Чекист. Время перемен

Глава четвертая. Суп с фрикадельками

Не думаю, что в моей истории я сумел бы доехать от Большой Лубянки до Кремля за десять минут – даже «ведерко» не помогло бы. Да и через Спасские ворота, по направлению к Большому Кремлевскому дворцу, тоже бы сразу не пропустили. А тут часовой при виде автомобиля с узнаваемым номерным знаком ВЧК отодвинулся в сторону и даже сделал попытку вскинуть ладонь к папахе. Будь я комендантом Кремля, отправил бы его проходить курс молодого бойца. Уже и не помню, в который раз я об этом думал, глядя на часовых у сердца Советской России? Гонять их, как Сидоровых козлушек, вбивая основы караульной службы.

За время поездки успел слегка поломать голову – почему Артузов советовал мне отказаться от должности руководителя обновленной ВЧК? Считает, что я не гожусь для роли большого начальника? Так я на него не в обиде, сам знаю, что не гожусь. Пока, по крайней мере. Не мой уровень, не дорос я покамест до него. Справлюсь, разумеется, куда я денусь, но месяца два, если не больше, это будет сплошная череда проб и ошибок. Ни опыта соответствующего, ни самое главное – связей. И авторитета подстать Феликсу Эдмундовичу у меня нет. А мне желательно бы обойтись без накладок. В идеале – года два, а лучше три, поработать бы на посту начальника Архчека, потом перейти на службу в Центральный аппарат, на должность заместителя начальника какого-нибудь отдела, потом стать замом Председателя ВЧК. Вот, глядишь, лет через пять я бы дорос и до должности начальника.

Или Артузов считает, что если я займу эту должность, то меня «сожрут» старшие товарищи и коллеги? Такой вариант тоже не исключен. Сожрут и не подавятся. Чего бы хорошего, а подковерные интриги существовали всегда, в любой стране, как ты ее не называй – хоть РСФСР, а хоть и просто – РФ. Плавали, знаем. А Артур один из немногих людей, кому я могу доверять почти целиком. Ключевое – «почти», потому что на сто процентов я не смогу довериться никому, даже Наташке. Представляю, что будет, если начну всерьез объяснять жене, что я «попаданец». Потому о некоторых вещах лучше помалкивать даже с самыми близкими людьми.

Но вот касательно того, займу ли я должность Председателя ВЧК, могу быть совершенно спокоен – нет, не займу. Во-первых, помню, что товарищ Дзержинский останется на своей должности еще пять с лишним лет. А во-вторых, а это на сегодняшний день самое главное для республики – я являюсь владельцем миллионных счетов в швейцарских банках, и без меня Советская Россия их не получит, равно как и оставшиеся деньги графа Игнатьева.

Сейчас, если здраво подумать, я только числюсь начальником ИНО, а реально выполняю роль резидента в чужой стране. В сущности – уровень майора-подполковника, но уж никак не генерала. Мне бы сидеть в Москве, создавать отдел внешней разведки, подбирать людей, получать указания руководства, а потом определять методы и методику работы, писать инструкции и добывать информацию, необходимую для безопасности государства. Понимаю, что на сегодняшний день для страны важнее, чтобы я вытаскивал из французских банков миллионы, а не просиживал штаны, но все равно, червячок гложет.

В квартире Владимира Ильича меня встретила прислуга – девушка лет двадцати, в фартуке, и в наколке. Симпатичная, чуть полноватая, с курносым носом. По первому впечатлению – приехала откуда-то из деревни в Москву и очень удачно устроилась. Взяв у меня пальто и кепку, шепотом сказала:

– Оне вас ждут.

«Оне» – Владимир Ильич, так и оставшийся в костюме и галстуке, и его супруга – Надежда Константиновна, не в привычной по старым фотографиям строгой блузке с белым воротничком, а в домашнем халате цвета усталого верблюда и в каких-то разношенных кожаных тапочках. Мне показалось, что у супруги Владимира Ильича отекают ноги, отчего ей трудно ходить. Но это могло и показаться, не стану настаивать. Про базедову болезнь, которой, якобы страдала Крупская, помню – вон, глаза она пучит, а про все остальное, извините, не знаю. Не изучал я биографию жены Ленина, а ставить диагнозы не обучен, я не доктор.

– Наденька, это тот самый Владимир Иванович Аксенов, о котором у нас очень много говорят, – представил меня Владимир Ильич.

– Очень приятно, – сказала Надежда Константиновна, протягивая руку и крепко, почти по мужски, стиснула мою ладонь.

– Можно просто Владимир, – улыбнулся я, желая произвести хорошее впечатление на жену Ленина.

Приятного впечатления, я похоже, не произвел. Супруга вождя только окинула меня пронзительным и, как мне показалось, презрительным взглядом. Но опять же, повторю, могло просто показаться. И взгляд никакой не презрительный, а просто следствие болезни. Да я где-то и понимаю Надежду Константиновну. Женщина хотела провести время в узком семейном кругу, а тут на ужин вваливается совершенно незнакомый человек, без предупреждения. Мне, например, такое бы не понравилось. Но раз уж я приперся, то обратно-то не уйду. Тем более, кушать хочется.

Мы сели за стол, и та же девушка принялась накрывать.

Если бы я попал за стол к товарищу Ленину с год, а то и с полгода назад, изумился бы изобилию, но после французской кухни суп с фрикадельками, молочная рисовая каша, сыр, вареные яйца, сливочное масло и свежевыпеченный хлеб, уложенный в корзинку, уже не казались изысками. Конечно же, простой народ так не ужинал, но я бы не сказал, что Председатель СНК питался слишком роскошно.

Владимир Ильич ел жадно, словно крестьянин, уставший и проголодавшийся за день – вон, даже подставляет под ложку кусочек хлеба, чтобы не закапать скатерть. Надежда Константиновна напротив, работала ложкой как-то равнодушно, словно бы выполняла какую-то функцию или исполняла некий ритуал. Дескать – ну, надо же иногда и поесть? При этом, Крупская постоянно буравила меня взглядом, переводя взор то на меня, но на мужа.

– Владимир Иванович, не желаете стаканчик вина? – неожиданно спросил Ленин. – Сам-то я не буду, вг’ачи запретили, но вам-то можно.

Слегка удивившись, я только пожал плечами:

– Владимир Ильич, ради меня не стоит. Равнодушен к спиртному.

– Да, я наслышан, – усмехнулся Ленин.

Мы принялись за еду. Я обратил внимание на манеру Владимира Ильича закусывать кашу яйцом.

– А вот мы в молодости могли себе позволить и вина выпить, и пива, – заговорила вдруг Крупская, словно бы укоряя меня.

– Да, Наденька, – просветлел лицом Владимир Ильич. – Помнишь, в Швейцарии, когда мы с тобой гуляли и покупали у кг’естьян молодое вино и сыр?

– Володя, ты же никогда не любил вино, всегда предпочитал ему пиво, – заулыбалась товарищ Крупская. – Помню, как в Праге вы спорили с Шулятиковым – какое пиво лучше? Он предпочитал немецкое, а ты чешское.

– Да как можно считать немецкое пиво пивом? Хуже него только английский эль.

Ишь, какие подробности из жизни вождей открываются. Владимир Ильич предпочитал вину пиво! А ведь я всю жизнь полагал, что Ильич был трезвенником. Если переживу гражданскую войну, доживу до пенсии, то напишу воспоминания о своих встречах с Лениным. А что такого? Чем я хуже тех курсантов, что вспоминали о том бревне, что они тащили на субботнике вместе с товарищем Лениным? Наверняка никто еще не писал о том, как Владимир Ильич приглашал его на ужин? Помнится, кто-то из соратников повествовал о «ленинском» бутерброде – куске хлеба, намазанном маслом, с вареньем и сыром.

– Наверное, только два человека среди моих знакомых не пьют – это вы и Феликс Эдмундович, – заметил Ленин. – Ну, товарищ Дзержинский ладно, он у нас аскет, считающий выпивку уделом слабых, ну, а вы-то? Или, вы скажете, что из-за религиозного воспитания?

– Нет, не скажу, – не стал я спорить с вождем. – Мои предки из староверов, но меня самого никто не учил, что пить водку ли, вино ли – это плохо. Мне это не нужно, вот и все.

– Странно. Вы ведь по своему происхождению не из рабочих, а из крестьян.

– А чем крестьяне отличаются от рабочих? – удивился я. – Что те пьют, что эти.

– Владимир Иванович, вы не читали исследования по поводу пьянства в кг’естьянской среде? – поинтересовался Ленин.

Читать-то я читал, только эти исследования проводились гораздо позже нынешней эпохи, и я неопределенно повел плечами.

– Прочтите хотя бы работу Павла Гг’язнова[2]. Любое дело у кг’естьян начинается с пьянки. Да что там – четвег’ть года русский кг’естьянин пг’оводит в праздности и пьянстве. Двенадцать главных церковных праздников, храмовые праздники, да еще разные даты, вг’оде тезоименитства импег’атора, не говоря уже о свадьбах, крестинах и всем таком прочем. А из-за взрослых страдают и дети. Сг’едняя смег’тность детей на тысячу человек в Бг’итанской империи пятьдесят человек, а у нас шестьсот. И это данные на миг’ное время. Боюсь, сейчас статистика гораздо хуже.

– Так ведь, Владимир Ильич, – решил я заступиться за свой класс, – крестьяне пьют не от хорошей жизни, да и развлечений у них не так и много. Кабак для них – и клуб, и библиотека. Да и детская смертность зависит не только от пьянства родителей, но и от уровня развития медицины, от нищеты. А чем лучше рабочие? Разве они меньше пьют?

– Пролетариат – восходящий класс. Он цельный, здоровый. Пролетариат не нуждается в опьянении, которое бы его оглушало или возбуждало. Ему не требуется ни опьянение половой несдержанностью, ни опьянение алкоголем. Может быть, кто-то из рабочих, еще не оторвавшийся от крестьянского мира, если и позволит себе выпить, то это ненадолго. Как только вчерашний крестьянин врастет в новую среду, станет истинным пролетарием, как он перестает пить.

Владимир Ильич проговорил это с такой убежденностью, что если бы я в своей жизни не видел этого самого «пролетариата», не вылезающего из рюмочных или квасивших в собственной квартире, или в детской песочнице, поверил бы на слово. А уж теперь, во время гражданской войны, так вообще лучше промолчать. Наверное, и на самом-то деле в Советской России не пьем только мы с товарищем Дзержинским.

– Володя, ты опять идеализируешь пролетариат, – вмешалась Крупская. – Вспомни, как в том же Лонжюмо наши молодые пролетарии – некоторые даже потомственные рабочие, накачивались французским вином, а кое-кого приходилось выручать из полицейских участков за дебоши.

– Накачивались, потому что они были оторваны от своей родины, от работы, и от своего коллектива, – парировал Ленин. – А по возвращению в цеха они сразу же переставали пить. Им это просто не нужно. Вон, как Владимиру Ивановичу. Мы уже разрешили открывать частникам рестораны и пивные, где можно продавать пиво. А товарищи из Политбюро настаивают на свободной продаже водки. Дескать, это принесет в бюджет не менее пяти процентов дохода[3]. Но я категорически против. Пиво, это еще туда-сюда, но водки в стране победившего социализма быть не должно.

Я не стал говорить, что товарищи из Политбюро поскромничали. После отмены «сухого закона» доходная часть государственного бюджета от продажи водки составит двенадцать процентов. Другое дело, что потери государства от пьянства были гораздо выше, нежели доходы с продаж.

Вошла горничная, унесла опустевшие тарелки, принесла корзинку с сухариками, варенье, а потом чай в стаканах без подстаканников. Горячо же…

– Владимир Иванович, а в честь кого вас назвали? – поинтересовалась вдруг Надежда Константиновна, проигнорировав предложение обращаться просто по имени.

– Да кто его знает? – честно ответил я, так как и на самом деле не знал, почему меня так назвали. – Родителей у меня давно нет, их не спросишь. Может, священника нужно спросить, который крестил? Но мне как-то все равно было – как назвали, так и назвали.

– Вы сирота? – спросила Крупская.

Теперь я пожалел, что не расспросил поподробнее тетку о своих родителях. Я ведь даже не знаю, сколько мне лет было, когда они умерли, и обстоятельства смерти. И как я жил, и где жил, тоже не знал. Поначалу не интересовало, а потом стало не до того. Да я же и дома-то почти не жил, а потом тетка меня вообще выгнала. Кстати, до сих пор не выяснил – из-за чего? И тетку Степаниду, к стыду своему, почти не вспоминал. Ну, не успел я проникнуться родственными чувствами к незнакомой женщине, что тут поделать? Вон, даже ни одного письма не написал.

– Меня тетки вырастили, – неохотно признался я. – Одна в деревне, другая в городе. Спасибо им, выучили – и в земской школе, и в учительской семинарии.

– Вы же девяносто восьмого года рождения? – продолжала расспросы Надежда Константиновна. А ее супруг, подперев подбородок рукой, просто сидел и устало ждал.

– Так точно, одна тысяча восемьсот девяносто восьмого.

– А число, если по старому стилю? Месяц?

Вот так да… Расспросы товарища Крупской уже напоминали допрос военнопленного, обязанного четко отвечать – как его имя, должность, номер воинской части, фамилия командира, место дислокации.

– Девятнадцатого августа, если по старому стилю, – ответил я, а потом спохватился – если я определил свой день рождения первым сентября, то по старому стилю это будет восемнадцатого августа, потому что в девятнадцатом веке разница между стилями составляла двенадцать дней, а не тринадцать, как сейчас. Впрочем, для Крупской один день значения не имел.

– Это точно, что в августе? – продолжала допрос Крупская.

Подавив в себе накипающее раздражение, ответил:

– Надежда Константиновна, вы можете запросить Череповецкий губисполком. Пусть вышлют мою метрику или сделают выписку из метрической книги. Меня крестили в единоверческой церкви села Ильинского, все документы на месте.

Товарищ Крупская, как начальник со стажем, предпочла не заметить нарастающее недовольство, а опять задала вопрос:

– А ваша матушка не могла в девяносто седьмом году работать в Петрограде – ну, тогда еще Петербурге, или в Москве в девяносто седьмом году? В крестьянских семьях принято наниматься в город кухарками, няньками, кем-то еще?

Может, подразнить Надежду Константиновну? Дескать, я в дате своего рождения не уверен, все могло быть, но отчего-то стало обидно за незнакомую женщину, считавшуюся здесь моей матерью. Если бы речь шла о моей настоящей матери, я бы уже поднялся и ушел. А мужчине за такие вопросы, имеющие двойное толкование, следовало дать в морду. Но о своей «здешней» матери я знал только то, что ее звали Елизаветой Дмитриевной, вот и все. Но тут я начал догадываться, отчего Крупская задает дурацкие вопросы, мое раздражение рассосалось и стало смешно. Не думал, что сплетня о моем происхождении дойдет до Крупской и так ее заденет.

– В нашей округе вообще на заработки не ездили. У нас зимой выплавкой железа да кузнечным делом занимались – руда болотная скверная, зато своя, можно гвозди ковать, а потом продавать их лавочникам. А женщинам у нас вообще не полагалось куда-то ездить. Чай, раскольники мы, хотя и в храм единоверческий ходим. Тетка в Череповец переехала, потому что муж свою землю братьям уступил, а сам на завод нанялся, не захотел крестьянствовать.

Кажется, Крупская была удовлетворена моими ответами. Товарища Ленина отправили в ссылку в феврале девяносто седьмого года прошлого века, а я родился в девяносто восьмом. Не совпадает. Владимир Ильич с торжествующим видом поглядывал на супругу – мол, я же тебе говорил, а ты не верила, а она даже изобразила смущение.

Надежда Константиновна, допив свой чай, ушла, и мы с Владимиром Ильичом остались вдвоем. Я решил, что Ленин сейчас пригласит меня в кабинет, чтобы поговорить о чем-то действительно важном – о моем назначение Председателем ВЧК, или как нам реорганизовать Рабкрин. Но Владимир Ильич заговорил о другом.

– Владимир Иванович, вы ведь давно не были в Череповце? – спросил Председатель СНК. – Не хотите туда съездить на недельку?

– Получить метрику?

Товарищ Ленин поморщился, махнул рукой:

– Не обращайте внимания на Наденьку. Как всякая женщина, она слишком болезненно относится к слухам и чересчур доверяет сплетням.

– Эх, хорошо, что супруга Феликса Эдмундовича мне допрос с пристрастием не устраивала, – вздохнул я.

– А что, подозревали, что вы еще и сын Дзержинского? – оживился Ленин.

– Ага, – кивнул я. – Первоначально, когда был в Архангельске, меня считали сыном Дзержинского, а по переезду в Москву услышал, что я сын Ленина. Расту. Странно, что миновал стадию сына Троцкого…

– Да, так себе и представил, что вы, с вашей славянской физиономией, сын Троцкого…

Владимир Ильич засмеялся. Смеялся он хорошо, заразительно. Отсмеявшись и став серьезным, спросил:

– Вы когда планируете возвращаться в Париж?

– Хотел встретиться с товарищем Дзержинским, решить некоторые вопросы по своей основной должности, а потом обратно. У меня там очень много дел.

– Феликс Эдмундович сейчас занят, в Москву вернется не скоро, не раньше, чем через неделю. Он сейчас во Владимире, решает вопросы обеспечения рабочих жильем. – Увидев мое удивление, Ленин сообщил. – Товарищ Дзержинский назначен Председателем комиссии по улучшению труда и быта рабочих.

– Ясно, – кивнул я, осознавая, что зря жалуюсь на несколько собственных должностей. А каково товарищу Феликсу?

– В общем, поезжайте в Череповец, – заключил Ленин. – В роли, скажем… – призадумался Владимир Ильич, – специального уполномоченного Совнаркома. Я дам приказ, чтобы вам подготовили мандат. Побудьте в Череповце с недельку, проедьтесь по губернии, оцените ситуацию. Как крестьяне относятся к нэпу, каковы его достоинства, недостатки? Что вообще творится в нашей глубинке? Скоро состоится съезд партии, мне важно знать картину на местах. Не лакированную, как мне докладывают, а объективную.

– На стопроцентную объективность я не могу претендовать, – признался я.

– Само собой, – не стал спорить Ленин. – Мне очень нужно, чтобы кто-то со стороны оценил обстановку. Вы человек честный, тем более, вы несколько месяцев провели во Франции, есть возможность сравнения.

Отказываться от поручения у меня не было оснований. Конечно, волновался – как там Наташа, но с ней же ее родители, да и наши товарищи. Ленин сказал – неделя, но реальность, как знаю, всегда иная. Но даже если по максимуму – месяц, то ничего фатального с торгпредством не произойдет. Народу велено потихоньку покупать зерно, лекарства и отправлять их в Россию, а белогвардейцы тоже никуда не денутся.

Уже на выходе из Спасских ворот вспомнил, что подарок для Ильича так и остался лежать в кармане. А ведь я ему приготовил отличную автоматическую ручку, с золотым пером. Ладно, вру, с позолоченным, но она обошлась в двадцать франков, стоимость двух обедов. Будь я французом, удавился бы от жадности.

Еще подумал, что поручение съездить в Череповец Ленин мог бы отдать и в официальной обстановке. Спрашивается, зачем вождь меня приглашал? За суп с фрикадельками и кашу отдельное спасибо, но все равно непонятно. Неужели Ленин хотел реабилитировать себя в глазах жены? Странно, вроде бы, для великого человека обращать внимания на такую мелочь, как сплетня. А Крупская, прожив столько лет с любимым (надеюсь!) человеком, до сих пор не научилась доверять собственному мужу? Хотя, они, хоть и великие, а все-таки люди, а значит, ничто человеческое им не чуждо.