Горящие свечи саксаула

Город погрузился в траур. Уже на подъезде к нему ощущалось тревожно-мрачное состояние, в котором в эти дни прибывала столица Оренбургской губернии. Обычно радостно и жизнеутверждающе звонящие колокола православных церквей и соборов, слышные на многие версты в округе, нынче издавали монотонные и гнетущие звуки. Всякого входящего или въезжающего в город встречали вывешенные на кордигардиях траурные ленты и стяги. Черными муаровыми бантами были украшены формы караульных…

В эти дни в город стекался народ. Со стороны Верхнеуральска медленно двигались конные колонны казачьих сотен, в тарантасах проносились купцы и чиновники, на скрипучих телегах, которые нередко застревали в апрельской грязи, ехали крестьяне и разночинцы. По сакмарской дороге к городу, обгоняя татарские брички, на своих рысаках скакали башкирцы. С юга, со стороны степи, к Водяным воротам подтягивались арбы, запряженные верблюдами. На них в окружении ковров и подушек восседали смотрящие на всех свысока бии и мурзы. Верхом на лошадях или осликах к Оренбургу подъезжали менее знатные киргизы.

Весь этот многоликий и разноязыкий поток пытались хоть как-то упорядочить служащие городского магистрата, военной канцелярии и Пограничной комиссии. Казаков они заворачивали в форштадт, купцов и разночинцев направляли в Голубиную слободку. Особо знатных визитеров пропускали через городские ворота. Город всех вместить не мог, особенно, если учесть, что почти каждый имел и свое транспортное средство. Поэтому среди прибывающих к Оренбургу нашлось немало тех, кому попросту не хватило места. И тогда на противоположном берегу Урала в роще они встали лагерем.

Такое столпотворение в Оренбурге обычно бывало только в дни проведения ярмарок. Но сейчас жители и гости бескрайней Оренбургской губернии стремились отдать последние почести военному губернатору, генералу и кавалеру, графу Павлу Петровичу Сухтелену.

Смерть губернатора наступила внезапно 20 марта 1833 года. В тот день с утра граф прочитал почту, провел два совещания, подписал срочные документы, планируя ближе к вечеру поездку в Неплюевское училище. Но сразу после обеда он прилег на диван, стоящий в его рабочем кабинете, и больше с него уже не встал. Зашедший в кабинет в четверть второго секретарь губернатора Подъясов обнаружил своего патрона бездыханным. Вызванные врачи, прибывшие в здание управления военного губернатора через 10 минут, констатировали смерть.

Новость о внезапной кончине графа Сухтелена облетела Оренбург молниеносно. И, как нередко бывает в подобных случаях, это трагическое событие стало обрастать слухами.

Толпившиеся на базарной площади торговки, кухарки и денщики передавали из уст в уста, что губернатора отравили. На улице Уральской учитель народного училища Шаповалов говорил со знанием дела секретарю провиантской комиссии Неверову:

– Уверяю Вас, граф решил прокатиться на необъезженном жеребце, присланном из Петербурга. И вот какой трагический финал: губернатор упал и убился.

– Ах, какое горе! Какое горе! – крестился Неверов – Царствие ему небесное. Хороший был человек.

А на Александровской площади горожане на полном серьезе обсуждали вообще экзотическую версию. По словам псаломщика церкви святых апостолов Петра и Павла Димитрия Токарева, безвременная кончина губернатора, которому не исполнилось еще и 55, стала следствием, якобы, проклятия одного хивинского купца, у которого Сухтелен конфисковал весь товар, да еще почти месяц не выпускал хивинский караван обратно в степь.

– Ей Богу – вытерев нос рукавом давно нестиранной рясы, крестился не совсем трезвый псаломщик – Я своими ушами слышал, как этот купец, воздав к небу руки, просил своего Аллаха покарать неверного.

Слушающие Токарева люди тяжело вздыхали и шептали: «Спаси и сохрани, пресвятая Богородица!». Видя, что обыватели впечатлились его рассказом, псаломщик продолжил:

– А пока граф Павел Петрович держал хивинских нехристей под стражей, они занимались колдовством, чертили какие-то странные фигуры на песке. И бросали в свои костры бараньи лопатки и что-то при этом бормотали по-бусурмански…

Такие кривотолки могли закончиться неизвестно чем. Поэтому местным властям, обезглавленным в одночасье, нужно было принимать какие-то меры.

Большинство местных чиновников в первые часы и дни после смерти Сухтелена прибывали в полной растерянности. Такое в истории Оренбургской губернии случалось лишь однажды: 3 февраля 1781 года в Оренбурге скончался губернатор Иван Андреевич Рейнсдорп. Однако умер он не внезапно, а «…будучи, одержим продолжительною тяжелою горячкою…». Тогда, полвека назад, смерть хоть и была трагичной, но она была ожидаемой. Сейчас ситуация была иной. Поэтому растерянность была всеобщей.

И тогда все бразды правления в губернии в свои руки взял барон Адам Григорьевич фон Энгельгардт. Опыта управления ему было не занимать. Ведь, будучи генерал-майором, барон являлся командующим Оренбургским казачьим войском.

Прибыв в резиденцию покойного губернатора, Энгельгардт собрал в приемной руководителей всех комиссий, созданных для управления губернией, магистрата и комендатуры Оренбурга. Обращаясь к взволнованным присутствующим, он сказал:

– Господа, в эти трагичные для губернии часы мы должны ни на минуту не забывать о необходимости соблюдения порядка в городе, губернии и орде. Граница империи, для укрепления которой очень многое сделал в бозе почивший Павел Петрович, – при этом барон невольно покосился на двери губернаторского кабинета, где еще находилось тело Сухтелена – должна быть надежно защищена. Нам необходимо известить государя и правительство о безвременной кончине губернатора, организовать его похороны и обеспечить нормальную работу всех без исключения канцелярий и ведомств до назначения нового губернатора…

В коридоре послышался шум, и вскоре на пороге приемной появилась заплаканная вдова покойного Варвара Дмитриевна. Дрожащим голосом, нервно поправляя складки черного плаща, она спросила:

– Господа, где он?

Энгельгардт шагнул ей навстречу:

– Крепитесь, Варвара Дмитриевна.

Потом он, поддерживая вдову за локоть, ввел ее в кабинет губернатора. Оттуда раздались женские рыдания…

Тело внезапно скончавшегося графа Сухтелена было доставлено в мертвецкую военного госпиталя, расположенного рядом с загородным домом военного губернатора. 21 марта в 9 часов утра старший лекарь Оренбургского военного госпиталя Николай Георгиевич Смирнов и находившийся в эти дни в Оренбурге по служебным делам лекарь 3-го линейного батальона Владимир Илларионович Знаменский приступили к вскрытию тела покойного. Им предстояло выяснить истинную причину смерти Павла Петровича. Они торопились. Накануне вечером барон Энгельгардт, обеспокоенный циркулирующими по городу и его окрестностям слухами, дал указание Смирнову:

– Николай Георгиевич, графиня согласилась на исследование тела своего мужа. Проведите все необходимые в таких случаях манипуляции с тем, чтобы мы могли сообщить в столицу, да и нашим обывателям тоже, точную причину безвременной кончины Павла Петровича. И потом – командующий сделал небольшую паузу и тяжело вздохнул – Видимо, с погребением губернатора придется повременить… Варвара Дмитриевна надеется на быстрый приезд из столицы дочери… Подумайте, что можно сделать, чтобы приостановить естественные в подобных случаях процессы тления…

«21 марта 1833 года в 9 часов утра приступили к аутопсии тела Его превосходительства военного губернатора Оренбургской губернии графа Павла Петровича Сухтелена, скоротечно скончавшегося 19 часов 30 минут назад. 1. Тело правильного сложения и нормальной упитанности…»

.. А в окнах полуподвала госпитальной мертвецкой виднелись молодые яблоньки, собственноручно посаженные покойным графом два года назад в летнем саду при загородной резиденции. Деревца колыхались под легкими дуновениями мартовского ветерка. И первый скворец, усевшись на яблоневую ветку, заливисто пел свою песню. Жизнь продолжалась…

Вечером 21 марта во все концы Оренбургской губернии были направлены гонцы с депешами, в которых сообщалось о безвременной кончине военного губернатора, вызванной «быстротечной апоплексической болезнью». Более подробное письмо с описанием всех обстоятельств смерти Сухтелена и мерах, предпринятых в губернии и степи в последние два дня, барон Адам Григорьевич фон Энгельгардт написал лично. Это письмо было адресовано императору Николаю I.

Отправив курьера в столицу, которому было дано задание по пути известить в Уфе о кончине губернатора епископа Оренбургского и Уфимского Михаила, Энгельгардт вызвал к себе асессора Сплендоринского, продиктовал ему письмо Жангир-хану и сказал:

– Пусть толмачи быстрее переведут, и срочно отправляйте письмо в Астрахань. Надеюсь, хан еще не успел отбыть на джайляу. И еще – барон встал из-за стола и подошел к окну – Отправьте в Уфу за владыкой губернаторскую карету.

6 апреля состоялось погребение покойного губернатора. К полудню вдоль улицы Николаевской, ранее именовавшейся Большой и Губернаторской, стояли тысячи людей. В этом людском море виднелись простые катетки крестьянок и модельные шляпки оренбургских модниц, казачьи папахи и киргизские тюбетейки, диковинные тюрбаны бухарских купцов и фуражки разночинцев. Казаки из оцепления помахивали нагайками в сторону особо ретивых, пытавшихся пробиться поближе к краю тротуара, который уже в ту пору был мощеным. «Охлани! Куда давишь, холера!» – беззлобно покрикивали они на разномастную публику. Они понимали настроение людей. Здесь было не простое человеческое любопытство, здесь была настоящая скорбь.

Павел Петрович Сухтелен, хотя и пробыл на посту губернатора менее трех лет, оставил в памяти людей добрый след. Все, не взирая на чины и сословия, отмечали его какую-то негубернаторскую манеру общения с людьми. Он одинаково внимательно выслушивал дворян и крестьян, купцов и служителей церквей, мужчин и женщин. И непросто выслушивал, а пытался помочь людям. И эта народная память о добром губернаторе будет сохраняться вплоть до ХХ века. Во многих избах казаков рядом с божницами будут висеть незамысловатые портреты Сухтелена со словами:

А историки позже напишут:

«Сухтеленом положено столько начинаний, что приходится изумляться, как успел сделать столько этот талантливый администратор – и невольно появляется сожаление, что он слишком рано умер. Будь он большее время Оренбургским губернатором, жизнь города и края, пожалуй, приняла бы иное направление».

Но это будет потом. А пока народ провожал своего губернатора в последний путь. Особенно часто в тот день вспоминали эпизод из короткой жизни Павла Петровича, когда он, по сути, еще мальчишка, принял участие в битве при Аустерлице, и раненым предстал пред надменным Наполеоном. Французский император с ухмылкой сказал: «Ого! И этот сопляк решил тягаться с нами?». На что корнет Сухтелен на чистейшем французском языке ответил диктатору: «Молодость не мешает быть храбрым». И простые крестьянские бабы, и жены офицеров, слушая эту историю, плакали…

– Везут…. Везут… – послышалось со стороны Александровской площади.

Вдалеке показался казачий есаул, ведший под уздцы любимого губернаторского скакуна серой масти, покрытого траурной попоной. Следом медленным шагом следовали офицеры Оренбургского корпуса, несшие в своих руках красные, обшитые золотистой кисеей, подушечки, на которых лежали награды покойного. Первой несли золотую шпагу с бриллиантами, на эфесе которой было начертано «За храбрость». Следом над притихшей улицей несли ордена Святого Георгия III и IV степеней, орден Святого Александра Невского, ордена Святого Владимира III степени и Святой Анны II степени, прусский орден Красного орла, шведский орден Меча, французский орден Святого Людовика…

И вот, запряженный цугом в четверку рысаков показался пушечный лафет, на котором покоился гроб с телом губернатора…

Мигом с голов мужчин слетели шапки. Даже бухарские негоцианты поснимали свои тюрбаны. Многие встали на колени, неистово крестясь… Людской вой, как волна, катился по Николаевской улице…

Похоронили Павла Петровича Сухтелена в ограде Петропавловской православной церкви, хотя он был лютеранином. Таковой была воля благодарных оренбуржцев. Она была поддержана епископом Оренбургским и Уфимским Михаилом…

На месте слияния рек Увелька и Уй вольготно разместился город Троицк. И, хотя, это поселение пока еще имело официальный статус крепости, оно уже приобрело очертания настоящего города, претендующего стать своеобразным узлом, связывающим торговые пути между востоком и западом, севером и югом.

Рождение городу-крепости положил «птенец гнезда Петрова», первый оренбургский губернатор Иван Иванович Неплюев.

Случилось это в 1743 году в канун праздника Святой Троицы, и изначально новую крепость нарекли Ново-Троицкой. Нужно отдать должное первому губернатору, место для крепости он выбрал отменное. На высоком левом берегу Уя были возведены канцелярская палата, провиантский амбар, артиллерийский двор, цейхгауз, гауптвахта, пороховой погреб, гарнизонные казармы, дом коменданта крепости и несколько офицерских домов. Но, и это было главным, крепость не только занимала выгодное военно-стратегическое положение, на всю ширь вокруг нее располагались «…земли, к пахоте способные, сенные покосы, рыбные озера, леса…,что к довольству и жительству людскому на всегдашнее время потребно».

Со временем линейная крепость стала настоящим форпостом на границе России и Орды. Однако, настоящий боевой штурм ей пришлось испытать вовсе не от кочевников, стремящихся обходить Троицк стороной, а от армии Пугачева, осадившей крепость 6 мая 1774 года. К тому времени в городе – крепости имелось «317 дворов и кроме гарнизона, состоящего из драгун и казаков, 869 душ мужеска и 815 женска пола». Осада была недолгой, крепость пала и испытала на себе весь ужас пугачевских погромов. Все, что могло гореть, было сожжено. Подверглись разграблению все крепостные склады, из домов непокорных горожан сторонники самопровозглашенного императора Петра III выносили утварь, посуду и одежду. Мародеры не обошли стороной и величественный Свято-Троицкий собор, его они «совсем разграбили, священные сосуды, евангелие серебряные, позолоченные кресты, дорогие ризы прочие все священнические одежды утащили… Вино церковное выпито и пролито, елей со святой водой разлиты по полу». Но самым страшным оказалось другое.

«Оставшиеся в живых защитники Троицкого батальона не захотели признать Пугачева Царем Петром III и были поставлены в ряд и переколоты копьями. Погибло 156 человек: Капитанов 2, надзирателей больных 1, сержантов 6, каптернармусов 2, подпрапорщиков 2, фурверов 4, капралов 6, цирульников 2, флейщиков 1, строевых 89, мастеровых 34, деньщиков 5, школьников 2. К сожалению нет возможности установить имена доблестных защитников кр. Троицкой».

Дикое ликование победителей было недолгим. Буквально через несколько дней армия Пугачева будет разгромлена корпусом генерал-поручика Ивана Декалонга. Под стенами Троицка было убито около четырех тысяч повстанцев.

Шли годы, город, оправившись от нашествия Пугачева, рос, притягивая к себе торговые караваны со всех концов света. Тогда никто и представить себе не мог, что наступит время, и Троицк станет одним их крупнейших торговых центров России…

…Рогожников отодвинув бумаги, поднялся из-за стола и подошел к окну. По Ую шел ледоход. Серые, поджаренные солнцем, льдины, как блины, наползая одна на другую, издавали громкий скрежет, приводя в восторг бегающих по берегу мальчишек. На меновом дворе уже во всю шла торговля. Крики людей смешались с блеянием овец, ржанием коней, мычанием коров и прочими звуками, издаваемыми продаваемым скотом. Торговля шла бойко. Яркое солнце играло в золотых крестах Уйского собора. И отблески этих крестов были видны за десятки верст от Троицка. Подполковник Василий Иванович Рогожников знал это точно, ибо сам не единожды выбирал этот ориентир на горизонте, когда вел своих бойцов в родной город после очередных походов в степь. Увиденное за окном порадовало подполковника, и он невольно улыбнулся. Но тут раздался стук в дверь.

– Войдите – крикнул Василий Иванович.

На пороге канцелярии, снимая барашковую папаху, появился хорунжий Милеев. Вид у него был потрепанным: на левом рукаве кафтана вырван клок, воротник болтается на нитках, готовый в любой момент вообще отвалиться.

– Что это за вид у тебя, Милеев? – спросил Рогожников.

– Ваше благородие – начал хорунжий – доставленный по вашему приказанию казак Ванька Мякишев из Санарского редута оказал сопротивление – при этом Милеев невольно коснулся рукой своей скулы, на которой красовался здоровенный синяк.

– Сопротивление говоришь? – голос подполковника наполнился металлом – Ну-ка зови мне этого сукина сына.

Через минуту, наклонив голову, чтобы не зацепить притолоку, в канцелярию шагнул двухметровый верзила. Рядом с плюгавеньким Милеевым он казался настоящим великаном.

– Ваше благородие, Иван Мякишев явился по вашему приказанию – доложил вошедший.

– Ты по что, шельма, хорунжего избил? – сурово спросил подполковник – Розог давно не получал?

Переминаясь с ноги на ногу, Ванька Мякишев отвечал начальнику Троицкой дистанции:

– Ну… он – казак кивнул в сторону хорунжего, все еще потиравшего свою багровую скулу – хотел везти меня в Троцкую связанным как каторжного… Срамно мне перед детями и соседями. Я ему говорю, что и сам пойду, а он с веревками…

Рогожников с трудом скрывал невольную улыбку, представив себе, как щуплый Милеев вязал бы этого детину. Он раскурил трубку и сказал:

– На каторгу еще успеешь, Мякишев. Если еще хоть раз поднимешь руку на своих начальников, я тебе, паршивец, каторгу устрою. Ты понял?

– Понял, ваше благородие – казак виновато склонил голову.

– Ну, ладно – мягче сказал Рогожников – Давай к делу. Это ты киргиза в степи за Уем нашел?

– Я, ваше благородие.

– А как тебя туда занесло? Ты что не знаешь про запрет в одиночку выходить на правый берег?

– Я, ваше благородие – Мякишев вновь опустил голову и начал виновато переминаться с ноги на ногу – за волчицей гнался, которая повадилась в Санарку. Ну, там вот и киргиза нашел…

– И далеко ли от берега?

– Версты две-три…