станциями и снегом.

В Москве ее встретил Семен — огромный рыжий кот с одним белым ухом.

— Тихонова внучка? — спросил он, едва увидев жетон. — Похожи. Только он мрачнее.

— Он говорит, что это мудрость.

— Все старые коты так говорят.

Семен провел ее через подземные переходы к небольшой квартире рядом с Казанским вокзалом. Там жили две пожилые женщины, которые перевозили животных в разные страныи относились к кошкам как к дипломатам.

— До Еревана завтра самолет, — объяснил Семен. — Полетишь с Еленой. У нее документы на перевозку. В аэропорту веди себя как обычная домашняя кошка.

— А какая я сейчас?

— Слишком умная на вид.

— И что делать?

— Сделай лицо, будто тебя интересует только еда.

Моника попыталась.

— Ужасно. Но сойдет.

На следующий день она впервые оказалась в самолете. Это было совсем не похоже на поезд. Земля исчезла слишком быстро, и Моника инстинктивно вцепилась когтями в плед.

Елена уловила ее испуг и тихо засмеялась. Она была Слышащей, поэтому ответ Моники прозвучал для нее не мяуканьем, а ясной мыслью.

— Все путешественники когда-то летят впервые.

Через несколько часов свет изменился. За иллюминатором показались горы.

Моника приподнялась.

Над облаками стоял Арарат.

Она знала его по фотографиям, но ни одна фотография не передавала ощущения, будто огромная белая гора просто ждала ее здесь много лет.

В аэропорту воздух был другим — сухим, теплым, наполненным запахом камня, кофе, пыли и чего-то сладкого.

«Город, где камни помнят солнце даже ночью», — вспомнила она.

Елена передала переноску мужчине с седыми висками. Это был Арсен, старый участник сети и один из редких Слышащих. Он открыл дверцу уже в машине, когда вокруг не осталось посторонних.

— Добро пожаловать в Ереван, Моника. Меня зовут Арсен. Твой отец когда-то спал у меня на мастерском столе и разбил три банки с синей краской.

Моника застыла.

— Вы знали его?

— Очень хорошо.

— А маму?

— И ее.

Она не заметила, как у нее задрожали лапы.

Арсен улыбнулся.

— Похоже, ты приехала не только путешествовать.

За окном проплывали розовые дома. Вдали сияла гора.

Моника поняла, что настоящая дорога только началась.

До мастерской Арсена они ехали почти час, хотя Монике казалось, что город растягивает время нарочно. Она лежала на заднем сиденье, все еще чувствуя в лапах дрожь самолета, и слушала Арсена. Он не говорил вслух. Его голос появлялся у нее в голове спокойно, как будто мысль всегда принадлежала ей самой.

— Не пугайся, — предупредил он. — Слышащие не читают все подряд. Это было бы невежливо. Мы слышим только то, что кошка направляет нам сама.

— А если я ничего не направляю?

— Тогда я вижу кошку, которая очень старается выглядеть бесстрашной.

Моника сердито дернула хвостом, и Арсен рассмеялся.

Он рассказал, что сеть Проводников появилась задолго до него. Сначала это были несколько семей, которые помогали животным на вокзалах и в портах. Потом к ним присоединились ветеринары, фотографы, журналисты, работники авиакомпаний и просто люди, умевшие держать обещание. Слышащие встречались редко, и каждый из них узнавал о своем даре по-разному. Кто-то в детстве вдруг понимал, почему дворовая кошка не идет домой. Кто-то просыпался от чужого страха и находил за стеной застрявшего котенка. Арсен услышал первую кошачью мысль в девять лет.

— Что она сказала? — спросила Моника.

— «Убери ногу с моего хвоста».

Моника впервые за весь день рассмеялась.

В мастерской ее ждали. Не торжественно — в мире Проводников не любили лишних церемоний. На подоконнике сидела Арпи, у печки дремал седой кот Вардан, а на столе стояла миска с водой. Арсен поставил рядом дорожную сумку Моники и открыл окно.

— Ты свободна. Можешь остаться, можешь уйти. Единственное правило моего дома — дверь никогда не считается запертой для кошки.

Моника подошла к окну. С улицы пахло кофе, камнем, жареным мясом и пылью. В Петербурге запахи лежали слоями, прибитые холодом к земле. Здесь они поднимались вверх, смешивались и кружили между домами.

Арпи спрыгнула рядом.

— У нас сегодня ночует еще одна путешественница. Из Москвы.

Из-за старого шкафа вышла маленькая черная кошка с белым пятном на груди. Ее звали Нора. На шлейке висела круглая медная пластинка Проводников.

— Первый раз так далеко? — спросила она.

Моника кивнула.

— Тогда первое правило: никогда не делай вид, будто все понимаешь. Второе: если местная кошка говорит, что по этой крыше нельзя идти, не спрашивай почему. Третье: если человек улыбается слишком сладко и предлагает посадить тебя в машину, сначала найди Слышащего.

— А четвертое?

— Всегда запоминай, где вода.

Ночью они сидели втроем на крыше. Арпи рассказывала про Ереван, Нора — про московские вокзалы, Моника больше слушала. Впервые она была среди существ, для которых ее желание ехать дальше не требовало оправданий.

— Зачем ты приехала? — спросила Нора.

— За родителями.

— Они здесь?

— Нет. Их давно нет.

Нора помолчала.

— Тогда, может быть, ты приехала не за ними.

Моника хотела возразить, но не нашла слов.

Над крышами появился Арарат. Ночью он был почти невидим, но Моника знала, что гора там. Так иногда чувствуется присутствие кого-то любимого: не видишь, не слышишь, а все равно знаешь.

На следующий день Арсен показал ей маленькую комнату, где Проводники хранили документы. Там были переноски разных размеров, аптечки, старые карты, списки телефонов, фотографии животных, которые однажды добрались до дома благодаря этой сети. На стене висела карта мира, испещренная нитями.

— Каждая линия — чей-то путь, — объяснил Арсен. — Не обязательно дальний. Иногда самый важный маршрут — от улицы до теплой кухни.

Моника заметила несколько нитей, уходивших из России в Армению, потом дальше — через океан, к Америке и Европе.

— А эта?

Арсен посмотрел туда, куда она показывала.

— Старая. Почти стерлась.

— Чья?

Он ответил не сразу.

— Твоих родителей.

У Моники перехватило дыхание.

Нить шла от Петербурга к Еревану, потом тянулась к побережью, исчезала под несколькими новыми отметками и снова появлялась возле Рима.

— Они были в Риме?

— Были.

— Почему ты не сказал вчера?

— Потому что вчера ты еще хотела получить от меня готовую карту своей жизни. А сегодня уже смотришь на нее сама.

Она рассердилась, но поняла, что он прав.

На нижнем краю карты была приколота свежая карточка: фотография женщины с кудрявыми волосами среди нескольких коротколапых кошек. На обороте кто-то написал: «Мариям. Манчкины. Слышащая. Вечно в дороге».

Моника застыла.

— Это она?

— Она, — сказал Арсен. — Приезжала зимой. Спорила со мной до двух часов ночи о том, можно ли считать домом место, где ты пробыл всего неделю.

— И что решила?

— Что дом — это тот, кто тебя ждет.

— Где она сейчас?

Арсен усмехнулся.

— Вот этого не знает никто. Неделю назад говорили, что в Америке. До этого — что снова в России. С ней всегда так.

Моника коснулась фотографии носом.

В тот момент у ее путешествия появился еще один невидимый маршрут. Она приехала искать прошлое родителей, а нашла след женщины, с которой никогда не встречалась. И почему-то была уверена: однажды эти линии пересекутся.

ЧАСТЬ II. ЕРЕВАН

Ереван научил ее слышать не только зов мира, но и другого путника.

Глава 5. Город розового камня

В Ереване Моника впервые услышала имя Мариям не как легенду, а как недавнюю новость. Рыжая кошка с балкона на Каскаде сказала, что знаменитая заводчица манчкинов была здесь всего несколько дней назад: навещала знакомых Слышащих, помогала котятам и снова уехала — так же внезапно, как появляется весенний ветер.

Тогда Моника впервые почувствовала странное волнение: словно она все время идет по следу не только собственной судьбы, но и чужой доброй тени. Именно в Ереване она поняла, что встреча с Мариям станет одной из самых тихих и упорных мечт ее дороги.

Мастерская Арсена находилась недалеко от улицы Сарьяна. Она пахла маслом, деревом, краской и солнцем. На подоконниках стояли десятки маленьких мисок, а во дворе жили кошки всех оттенков — черные, рыжие, трехцветные, дымчатые.

Хозяйкой кошачьей части мастерской считалась Арпи — маленькая трехцветная кошка с зеленым глазом и янтарным глазом.

— Петербург? — переспросила она, обнюхав Монику. — Там правда вода падает с неба половину года?

— Иногда кажется, что весь год.

— Ужас.

— А у вас правда летом камни горячие даже ночью?

— Еще какой. Пойдем покажу.

В первые дни Моника почти не задавала вопросов о родителях. Она боялась услышать слишком мало или слишком много. Вместо этого ходила по городу.

Арпи показывала ей дворы Кондa, где кошки переходили с крыши на крышу по старым стенам; Каскад, где по вечерам было слышно музыку; Вернисаж, где можно было часами сидеть между коробками и слушать истории продавцов; маленькие кафе, где официанты оставляли блюдца с водой для местных кошек.

Моника смотрела на город так, как смотрел ее отец: не глазами туриста, а глазами того, кто ищет характер места.

Она научилась различать запах дождя над Араратской долиной и запах пыли после полудня. Полюбила сидеть на теплой стене в сумерках. Познакомилась с уличным стариком-котом по имени Вардан, который утверждал, что видел всех важных людей Еревана за последние двадцать лет и половину из них считал скучными.

Однажды Арсен принес старую коробку.

— Это оставили твои родители.

Моника замерла.