Слово наемника

Глава первая

Чужие происки

Очнулся я от боли в спине – в позвоночник упиралось что-то острое. Гвоздь? Откуда? Поерзал, пытаясь сдвинуться, но тщетно. Руки и ноги не шевелились. Скованы, что ли? Так и есть – цепи. Поднял глаза и узрел небо – синее, с облачками и … отгороженное решеткой. Скосил глаза вправо, влево… Лес, камни и скалы … решетки. В общем, клетка. А еще, я куда-то двигался. Не иначе – тюрьма на колесах! От ужаса забыл о боли, но вспомнил ругательства, заученные за долгие годы.

Легче не стало. В нос шибанул запах камеры, где справляют естественные нужды там же, где спят и едят. Хотя, вроде бы, в клетке должно продувать, ан, нет, воняет.

Как я сюда попал? Кажется, повторяется то, что было недавно… Тьфу, пакость. В ушах пробки, в глазах туман. Так худо мне было два раза в жизни: первый, когда без меры перепил шнапса с пивом и чуть не умер, а второй – когда подпустил к себе верхового с моргенштерном.

Стоп! Коль скоро, помню про выпивку, про удар, не все потеряно. Что там говорил медикус, пользовавший меня в бараке?

Барак был вонючим, медикуса звали мэтр Скидан. Да, мэтр Скидан, лысый и толстый. Что там было-то? Кажется, когда я пришел в себя, мэтр спрашивал мое имя. Ну, с этого и начнем.

Так, по порядку. Я граф Юджин-Эндрю-Базиль д'Арто? Или – наемник Артакс? Что я в прошлый раз вспоминал? Когда перепил, был еще графом. А когда получил по башке (шлем, хоть и помялся, но выдержал) был Артаксом. Значит, все-таки, Артакс. Последнее что запомнилось – тюремная камера в подвале. Да, подвал под городской ратушей города Ульбурга. А что я там делал? В подвале – понятно, сидел, а в город-то меня зачем понесло? Что-то там защищал, оборонял? Вспомнил! Теперь все встало на свои места. Двадцать лет назад я был графом Юджином д'Арто, вечным студентом (ну, бакалавром, какая разница?). Юджин – пьяница и дебошир, головная боль самой знатной семьи объединенного королевства Фризландии, Моравии и Полонии. Двадцать лет назад позор генеалогического древа был отправлен отцом на перевоспитание в лагерь наемников. Перевоспитание оказалось настолько успешным, что вместо юного графа появился Артакс, «пёс войны». Пять лет службы в полку тяжелой пехоты короля Рудольфа (кстати, родного брата моего отца!), а потом пятнадцать лет под разными знаменами. Я получал за службу раны и хорошие деньги, унижения и награды. Недавно я был комендантом города Ульбурга и спасал его от герцога Фалькенштайна. Организовывал оборону, отбил несколько штурмов (ну, не сам, разумеется, но так принято говорить – мол, полководец разбил, разгромил и так далее…), а потом заманил войско герцога в подземелье и затопил его водой. Опять-таки, не самолично, а с помощью старичков-горняков, старых каторжников, пробивших штрек и больного чахоткой парня, по имени Кястас, указавшего дорогу.

Спас. И отблагодарил меня город Ульбург по-королевски. Тюремной камерой. Первый бургомистр, герр Лабстерман, никак не ожидал, что неизвестный наемник (ему, по крайней мере, неизвестный) сумеет спасти город, нарушив его планы. А планы были грандиозные – сдать Ульбург герцогу, получив за это титул бургграфа для своего зятя. Подвал под магистратом, «душевный» разговор с первым бургомистром, а потом – провал. Видимо, в воду добавили какую-то дрянь. Герр Лабстерман не рискнул оставить меня в Ульбурге даже на положении арестанта.

В камеру я попал благодаря предательству. Ута Лайнс, хозяйка гостиницы, почтенная вдова, мечтавшая выйти за меня замуж, по наущению бургомистра, подсыпала снотворное в квас – мой любимый напиток. Обижаться на фрау Уту, мечтать о мести? Глупо. Сколько раз уверял себя, что женщинам верить нельзя, но попался, как последний дурак. Верить в этом мире можно только мечу и коню.

При мысли о коне, меня словно обдало жаром. «Гневко… Где он теперь? Жив ли» Вспомнив, что гнедой успел ускакать, слегка успокоился. Мой конь – малый не промах. Так просто ни убить, ни сожрать он себя не даст.

Утешило, что лежу одетым. В подвале на мне были только подштанники и нижняя рубаха – как захватили, так и притащили. А тут и штаны и куртка. О, даже башмаки! Спасибо, герр Лабстерман, век твоей доброты не забуду, сволочь старая…

– Очухался, ублюдок? – раздался голос. Вроде бы – знакомый.

Я слегка повернул голову, чтобы рассмотреть говорившего. А, так это старшина гильдии кузнецов. Как там его – Эдгард? Нет, Эрхард. От холеного красавца, с черной, как ласточкино крыло, бородой, мало что осталось – всколоченный и наполовину седой оборванец. Но, в отличие от меня, он не был закован, а просто сидел на корточках, держась за перекладину.

В клетке, кроме нас с кузнецом, сидело и лежало еще человек семь. Но они были свободными. В смысле – свободными от цепей.

– Куда нас везут? – спросил я.

– На кудыкину гору, – злобно оскалился кузнец.

– Тебя-то за что? – поинтересовался я, пытаясь выразить сочувствие.

У старшины кузнецов не было причины любить меня. Напротив. Судя по всему, ему хотелось отплатить мне за унижение, пережитое по моей милости… Сам виноват. Зачем было называть меня «грязным наемником», да еще на заседании городского Совета?

Желательно бы наладить со старшиной хорошие отношения, потому что со скованными руками и ногами особо не подерешься. Вот только, Эрхард, скотина, становиться мне другом не хотел.

– А ты, вонючка, еще спрашиваешь? Помнишь, как я за тебя вступился, а? Сказал, что наемник своих денег стоит? Сказал! А ты что сотворил? Меня же при всех избил и бургомистру сказал, что я на его место целюсь. Меня, тварь, из-за тебя, сюда сунули!

– Ты что, спятил? – удивился я. Бить я его – точно не бил. Всего лишь придушил на его же гильдейской цепи и потребовал извинений.

– Кто спятил? Я?!! – вызверился Эрхард. – Ах ты …

Старшина гильдии (теперь, надо полагать, бывший) резво подпрыгнул, подскочил ближе и принялся с наслаждением избивать меня ногами, норовя попасть в лицо. В своем положении я не мог не то, что сопротивляться, но даже закрыться от ударов.

Уже потом, задним числом я вспоминал, что мне хотелось умереть. Нет, не от боли, а от унижения. Но не умер, а потерял сознание.

Я очнулся. Из-за крови, залившей глаза и уже засохшей, видеть ничего не мог, но услышал, как кто-то громко сказал:

– Это еще что такое? Кто его так?

– А ты куда смотрел? – вмешался начальственный баритон. – Если не довезем, сам в клеть полезешь.

Мои «одноклеточники» молчали. Впрочем, они молчали и раньше. Никто не пытался ни защитить, ни даже просто сказать, что лежачего и связанного бить нельзя.

– Н-ну, каторжные крысы, кто его бил? Не скажете? Ладно… Сам узнаю. А как узнаю, кто товар портит, раком поставлю и поимею, как портовую шлюху! – с угрозой в голосе пообещал баритон.

Я почувствовал, как оковы отцепляют, а меня вытаскивают из клетки, волокут, как мешок с тряпьем, бросают на землю и льют воду.

Холодная вода принесла толику облегчения, смыла солёный привкус крови с губ.

С трудом разлепил один глаз, прищурился и разглядел несколько людей в одинаковых кожаных куртках, добротных суконных штанах и высоких сапогах. Так могли одеваться егеря, лесничие, приказчики и охотники – те, кто вынужден подолгу находиться в дороге или на свежем воздухе. Вооружены тоже однообразно – длинные ножи, напоминающие короткие тесаки и дубинки. Опять же, такое оружие могли иметь и купцы и тюремщики.

– Ишь, шевелится, – обрадовался один из охранников.

– Помрет? Или довезем? – деловито поинтересовался другой.

– А хрен его знает, – философски ответил первый. – Либо – помрет, либо – довезем!

– Надо довести, – отрезал тот, с начальственным баритоном. – За него сто талеров плачено. Не довезем, управитель с нас же их вычтет. У тебя лишние деньги есть? То-то… Хоть труп, хоть живого, а довезти надо. Лучше пусть в руднике подохнет.

– Да ладно, бригадир, не впервой, – успокоительно прозвучал еще один голос, обладателя которого я не рассмотрел. – Ну, в крайнем случае, поймаем кого.

– Поймаем… Где тут ловить? – фыркнул бригадир. – Не прежние времена… Мужичье, как клетки увидят, сразу деру дают.

Я глубоко вздохнул, пытаясь понять, насколько мне плохо. Резкой боли не было. Уже хорошо. Значит, сломанных ребер нет. Но избитое тело ныло, а зубов выплюнул штуки две (или три, если с обломками?).

– Капитан, – прохрипел я, повышая бригадира охраны до военного чина. – Может, снимете цепи? Худо мне совсем…

– Цепи снять? Нет уж, парень, до рудника терпи, там и снимут. Лучше скажи, – кто тебя так отделал, мы с ним сами разберемся…

– Не помню, – еле-еле пробормотал я. – Ты, капитан, лучше бы цепи приказал снять. Может, у меня рука сломана, ребра…. Помру ведь…

– Старшой, а может, снимем железки? – заступился кто-то. – Куда он денется?

– Куда денется? – переспросил командир. – Ты не слышал, что о нем бургомистр сказал? Наемник это. Опасен, мол, как боевой пёс!

– А что бургомистр? Бургомистр – крыса городская, всего боится, – хохотнул «добрый» охранник. – Увидел, как наемник кому-нибудь в морду дал, ссыт от страха. Мало мы солдат перетаскали? Еще и не таких обламывали. В цепях оставить – корми его всю дорогу да приглядывай, чтобы свои же пасть не порвали. Хрен знает, может, он чью-то невесту перед свадьбой поимел? Или сестрицу любимую обрюхатил?

– Невесту, сестру… Эх, парень, – вздохнул старший охранник. – Ты не помнишь, что бургомистр сказал? Этот бычок – двадцать лет был наемником.

– И чаво?

– Чаво, чаво – бычьего! – окрысился бригадир. Потом, сменив гнев на милость, объяснил: – Я всяких псов войны видел – год-два отслужат, редко три. Пять лет – герой, жопа с дырой, но либо в золоте-серебре купается, либо калека увечный. Двадцать лет… Ты посмотри, сколько шрамов, а все на месте – и руки и ноги… Кто знает, что выкинет, если цепи с него снять. Один всех положит и не поморщится, а нам отвечай. А тут, за каждого талеры отданы. Так, что, – заключил бригадир, – в оковах-то, оно надежней. Уж лучше пусть один сдохнет, чем весь товар нам попортит. На стоянках его вытаскивать будем, а в пути за клеткой смотри. Ладно, давай кормить бычков.

Цепи мешали, но я поел, умудрившись держать еду скованными руками. Для узников (или, кто мы сейчас?) разносолов не полагалось. Но черный сухарь, вместе с луковицей и кружка воды – лучше, чем ничего. Потом, постаравшись забыть о боли во всем теле и мокрую одежду, исхитрился заснуть. Когда нет других лекарств, лучшее снадобье – это сон на свежем воздухе. Октябрь – не самый теплый месяц, но все-таки, не декабрь и не январь.

После завтрака (сухарь без луковицы, кружка воды), меня забросили в клетку, чему я был только рад – на дощатом полу теплее. Сверху и сбоку нашу тюрьму прикрыли парусиной. И, хотя в ней зияли дыры, от ветра она защищала. Приковывать не стали и я, хотя и с трудом, мог шевелиться.

Я рассчитывал, что худо-бедно вздремну, но тут мой мучитель напомнил о себе. Видимо, ждал моего возвращения, чтобы продолжить экзекуцию. Я же, от слабости, был не в силах не то, что сопротивляться, но и говорить.

– Что, наемник? – спросил он с довольной ухмылкой, предварительно оглядевшись по сторонам. – Понравилось, как я тебя вчера потоптал? Снова хочешь?

«Одноклеточники» с любопытством наблюдали, предвкушая бесплатное зрелище. Я же, собрав все силы, сумел поднять ноги, скованные кандалами и отпихнуть мерзавца. Наверное, если бы клетка была неподвижной, он и не заметил бы тычка. Но из-за тряски Эрхард отлетел в сторону и упал.

– Ах ты, сука, – пробормотал кузнец, становясь на четвереньки. – Ну, все, теперь я тебя убью…

Он поднялся и, цепляясь за прутья, подошел ко мне, а потом подпрыгнул, вскакивая со всего маху мне на грудь. Я едва сумел набрать воздуха и задержать дыхание. «Ах ты, паскуда», – приговаривал он, повторяя попытку сломать мне ребра.

– Нашел! – к собственной радости услышал я голос охранника. – Бригадир, сюда! Вот этот и есть…

– Возчикам – стоять! – прозвучала команда, и клетки, послушно заскрипев, замерли.

– Ну, нашел? – поинтересовался подошедший бригадир. – Молодец!

– А я еще вчера подумал, что это он, – затараторил охранник. – Он так буркалами на наемника зыркал, что едва дыру не протер. Вот думаю, сегодня присмотрюсь получше. Держался за углом, гляжу, а он – тут, как тут. Каналья, хотел товар попортить. Вишь, на грудь вскочил, ребра пытался сломать…

Решетчатая дверь откинулась, в клетку запрыгнули два охранника. Испуганный кузнец, отпрянув от меня, ринулся в угол и попытался спрятаться среди сокамерников, но те выпихнули его на середину клетки и с любопытством смотрели – а что дальше?

Тюремщики захватили кузнеца за ноги и за руки, вытащили наружу и передали стоящим снизу «коллегам», а те, осторожно поставив Эрхарда на ноги, прицепили к нему ошейник и насадили на цепь, укрепленную сзади клетки.

– Это – чтобы не дрался и не буянил, – объяснил бригадир. – Ну, а вечером особый разговор будет. Не бойся – бить не станем.

– Приятное сделаем… Тебе понравится! – двусмысленно хихикнул охранник.

Клетка двинулась, а кузнец, как собачка, потрусил следом. Наверное, я должен был его пожалеть, если бы в этот момент не мечтал другом – добраться до глотки Эрхарда, сомкнуть на ней руки или – уцелевшие зубы…

Сидеть закованным по рукам и по ногам тяжело. Но в тот день я не чувствовал ни тяжести, ни боли, потому что находился в полубреду – полусне. Вечером, когда принесли еду, есть не смог. Те из зубов, что уцелели, невыносимо болели. Один глаз не желал открываться. Закашлялся – пронзило болью. Все-таки этот скот сломал мне ребро…

Кто-то из узников, повинуясь приказу охраны, чуть ли не силой поил меня водой. Стало легче, но – ненадолго. Потом, я опять почувствовал, что теряю сознание… Но даже в бреду я с радостью слышал довольный гогот охранников, ругань кузнеца, переходящую в слезы и крики боли.

В середине ночи сумел поймать ускользающее сознание и очнулся. Ко мне пришло понимание того, что я наконец-то умру… Не в бою, пронзенный мечом, копьем или дюжиной стрел (хотя и одной хватит!). На меня не сбросят бревно и не скинут со стены во время штурма. Просто – сдохну в вонючей клетке. Здесь и сейчас.

Умереть в бою – не велика почесть. Давным-давно не мечтаю о том, как седовласый король, уронит на мое недвижное тело скупую слезу и прикажет похоронить с воинскими почестями. И, вот тут-то я оживу, на радость королевской свите, среди которой окажутся мои отец и брат…

У королей есть дела поважнее, чем бродить среди покойников. На что там смотреть? На трупы? Ничего интересного: ну, трупы, ну, валяются. А что еще мертвым делать? Или, королю интересно глядеть на мародеров, что бродят между убитых, отгоняя нахальных воронов?

Когда ландскнехтов хоронят (сбрасывая в общую яму), они уже изрядно пованивают. Ни красоты, ни величия. Смерть на поле брани – мерзкая смерть (не говорите мне об азарте боя – не поверю), но к ней я был готов. Это – нормальная смерть. На эшафоте – тоже ничего. А вот так, преданный всеми, избитый…

Я начал злиться! Сознание стало ясным, мозг – соображать четко. Кто сказал, что я сдохну так просто? Нет уж, даже в кандалах я кое-что могу. По крайней мере, сумею умереть, утащив за собой обидчика. А лучше – выживу, отправлю на тот свет бывшего старшину, а потом вернусь в город Ульбург, к господину Лабстерману. Есть у меня к нему парочка вопросов. Хотя, зачем спрашивать, впустую сотрясая воздух? Убью – вот и всё.

На следующее утро, к немалому удивлению сокамерников и охранников, я сумел привстать и взять свой рацион – сухарь, луковицу и кружку воды.

Есть не хотелось. Знал по опыту: если организм не хочет еды, лучше его не насиловать; но запас пригодится. А вот воду выпил.

– Нажрался? – услышал я голос Эрхарда.

Кузнец смотрел с такой злобой, что мне стало не по себе. Его засунули в клетку уже под утро – это я помнил. Он так жалобно поскуливал, что мне почему-то стало его жаль.

– Ну-ка, дай сюда… – требовательно протянул кузнец руку к моей пайке. – Я тебя все равно удавлю…

Значит, рано я его пожалел!

– Эй, каплун, отстань от кандальника, – раздался из угла клетки голос. – Мало тебя охрана трахала?

– Ничего, сейчас и я кой-кого трахну! – пообещал кузнец, наклоняясь надо мной. – За все поквитаюсь!

Я выбросил руки вперед, набросив на мучителя цепь, и принялся душить. Кузнец захрипел. Я, едва не доделал то, что начал когда-то в ратуше, но нас растащили «соклеточники».

– Может, обоих прирезать? – мрачно поинтересовался дядька, похожий на степенного горожанина.

– Тебе лишь бы резать, – укорил его чей-то голос. – Тащи-ка каплуна к нам, позабавимся. А с кандальником потом разберемся. Не наш он, но в оковах…

Дядька ухватил Эрхарда поперек туловища и бросил в угол, к своим друзьям. Скоро поверх голов полетели обрывки штанов, раздался довольный хохоток арестантов, стоны кузнеца…

Вспомнилось, что «кандальниками» зовут тех, кому «одноногую» Гретхен заменили отправкой на галеры или пожизненными работами на рудниках.

Дожил. Убийцей считают! Еще хорошо, что не растлителем малолетних или отцеубийцей! Впрочем, насчет «растлителя» я погорячился. Насильников, растлителей, отравителей и отцеубийц на каторгу не отправляли. Смысла нет тратить деньги на охрану и пропитание – все равно зарежут в первую же ночь. Проще – сразу на виселицу.

Конечно, с точки зрения городского обывателя пробы на мне ставить негде, а кладбище за спиной такое, что… Правда, медикусов даже считают целителями. А вдуматься – наемный солдат со стажем, как у меня, по сравнению с любым городским лекарем – сопливый мальчишка.

Тут в голову пришла мысль, что соседи по клетке-повозке, если не подданные, то хотя бы знакомые моего старинного друга Жака-Оглобли… Чтобы проверить догадку, я полушепотом произнес фразу, которой когда-то научил меня старшина нищих и король воров:

– Стенка, балка, потолок, позолоченный замок…

Меня услышали. Из кучки сокамерников донеслось удивленное шушуканье, а потом один из них рывком метнулся ко мне и прилег рядом.

– А дальше? – требовательно прошептал он в ухо.

– А дальше, про какую-то отмычку, только… – сделал я паузу, – это должен сказать не я…

– Что б замочек отворить, нужно гвоздик раздобыть, – договорил арестант и резко спросил: – Кто сказал? Откуда слово (выделил он) знаешь? Ты же не вор!

– Не вор, – согласился я, – наемник. А сказал мне об этом… добрый дяденька, об одной ноге, с костылем… Он мне на загадку велел отвечать – пёрышко.

Оборванец задумался. Потом, как бы говоря сам с собой, заметил:

– Откуда знаешь короля?

Месяц назад

– Запомнил? – спросил меня Жак, став серьезным. – Ты отвечаешь – пёрышко. По этому слову тебя примут за своего в любой камере, на любой каторге. Только… – пришел мой друг в легкое замешательство. – Не говори, где ты со мной познакомился! И про пять лет службы.

– Почему? – удивился я. – Чего тут зазорного?

– По правилам настоящий вор никогда не берет денег за работу! Вор должен воровать! Понял?

– Стало быть, ты никогда не был ни солдатом, ни купцом?

– Точно! – обрадовался Жак. – Все-то ты понимаешь!

– Подожди-ка, – вспомнил я. – А как с тем парнем, твоим компаньоном?

– Каким компаньоном? – не враз понял Оглобля.

– Ну, вместе с которым ты торговлю затеял. Тот, что тебя искалечил и ограбил?

– Я же не говорил, что вместе с ним торговлей занимался. Сказал – мол, деньги ему давал в рост, делов-то…

– А как твои склады, лавки? – не унимался я. – Это разрешается?

– Разрешается, – не моргнув глазом, ответил Жак. – Я их не для себя держу, а для народа. Понял!

– Сложная это штука, воровская этика… – вздохнул я.

– А то! – хмыкнул старшина нищих. – Не каждый поймет. Вот, ты, брякнешь что-нибудь невпопад, сразу потребуют разъяснений… Я-то, конечно, выкручусь, но лучше не врать свыше меры. Ну, а тебе на лишние вопросы лучше не отвечать. И не строй из себя бывалого каторжника – не получится.

– А что говорить?

– Говори так, как есть. Только – не досказывай до конца. Сам знаешь – лучший способ сохранить тайну – говорить правду. Но не всю… Понял?

– Ну, что ты заладил? – не выдержал я. – Понял, не понял. Лучше скажи – почему пароль такой несерьезный?

– Разве? – удивился Жак. – А что не так?

– Детский стишок напоминает.

– Стишок? Ну и что? – пожал плечами «ночной» король. – Пусть себе напоминает. Тот, кому положено – поймет, а остальные – кой хрен разница?

– Короля? – почти натурально удивился я. – Я и не знал, что он король воров. Для меня он старый знакомый, нищий…

– Так он кому попало не скажет, – горделиво хохотнул оборванец. – Ну, раз он тебе слово передал, стало быть, знал, кому говорить. Почему сразу не сказал? Мы бы этого козлища каплуном еще раньше сделали…

– Когда сюда попал, то и имя-то свое с трудом вспомнил, – ответил я. – Да и стишок этот – вроде, простой, а не сразу на ум приходит.

– Где с королем познакомился? – посмотрел на меня оборванец так, как я смотрел когда-то на вражеских «языков». – Я не допрашиваю … – уточнил он невинным тоном. – Не хочешь – не говори. Просто мне любопытно… А меня Жаном зовут. Можно – Жан-щипач. А еще – Джон, Иоанн, Йохан – на выбор. Как понравится, так и называй. Но ты давай, рассказывай. Потешь любопытство…

Ох уж любопытно, как же… Вопросы Жана больше напоминали допрос. Щипач – это вроде бы, вор-карманник? Ломай теперь голову, кто есть кто…

– Ну, вообще-то… – протянул я, досадуя, что скованные руки мешают чесать затылок – так врать легче! – Любопытного ничего нет… С Жаком я познакомился лет двадцать назад, когда еще студентом был. Нет, вру, уже бакалавром…. Он тогда на двух ногах ходил. А потом, то ли он мне жизнь спас, то ли – я ему, не помню. Драка была. Там все друг друга резать пытались, кто, да что – кой хрен разница? А познакомились мы с ним в длинном бараке, без окон… Ну, почти что в тюрьме, но не совсем.

– В сортировочном лагере для наемников, – усмехнулся Жан. – Слышал-слышал… А потом?

– Потом… Я в наемники подался, а куда он … Не знаю, врать не стану. Вообще-то, когда нас в лагерь вели, он и исчез. Думал, его уже и в живых-то нет. А тут, на тебе, встретился пару месяцев назад, в Ульбурге. Я там обороной командовал, а он за чужими людьми присматривал, чтобы не наглели. Сам понимаешь, во время войны народу всякого полно. Магистрат ему деньги предлагал, так он не взял….

– Ну, разве он деньги возьмет, – совершенно успокоился оборванец. – А ты, стало быть, сам Артакс будешь?

– Ну?! – удивился я по-настоящему. Неужели моя скромная персона настолько известна?

– Конь, говорят у тебя, шибко умный, – загадочно улыбнулся вор. – Один наш мастак выкрасть его пытался, так конь его в навоз окунул. (Гневко… Как-то он сейчас? – с нежностью вспомнил я верного друга и, едва не пустил слезу.) Подожди-ка, а как ты тут-то оказался? – спохватился щипач. – Слышал я кое-что про оборону Ульбурга. Ты же герой! Весь из себя в золоте, все девки под тебя стелются. Да тебе бы памятник поставить! А ты в клетке, как… ну, как не знаю кто!

– В жизни все бывает! – философски ответил я и вкратце поведал новому знакомому о своих злоключениях.

Щипач, слушая мой рассказ, только присвистывал…

– Дела! – протянул он. – Сидел я как-то с одним медвежатником. Тамошний граф ключ потерял, которым поясок невинности у своей фрау запер. Вот, граф парню свободу пообещал, если замок откроет. Он дурак и купился! Хочу, говорит, посмотреть, что там у знатных дам под подолом! Говорили ему: «Там все то же самое, что и у простых баб!» Так нет же… Замок открыл наилучшим образом. А граф, сволота, на свободу парня отпустил. Правда – без головы. Так что тебе, наемник, еще повезло. Только вот, – критически посмотрел на меня щипач. – Ты теперь с ворами дела иметь не сможешь. Тебя «опущенный» бил.

– Теперь, получается, я и сам вроде «опущенного»? – недоверчиво хмыкнул я. Не будешь же оправдываться, что в оковах не смог дать сдачи? Смысл какой в моих оправданиях, если Жан-щипач все сам прекрасно видел. Да и тот кузнец, хоть и сволочь, но разве виноват, что его изнасиловала охрана? Только тут обстоятельства роли не играют. Виноват – не виноват. В каждом лесу свои законы …

– Н-ну, почти, – уклончиво ответил Жан. – Если бы он тебя избил после того, как его поимели, ты точно в «каплуны» бы перешел. Тогда бы я с тобой и разговаривать не стал. А если бы ты слово сказал – прирезать бы пришлось или удавить. А так ты еще можешь в нашу компанию войти. Только, придется кое-что сделать… – кивнул он на бедолагу-кузнеца, скрючившегося в своем закутке.