Чекист. Время перемен

– Товаг’ищ Аксенов, сколько, на сегодняшний день, имеется сг’едств на всех счетах?

– После всех выплат и трат, на моих швейцарских счетах осталось около восьмидесяти миллионов франков. Это порядка десяти миллионов долларов. И на счетах Игнатьева, пока не выведенных, еще сто миллионов франков, – доложил я. Помедлив, и прикинув, уточнил: – Сто миллионов – это со слов самого генерала. Как вы понимаете, узнать точную сумму я не могу. Возможно, плюс-минус миллион, или два. Надеюсь, что удастся в ближайшее время перевести франки в доллары. Значит, у нас имеется более двадцати миллионов долларов.

– А зачем переводить франки в доллары? – удивился Крестинский. – При обмене валюты вы теряете деньги на комиссии. При таких значимых суммах потери составят… – Народный комиссар финансов прищурился, считая проценты и переводя их в номиналы денежных знаков и, через три секунды выдал результат. – Комиссия не менее восьмидесяти тысяч франков.

– Комиссия при обмене наличных денег составляет четыре процента, а при переводе из французского банка в швейцарский, и по безналичному расчету, только два, – пояснил я. – Но эта комиссия компенсируется процентами. Ну, почти компенсируется. А самое главное, что если бы при обмене и шла реальная потеря, то оно того стоило. Буквально за последние два месяца курс франка по отношению к доллару изрядно снизился: если в ноябре прошлого года за доллар давали пять франков, то теперь восемь. По расчетам финансистов Парижской биржи, в самое ближайшее время соотношение франка и доллара будет один к двадцати, а то и к двадцати пяти. Поэтому, я принял решение менять франки на доллары.

– Разумно, – кивнул Крестинский. Слегка повернувшись к коллегам, сказал: – Я думаю, следует оповестить об этом всех товарищей, работающих за границей – по возможности, пусть переводят франки в доллары, или в фунты стерлингов.

Эх, слава богу, что члены Политбюро не стали меня расспрашивать – откуда у меня такие сведения. В той истории курс франка к доллару резко снизился после биржевого кризиса тысяча девятьсот двадцать пятого года. Не рассказывать же, что Семенов-Семенцов, не без моей помощи, поспособствовал падению франка? Ох ты, а ведь кризис-то никто не отменял. Правительство как печатало облигации на восстановление Франции, так и печатает, а обыватели их покупают. Это же на сколько пунктов рухнут биржевые котировки и куда брякнется франк?

Нет, пока наш рубль не вошел в число мировых валют – реформа Сокольникова еще не случилась, лучше вкладываться в зеленые бумажки.

– Товарищ Аксенов, а почему вы не привезли деньги в Советскую Россию? – спросил Молотов.

Вопрос был странным не только для меня, но и для всех остальных. Но уж коли задали, придется отвечать.

– Во-первых, чисто технически. Одна купюра весит примерно один грамм. Если возьмем миллион долларов банкнотами по сто долларов, получается…

Математик из меня так себе, и я задумался, считая в уме – сколько же это будет, но меня опередил Троцкий:

– Считать по сто долларов – десять килограммов, а двадцать миллионов – это уже двести.

– А сколько в пудах? – вытаращился Молотов.

– Двенадцать с лишним пудов, – перевел с русской системы измерений в европейскую Каменев.

– И что? – пренебрежительно фыркнул очкарик. – Аксенов, парень молодой, здоровый, утащил бы за два приема. Ну, может за три. И что, не утащил бы?

– Простите, не знаю вашего имени-отчества, – извинился я.

– Вячеслав Михайлович, – буркнул товарищ в очках.

Ага, все-таки я прав, узнал. Странно, что будущий наркоминдел не знает метрической системы.

– Очень приятно, – кивнул я как можно любезнее. – Так вот, Вячеслав Михайлович, предлагаю вам потаскать чемоданы на двести с лишним килограммов, стоимостью в миллионы, да без охраны, и при четырех пересадках. Меня бы убили где-нибудь на ближайшей станции, да и с таможней проблемы.

Я не стал говорить, что из Франции и так пёр пару увесистых чемоданов, набитых дефицитными товарами. Может, сам бы не догадался, заполнил бы свой багаж одними книгами, но спасибо Наталье, подсказавшей, что следует привезти что-то в подарок друзьям. И валюты немножечко притащил, но это так, к сведению.

– А если брать купюры крупнее? – не унимался Молотов.

– Слышал, что есть купюры по пятьсот долларов и по тысяче, но сам ни разу не видел, – вздохнул я. – Да и по сто долларов банкноты в европейских банках нечасто встречаются. Самые ходовые – по десять, есть по двадцать. Боюсь, пришлось бы брать деньги по двадцать, и по пятьдесят долларов. Представляете, сколько это весит? И не уверен, что в Париже нашлось бы столько стодолларовых купюр. Сомневаюсь, что Франция разрешила бы вывезти столько наличности. А если и разрешила, то провезти все легально в Советскую Россию я бы не смог.

Молотов призадумался. Крякнув, виновато сказал:

– Извини, – начал он, потом поправился, – извините, Владимир Иванович, не подумал, глупость сморозил. Я же ни разу американских денег не видел. Думал, они как у нас – по пятьсот рублей ходят.

Если я поначалу и разозлился на Молотова, то отошел. Все-таки, когда человек признает свою ошибку, это уже неплохо. И переводить пуды в килограммы и тонны товарищ научится, ничего страшного.

– Владымер Ивановыч, а развэ обязателно было делиться денгами с французскими банкирами? – спросил вдруг Сталин.

Ну, Иосиф Виссарионович, от вас я такого вопроса не ожидал. А еще друг. С другой стороны – объяснять все равно придется.

– Мне пришлось пожертвовать малым, чтобы получить основной капитал, – пояснил я. – Если бы я не отдал часть денег банку, то мне вообще не удалось бы совершить вывод средств в Швейцарию. Банк сумел бы найти повод, чтобы оставить деньги у себя.

– Спасыбо Владымир Ивановив, ви меня убэдили, – кивнул Сталин. – Думаю, что и осталных таварыщей тоже.

Я обвел взглядом присутствующих. Кажется, Политбюро согласно с товарищем Сталиным. Ан, нет.

– А я не считаю ответ торгпреда убедительным. Мне кажется, что товарищ Аксенов совершил предательство. В сущности, он изменил делу революции. Отказ правительства революционной России от уплаты царских долгов был необходимым условием для успешного совершения нашей революции. Революция…

С этими словами Лев Революции встал, поправил пенсне, и принялся вещать:

– Революция – это условие выживания человеческого общества, его непрерывное обновление и развитие, а отказ от революции означает деградацию общества. Общество должно обновляться посредством резкого изменения его основ, и его структуры. Декрет, принятый нами, аннулирование долгов не может рассматриваться с точки зрения естественного – то есть, буржуазного права. И то, что сделал Аксенов, по сути своей, предательство интересов революции. Товарищ Аксенов, заплатив долги, совершил непростительную ошибку. Он создал прецедент, из-за которого правительство Франции, и остальные страны Антанты, потребуют уплатить и все остальные долги.

Ну ничего себе. Лев Давидович шьет измену революции и обвиняет в предательстве. Откровенно говоря, мне стало не по себе.

– Товарыш Троцкый, нэ говорите ерунды, – усмехнулся Сталин. – Товарыш Аксенов кавалэр двух ордэнов Краснаго знамэни. У нэго ран на тэле болше, чем у нэкоторых атвэтственных таварыщей естэственных отвэрстий. Это ва-пэрвых. Ва-вторых, у нэго не было другого выхода. Еслы Владымер Ивановыч уплатил часть далгов, он знал, что он дэлает, и зачэм он это дэлает.

После слов Сталина на душе стало легче, но Зиновьев, слушавший Троцкого в оба уха, подскочилс места:

– Да какой тут может идти разговор? О чем разговаривать? Неважно, что торгпред получил деньги, если он преступил закон революции. Я предлагаю от имени Политбюро приказать Дзержинскому, чтобы тот сегодня же снял Аксенова с ответственного поста в ВЧК. А дальше следует отдать товарища Аксенова – впрочем, какой он товарищ? под суд, за утрату революционного чутья. И нужно сделать это немедленно.

Хм, все страньшее и страньшее, чудесатее и чудесатее. Троцкий, допустим, на меня зуб имеет за Тухачевского, но тебе-то Григорий Евсеевич, когда я на хвост наступил? Какие-то ваши Коминтерновские заморочки? И как Наташка работает в таком гадюшнике?

В разговор вмешался товарищ Каменев, председатель Моссовета.

– Григорий, – сказал Леонид Борисович, на правах родственника обращаясь к коллеге по имени. – Если мы отдадим Аксенова под суд, то кто деньги из банков вызволять станет? Ты, что ли? У Аксенова и ключи, и шифры, и хорошие отношения с Игнатьевым.

Я решил, что терять мне уже нечего, и решил пошутить. Надеясь, что голос не дрожит, сказал:

– Вывод напрашивается сам собой – как только я выведу деньги из французских банков, отдам их в распоряжении Совета народных комиссаров, то по возвращению домой меня тут же арестуют и отдадут под трибунал. К тому же, если я вас правильно понял, – посмотрел я на Троцкого, – Geld wächst nicht auf Kirschbäumen. – Обращаясь к присутствующим, уточнил. – Это я старую немецкую поговорку вспомнил, что деньги не растут на вишневых деревьях.

Члены Политбюро только запожимали плечами. Никто, даже Владимир Ильич, считавшийся германофилом, не мог сказать – есть ли у немцев подобная поговорка, или нет? А вот товарищ Троцкий все понял правильно.

Смущенно закашлявшись, Лев Давидович сказал:

– Владимир Иванович, товарищ Зиновьев несколько перегнул палку. Никто не собирается вас арестовывать, и уж тем более отдавать под трибунал. Все, что сказано, это всего лишь образ.

– Подождите-ка, Лев Давидович, – возмутился Зиновьев. – А кто только что говорил, что Аксенов изменник делу революции? Если он изменник и предатель, Аксенова следует отдать под ревтрибунал.

Неожиданно, Владимир Ильич сделал то, чего присутствующие меньше всего от него ожидали. Председатель Совнаркома стукнул по столу кулаком и рявкнул:

– Товаг’ищи, вы сейчас занимаетесь глупостями, обвиняя Аксенова в том, чего он не делал. Или вы плохо слушали, или не пожелали понять? Товаг’ищ Аксенов был вынужден пожертвовать малым, чтобы получить большее. Кстати, мы и сами иногда так поступали.

Оказывается, товарищ Ленин бывает разгневанным? В фильмах это не показывали. Или показывали, но не в тех, что мне довелось посмотреть.

От гневного голоса Председателя Совнаркома все члены Политбюро враз притихли. И, только Молотов, словно школьник, вдруг поднял руку.

– Владимир Ильич, а можно задать вопрос товарищу Аксенову? – Дождавшись кивка Вождя, Вячеслав Михайлович спросил: – Владимир Иванович, как я понял, первоначально деньги числились за графом Игнатьевым, и он потом выводил их на ваши счета?

– Так точно, – согласился я.

– Тогда получается, что долги французскому банку отдавал Игнатьев, а не вы? Стало быть, товарищи Троцкий и Зиновьев ошибаются, обвиняя вас в измене революции?

Хм, а ведь Молотов-то, на самом деле, человек очень даже неглупый, если оказался единственным человеком, понявшим самое очевидное.

– Да, платежные документы подписывал Игнатьев, но коль скоро его здесь нет, то вся ответственность возлагается на меня. Тем более, что я даже не уверен, является ли генерал гражданином Советской России.

Действительно, является ли бывший генерал и бывший граф гражданином РСФСР, я не знал. Есть ли какие-то законодательные акты, устанавливающие связь государства и человека, ранее являвшегося подданным Российской империи, но уже много лет пребывающего на чужой территории?

– Я считаю, что таварыщи Троцкий с Зиновьевым далжны извиниться перед таварыщем Аксеновым, – жестко сказал Сталин. Переведя взгляд на меня, Иосиф Виссарионович сказал: – Владымир Иванович, я прошу и меня извынить, если мой вопрос показался вам неуместным иди обидным.

– Иосиф Виссарионович, ваш вопрос был по существу, никакой обиды здесь быть не может, – старательно помотал я головой.

– Владимир Иванович, если я вас обидел, прошу прощения, – нехотя сказал Троцкий, отводя глаза.

Я кивнул, давая понять, что извинение принято и инцидент исчерпан.

– А я не считаю нужным приносить извинения Аксенову, – усмехнулся Зиновьев. – В конце – концов, он сам виноват. Нужно было сразу сказать, что долги отдавал не он, а бывший царский генерал.

Не хочешь извиняться, так и хрен-то с тобой. Переживу. Улыбнувшись в ответ, я сказал:

– А я бы и не принял вашего извинения гражданин Зиновьев.

Не знаю, чем бы закончилась наша перепалка с Зиновьевым, но вмешался Владимир Ильич.

– Владимир Иванович, как пг’едседательствующий на Политбюро, я пг’иношу вам извинения от имени товарища Зиновьева.

После слов Ленина мне стало стыдно.

– Владимир Ильич, я тоже приношу вам свои извинения за то, что вел себя как капризный мальчишка.

Извинившись перед Лениным, я еще разок посмотрел на Зиновьева и вспомнил, что всесильного властителя Петрограда, «Григория Третьего», по вздорности и злопамятности считают даже покруче, нежели вместе взятых Троцкого и Каменева. Стало быть, я себе приобрел еще одного врага.

– Владимир Иванович, а вы подняли нужный и важный вопг’ос, – хмыкнул вдруг Ленин. – Насколько помню, в наг’комате юстиции готовится декг’ет о гражданстве. Нужно обдумать и внести в него положение о лицах, пг’ебывающих за границей.

– Владимир Иванович, уж коль скоро мы с вами простили друг друга, может быть, вам будет интересно одно выгодное дело? – заявил Троцкий, сделав самый невинный вид. – Мне привезли парочку американских газет. В одной из них размещено любопытное объявление о подписке на покупку очень выгодных акций Акционерного общества Main road в отделениях Нью-Йорка и Парижа. Вот я и подумал, что если у вас имеются свободные средства в парижском банке, то их можно очень выгодно вложить. Обещают, что через месяц стоимость акций вырастет чуть ли не в десять раз.

Main road… Где-то я уже слышал это название. Как там? Главная дорога?

Троцкий же, приняв мою задумчивость за интерес, продолжил:

– Есть англо-американское акционерное общество Main road с уставным капиталом в сто миллионов долларов, они собираются прокопать тоннель под Ла-Маншем. Дело действительно выгодное, об этом тоннеле уже лет сто талдычат.

Семенов, опять ты?! Ты же хотел по-тихому свалить? И когда же успел?