Слово наемника

Наша десятка (по армейскому, десяток!), дружно возопила: «Так точно!» У остальных получилось хуже. Поэтому им пришлось тренироваться…

Потом нам были показаны сортиры (и это правильно), умывальники и кухня со столовой…

Казарма, некогда казавшаяся негостеприимной, сейчас бы сошла за образчик роскоши. Здесь же… Каменный сарай заполнен телами так, что некуда ногу поставить. Кто храпел, кто надрывно кашлял. Вонь такая густая, что пришлось дышать ртом.

Я был единственный, кто таскал на себе оковы. В темноте их было не видно, зато – слышно.

«Кандальника привезли!» – пронесся уважительный шепоток, и мне, в отличие от остальных, не пришлось искать свободное место. Несколько человек проснулись одновременно, слегка сдвинулись, уступая кусочек пространства, и принялись спать дальше.

Я с наслаждением упал на прелую солому и попытался расслабить мышцы, натруженные «браслетами» – пришлось прождать на ногах часа два, пока нас не пересчитали и не обыскали. Хотя бывалые сокамерники напихали под мои железки тряпок, но все равно кожа была основательно стерта.

Когда глаза привыкли к темноте, уши к звукам, а нос к «ароматам», я понял, что и в этом каменном сарае идет своя жизнь. Спали не все. То здесь, то там мелькали слабые огоньки масляных светильников. Кто штопал истершиеся до дыр штаны, кто жевал. Откуда-то слышался приглушенный смех, а откуда-то – стон.

Кто-то рядом со мной фыркнул. Я обернулся и замер – в футе от меня сидела крыса – огромная, с пуделя! – и чистила лапами продолговатую морду. Скосив на меня умные глаза-бусинки, оглядела от макушки до кандалов и, не обнаружив ничего опасного или интересного, продолжила прерванное занятие. Вид чистоплотной крысы успокаивал. Нет, крыс я не любил, но омерзения или страха перед ними тоже не испытывал. Тут был простой и здоровый прагматизм – если в бараке наличествует непуганая крыса, то голодом рудокопов не морят.

Один из новых соседей, которому попало по носу крысиным хвостом, чихнул и приподнял голову:

– А ну-ка, Тимо, брысь! Спать пошла! – грозным шепотом шуганул он крысу, будто на домашнюю зверюшку прикрикнул…

Та послушно прекратила омовение и подлегла под бок хозяина, свернувшись калачиком, как кошка.

Солома зашуршала и рядом со мной оказался Жан, успевший освоиться на новом месте, куда-то сбегать и с кем-то поговорить.

– В общем, так, – прошептал он мне на ухо. – Я тут с парнями перетерся. Имей в виду, о том, что случилось, никто не знает. Наши не скажут, а сам не болтай… – назидательно посоветовал щипач.

– Не буду, – пообещал я, будто того и ждал, чтобы рассказать о своем унижении…

– Лишнего ничего и ни кому не говори – ушей много! Завтра потолкуем, когда в рудник отведут.

– А что, завтра и отведут? – удивился я. – А как там, насчет того, чтобы научить киркой махать, руду долбить – что там еще-то… Как это серебро-то добывают?

– Ну, сказанул, – рассмеялся Жан. – Дадут тебе кайло в зубы и, вперед… Чего тебя учить-то? Сам научишься.

– Эй, новенькие! – раздался из угла усталый голос. – Завтра все узнаете. Давайте спать! Не выспитесь – работать будете плохо.

– А что, мы сюда работать нанимались? – насмешливо спросил кто-то из новичков, прибывших в нашей партии. – Мы наработаем!

– Дрыхни. Завтра поймешь – нанимались, не нанимались… – хмыкнул тот же голос. – Жрать захотите – найметесь.

– Хм… – почесал щипач нос. – И верно, спать пора. – Уткнувшись губами в мое ухо, выдохнул: – Драпать отсюда надо… Чем скорее – тем лучше.

Перекатившись, Жан исчез в полутьме, а я заснул.

Не знаю, сколько проспал, но во сне почувствовал чье-то приближение. Какое-то чувство, (чувство есть, но как его правильно обозвать – не знаю!), заставило насторожиться. Кто-то, пытаясь быть осторожным, полз ко мне, старательно огибая спящих. И, получалось так лихо, что позавидует и армейский разведчик.

– А-а! – заорал человек знакомым голосом, наваливаясь на меня и пытаясь вцепиться в глотку.

Две недели пути, побои, тяжелые кандалы свое дело сделали. Раньше убил бы с первого раза. А тут – только отшвырнул, припечатав «браслетами» по физиономии. Раз. Другой… Верно, бывший старшина гильдии кузнецов спятил. Иначе, почему он не чувствует боли?

На кузнеца накинулось человека три, скрутили и, связав по рукам и ногам веревками, сделанными на скорую руку из соломы, бросили в угол.

– Лежи, каплун, и не дергайся! – пристрожил чей-то голос. – Нам из-за тебя подыхать не хочется! Хочешь сдохнуть – сходи и башку расшиби. Но не здесь!

– У-у! – завыл кузнец так гнусно и протяжно, что пришлось вставить кляп.

Жан-щипач, успевший узнать о некоторых здешних правилах, прошептал: «В бараке убивать нельзя – норму для всех повысят! Завтра, в руднике…»

Мы проснулись от грохота. Кажется, разразилась гроза. Но какая-то странная – раскаты грома доносились из-под земли, а каменный пол содрогался, будто песок. И почему-то не были видны вспышки молний. Какими бы плотными не были стены и дверь, но мы бы должны их увидеть.

– Что за хрень? – не выдержал Жан, не поленившийся встать и подойти к дверям: – Это что тут за грозы такие?

– Это камни взрывают, чтобы руду легче дробить, – бодро откликнулся тот голос, что давеча советовал спать.

Старожил, вышедший из своего угла, оказался худощавым парнем с клочковатой бородкой. Правда, и все остальные были бородатыми – где тут бриться?

– Как это – камни взрывают? – недоверчиво спросил Жан.

– Порошок у них есть, – охотно пояснил старожил, направляясь к яме у стены. Сделав утренние дела, вернулся и продолжил рассказ: – Черный порошок, как как перец молотой, только мельче. Если подожжешь, вспыхнет как молния, загремит, как гром, а всё, что вокруг, на кусочки разлетится – хоть камни, хоть железо. А от человека – одни ошметки останутся! Его секрет только графы Флики знают, но берегут, как зеницу ока.

– Хитро… – с уважением покачал головой Жан.

Мне вспомнились город Ульбург и старички – «рудокопы». Точно! Под Водяной башней, перед тем, как она стала заваливаться внутрь, раздался какой-то грохот. Я решил, что этот грохот падения башни… А ведь я знал про такой «порошок»! Еще давно…

Тридцать лет назад

– Господин Юджин-Эндрю-Базиль, нынешним вечером вы должны быть в нарядном платье, как подобает графу! И, не какому-то там бург-графу или ландграфу, а графу – наследнику принца крови! – назидательно сказал старый Франц Этух, мой гувернер, воспитывающий уже второе поколение нашей семьи.

– А зачем? – удивился я.

– Сегодня его высочество принимает его величество, короля Фризландии, Моравии и Полонии Рудольфа Второго.

– Ну и пусть принимает, – отмахнулся я, собираясь прямо сейчас смотаться с приятелями в город, поглазеть на приехавший цирк, где обещали показать волосатую женщину.

– Его высочество, первый принц крови, приказывает вам быть на приеме.

Я чуть не завыл. Торжественный прием! Все придворные дураки раскланиваются друг с другом; ведут дурацкие разговоры о дурацких скачках, дурацкой охоте и о том, какой дурак в этом году станет победителем дурацкого турнира! А я, как последний дурак, буду отвечать на дурацкие вопросы! Фу… Только, куда деваться, если приказывает отец?..

– Франц, а что там будет интересного? – спросил я, подавляя зевоту. Может, приедут какие-нибудь жонглеры или, на худой конец, бродячий миннезингер?

– Его величество собирается удивить своих подданных и родственников огненными стрелами!

– Чем-чем? – переспросил я, пытаясь влезть в старую куртку, в которой обычно бегал с друзьями.

– Уберите лохмотья! – приказал Франц, перехватывая мою руку и отбирая куртку.

– Так какими стрелами-то?

– Огненными стрелами, – повторил мэтр Этух и, давая понять, что больше он ничего не скажет, хлопнул в ладоши, вызывая моего камердинера: – Брит, оденьте его светлость графа д'Артакса в парадный костюм. Граф, не хотите же вы попасться на глаза своему королю в столь затрапезном виде?

Спорить со стариком было так же бесполезно, как и с отцом. Вот, с дядюшкой (виноват, с его величеством) находить общий язык было куда проще. Недавно король пообещал, что лично похлопочет перед отцом, чтобы меня отправили учиться в университет Фризландии, а не в Высшее училище искусства, наук и ремесел, где-то в славянских землях – не то, в Ладоге, не то – в Луковце… Отец хотел, чтобы я осваивал славянскую культуру и не забывал древлянский язык, унаследованный от матушки. А мне не хотелось ехать за тридевять земель. Да и вообще, в древлянских землях ужасно холодно!

Весь вечер я мучился – щеголял в самом нарядном платье и ждал, когда начнется огненная потеха. Едва дождался, и чуть не лопнул от любопытства.

Однако она того стоила. Огненные стрелы летали по ночному небу, оставляя за собой длинные дымные хвосты, а потом высоко в небе разрывались на сотни маленьких молний. Кто-то из гостей уже назвал их файерами.

Файеры запускал желтокожый человек в халате, расшитом золотом.

Старый Франц шепнул, что купец из Чины, привозивший в наше королевство фарфоровые чашки и шелк, хочет заручиться добрым отношением короля и его ближайших родственников.

На правах ближайшего родственника у меня хватило наглости подойти поближе и посмотреть. Купец, узкоглазо улыбаясь и поминутно кланяясь, соизволил разломать одну из бамбуковых стрел и показать, что она набита черной пылью. Чтобы пыль не высыпалась, отверстие заклеено шелком, а сквозь шелк просунута веревочка. Если поджечь веревочку, то стрела полетит сама собой! Здорово!

Один из придворных, зачарованно наблюдая за полетом стрелы, заметил:

– Ваше величество, а ведь файеры можно использовать не для забавы. Если такими стрелами забросать осажденный город… Нельзя ли купить у чинайца его секрет?

– Я уже понял, – сухо сказал король и, обернувшись к моему отцу, спросил: – Базиль, что ты думаешь?

– Если файерами начнут забрасывать города, то скоро ими начнут забрасывать и рыцарскую конницу, – отозвался отец.

В это время одна из стрел взорвалась прямо над нами, осыпая присутствующих искрами, цветными огоньками и кусками разорвавшегося бамбука. Дамы вопили, собаки лаяли, кони ржали…

Отец же и бровью не повел:

– Представьте, ваше величество, что будет, если начинить эту бамбуковую трубку железом и взорвать ее среди войска?

Король рассеянно покивал, соглашаясь, а потом задумчиво заметил:

– А трубку взять не бамбуковую, а железную…. Тогда можно и не взрывать, а просто направить на противника…

– Ваше величество, вы – гений! – с придыханием в голосе изрек придворный лизоблюд. – С таким оружием мы сумеем разгромить любого врага! Одно ваше слово и я заберу у этого узкоглазого его файеры.

– Нет, – покачал головой король. – Если такое оружие появится у нас, скоро оно будет и у наших врагов.

– Но ведь у этих, чинайцев-синайцев, оно уже есть… – растерянно проговорил придворный. – Я слышал, как купец заявил, что они запускают файеры тысячу лет.

– Вот и пусть запускают, – усмехнулся король и обернулся к отцу: – Базиль, вы же не только мой брат и наследник, но и первый министр. Верно?

– К чему вы это? – слегка растерялся отец.

– К тому, что вы контролируете таможни. Распорядитесь, чтобы на въездах в наше государство изымались все огненные стрелы и черный порошок. Потом … Да, потом уничтожать на месте. Бамбук сжигать, а порошок пусть бросают в воду.

– Будет исполнено, – коротко ответил отец и добавил: – Немедленно.

Откланявшись брату-королю, первый министр удалился.

Слова отца никогда не расходились с делом. И, если он сказал – немедленно, то сейчас в нашем доме начнут зажигаться огни, а секретарь под диктовку отца начнет писать распоряжение, переписчики размножат текст (или его отвезут в королевскую типографию), а наутро, десятки гонцов развезут приказы по таможням и комендантам пограничных крепостей…

Значит, старички-разбойнички сбежали с приисков не только с камушками, а «звезданули» еще и порошок, прах его раздери! А я-то голову ломал – как они выбрались из тоннеля? А они, поросята, никуда и не забирались. Пробили шурф, заложили туда порошок и подожгли…

– Если бы не порошок, – объяснял старожил, – нам бы тут руду дробить до скончания века. А так, завсегда взрывают, перед подъемом. Сейчас на работу отправят.

Старожил не ошибся. Едва ли не сразу дверь барака распахнулась, внеся толику утренней свежести в скопившуюся за ночь вонь, в проеме появился человек в неизменном кожаном камзоле и, привычно поморщившись, проорал:

– Подъем! Две минуты на оправку…

Арестанты, каторжники, кто мы там? – нехотя поднимались, разгребали солому, в которую зарывались на ночь, и шли к длинному отверстию вдоль стены.

– Не копаться! Живо, живо! Выходим по одному! Руки – за голову! Вперед! – продолжал надрываться вертухай. – Новички – прямо идти по дорожке, не дергаться! Кто отойдет в сторону – получит стрелу в брюхо!

Сначала не поняли, что за дорожка, потом определили, что идти нужно между двумя рядами камней.

Реденькой цепочкой стали выбираться во двор, щурясь от неяркого солнца. Кандалы не позволили мне завести руки за голову, пришлось поднять их вверх.

Во дворе ждали арбалетчики, держащие нас на прицеле, и люди с собаками – молчаливыми, внимательно следящими за каждым движением, и, чуть ли не человеческим выражением глаз. Были еще надзиратели с алебардами, были и «крючники» – люди с баграми. Багры-то им зачем?

Командовал охраной невысокий смугловатый крепыш, чей рост и всколоченная борода делали его похожим на старого гнома. Для полной картины не хватало только кирки. Хотя за пояс была заткнута короткая дубинка. Рядом с коротышкой стоял и наш бригадир. Судя по виду – ночь он провел весело.

– Выходим, выходим ребятки, неча телиться! – поторапливал «гном». – Спать дома будете, коли доживете. Быстрее, быстрее, детки!

Гном шутил, но от его шуток было невесело. Один из арестантов, – парень в разноцветном трико, случайно или спросонок, шагнул мимо границы, и сразу же в живот и в грудь ему впилось несколько арбалетных болтов…

– Всем стоять! – выкрикнул крепыш. – Оттащите мясо!

Мы замерли, боясь пошевелиться. Охрана насторожилась, собачки напряглись. Двое охранников захватили труп крючьями, быстро оттащили его в сторону, и выход арестантов возобновился.

Когда все вышли, в сарай заскочило несколько псарей и пара охранников. Видимо, для проверки – не спрятался ли кто-нибудь.

– Вот, нашли, – доложили охранники, вытаскивая наружу связанного кузнеца.

– Че это? Нут-ко, кляп-то выньте, – приказал «гном».

Эрхард, освобожденный от кляпа, завыл и принялся кататься по земле.

– Тронулся, – уверенно сказал «гном». – Рановато, правда… Нут-ко, поди сюда, – подозвал он алебардщиков. – Долбани-ка его по башке, чтобы не мучился. Хотя, может и подождать? – спросил «гном» сам себя и сам же ответил: – Ладно, пусть поживет пока. Тащите-ка обратно, где взяли. Может, оклемается. Старички, – крикнул «гном» тем, кто попал сюда раньше нас, – стройтесь да в рудничок шагайте, неча вам тут уши вялить, работать надо, хлебушек отрабатывать. Шагайте-шагайте, детушки неразумные… Ну, в ногу, ать-два…

Старожилы привычно двинулись в забой, а нас вывели во двор и расставили в две шеренги. Сзади встали арбалетчики, а между нами псари с собачками.

Коротышка, выйдя вперед, начал речь, прохаживаясь вдоль строя:

– Я, обер-берг-мастер Торман, – представился «гном». – Что означает – старший горный мастер! Для вас, ребятки – господин обер-берг-мастер! Властью, дарованной графом Фликом, я могу вас казнить и миловать. Сегодня вы получите пайку бесплатно! Но это первый и единственный раз, чтобы вы, детушки, ноги не протянули. Впредь, чтобы получать дневной паек, каждый из вас должен добыть одну либру[1] серебра в дюжину дней. Или, если проще – одну унцию в день. Но! – глубокомысленно поднял он палец. – За пустую породу вы не получите ни хрена! Каждый, кто добудет столько руды, что его хватит на выплавку чистого серебра, равного вам по весу, будет отпущен на волю. Поняли?

Я мысленно произвел расчеты и содрогнулся. Если предположить, что каждый день буду добывать одну унцию, за год это будет… ну да, триста шестьдесят пять унций и будет. А если, вешу я около двухсот семидесяти либр… ладно, теперь уже меньше, то все равно, мне придется провести в этом руднике не менее … восьми лет. А то и девять…

Флик, сволочь титулованная, знал, что делал. Даже если он действительно заплатил за меня сто талеров, что составляет сто унций, расходы окупятся быстро. Ну, добавим еще мое содержание, расходы на охрану и собачек. Все равно – выгодно!

Украдкой я глянул на физиономии собратьев по несчастью. Судя по сморщенным лбам, они также пытались произвести расчеты. У кого-то получилось, а у кого-то – не очень. Но главное уяснили – добывать руду придется долго! Возможно, кое-кто еще не понял разницы между «рудой» и «чистым серебром». Серебряной руды можно набрать много. Но вот, сколько из нее выйдет серебра – это вопрос! Да и кто, кроме обер-мастера сможет проверить – сколько же драгоценного металла удалось выплавить? А через восемь – десять лет, потерявшего все силы каторжника можно смело выпускать на свободу. Это обойдется дешевле, чем похороны. Хотя, какие расходы при похоронах каторжников – одна большая яма, которую можно заполнять и заполнять…

Обер-берг-мастер, насмешливо наблюдая за нашими вытянувшимися лицами, утешил:

– Бывает, что в старых отвалах хорошее серебро встречается. Был случай, – назидательно изрек он, закатывая глаза в сладостном воспоминании, – когда два колодника отыскали такой самородок, – развел гном руками и сладострастно причмокнул, – что их сразу же отпустили.

Внимательно осматривая каждого из нас, Торман углядел мои кандалы.

– Особо опасный? – полюбопытствовал он у бригадира дорожной охраны. – Буйствовал?

– Не замечал, – честно ответил тот. – В дороге вел себя смирно, сам бежать не пытался и к побегу никого не подстрекал.

– А кандалы на кой? Если он руки стер, как работать станет?

– Продавец сказал, что может десяток голыми руками завалить, а с оружием – так и невесть сколько. Я перестраховаться решил.

– Правильно, что решил, – похвалил «гном». – А чего рожа разбита? Зачем били, если он кроткий, как барашек?

– Это не мы его … Тот, что спятил, – кивнул бригадир на сарай.

– А кто он такой-то? На убийцу-душегуба паренёк не похож. Вишь, рожа в шрамах, морда наглая, а на рыле – мозоль от ремешка. Солдат, небось, беглый. У нас таких тьма-тьмущая бывала…

– Наемник он, – пояснил бригадир.

– Тэк-с, тэк-с, – прищелкнул языком обер-берг-мастер. – Десяток голыми руками, говоришь? А что за бургомистр-то? Из какого городка, как имечко?

– Имя? А вот имени-то своего он не сказал. А я и не спрашивал. Знаю только, что он двух мужичков нам продал – вот этого, да сумасшедшего. Тот, что спятил, на наемника в дороге нападал. Мы, – ухмыльнулся тюремщик, – его и поучили малость, да попользовали, как положено, чтобы бычков не портил…

– Переучили вы его, – с сожалением причмокнул языком обер-берг-мастер. – Я из-за вашей науки работника потерял, а за него сто талеров плочено! Кто деньги вертать будет?

– Ну, господин Торман, – осклабился охранник. – Мы вам его в целости и сохранности привезли, а уж спятил он или – нет, ваши проблемы. Пока везли – в своем уме был.

– То-то и оно, что мои, – злобно прищурился гном. – А пользы-то от него? От этого, – кивнул гном на капли крови, оставшиеся от парня в трико, – хоть польза какая. Собачки мясца покушали. А сумасшедший-то? Будет хлеб задарма жрать. А хлебушек-то денег стоит. Работники, они хоть и лопают три горла, так хоть серебришко рубят. Скормить и его, что ли? Так дороговато мясцо обойдется – двести талеров!

– Ниче! Каторжники его всю дорогу раком ставили и во все дыры пользовали, – хохотнул бригадир. – Они и отработают.

– Учи, учи ученого… – хмыкнул Торман. – А то без тебя не знаю. Ладно, из какого хоть города-то «кандальник»?

– Из Ульбурга. Оттуда обычно никого не дают, а тут, весточка пришла – мол, подъезжайте, пара бычков будет.

– Из Ульбурга? Вона… От Лабстермана, стало быть. Знаю его, давненько знаю… Лабстерман – сволочь старая, битая… – с оттенком уважения сказал обер-мастер. – Ну, коли он предупреждает – надо верить. Тогда вот что… пусть остается в цепях. Ну, а норму… – задумался гном, – норму, раз он такой бойкий, мы немножко повысим. Ежедневно – по две унции серебра. За себя, значит, да за земляка своего, спятившего. А будет трепыхаться, то вместо замочков мы ему клепку на цепи поставим, а ручные да ножные цепочечки вместе и соединим. Хе-хе-хе, посмотрим тогда, какой он бойкий!

Обер-берг-мастера я сразу же возненавидел больше, чем прежних обидчиков – бургомистра и старшину кузнецов…

– Значит, сильно ты Лабстерману насолил, сильно … – хмыкнул Торман. – Бургомистр обычно на галеры посылает. Сколько раз ему удочку забрасывали – давай, мол, по сто талеров с рыла – ни в какую. Говорит, на Восток, на галеры выгоднее. Платят за гребца вдвое дороже, чем у нас, зато – там всего за год-два копыта откидывают. А у нас, коли сразу не помрешь, долго протянешь. Ну да ладно, – махнул «гном» ручонкой, – посмотрим, что ты за изюбр такой.

Пройдясь вдоль строя, «гном» продолжал разглагольствовать:

– Серебришко, ребятки, свою особенность имеет – кто возле него живет, никакими хворями не болеет. Вот я, ем-пью на серебре, дышу серебром – уж сорок лет никаких болячек!

«Нет болячек? – хмыкнул я про себя. – А чего же ты такой смуглый?» И не просто смуглый, а синий. Читал я как-то, что воины Александра Македонского, боявшиеся расстройства желудка, пили исключительно из серебряных кубков и к концу похода стали слегка голубоватыми. Бьюсь об заклад, что у обер-берг-мастера проблемы с почками. Но, проблемы Тормана – это его личные проблемы. Если он загнется здесь и сейчас, то вряд ли это освободит меня от каторги.

Нам выдали кирки, похожие на боевые клевцы, только с прямыми жалами, тяжелые тачки. Раздали по куску черствого хлеба, фунта эдак в три, по комку овечьего сыра, и – луковицу. Что же, все просто и разумно. Брюхо набить хватит и цингой не заболеешь. Дороговатая пайка получается! Если бы я кормился так каждый день, на прокорм бы хватило талера в месяц. Каждому была выдана глиняная плошка. Видимо, внутри горы есть какие-то водоемы (хотя бы лужи, но кто скажет, что лужа не водоем?).

Пока выдавали пайки, обер-берг-мастер щедро делился наставлениями:

– Главное, ребятки, тутошних гномов остерегайтесь, – ворковал он, как дедушка, первый раз отправляющий внуков в лес за хворостом. – Они, суки низкосракие, выходят на старые штольни, да начинают кайлом махать…

Главный горный мастер принялся пересказывать историю о Фраермане, которую мы уже слышали. Только в его изложении рудокоп все-таки простил непутевую жену. А вот она решила сама подсмотреть за гномами, за что и была примерно наказана.

– Так что, детушки, – заключил обер-мастер, – увидите гнома, не верьте ему ни на пфенниг! Поняли?

Один из парней, весельчак и балагур, глядя на Тормана, по виду – сущего гнома, не выдержал и фыркнул.

– Э, паренёк, – широко улыбнулся «дедушка». – Тебе посмеяться захотелось?! Сейчас – вместе посмеемся. Эй, робятушки, отведите-ка шустрика на «кобылу»! – приказал он голосом, который отливал не серебром, а совсем другим металлом.

Парня вытащили из строя и повлекли в угол, где стояло непонятное сооружение: бревно на четырех подпорках. Спереди прибит лошадиный череп. Точно – ни дать, ни взять – кобыла. Только, вместо седла на ней была узкая доска с острым краем…

На эту доску охранники пристроили весельчака, связав его руки и ноги под брюхом «коня».

– К ножкам-то – камушки, камушки привяжите, не жалейте камушков-то, – «ворковал» обер-берг-мастер. – Чего бы хорошего, а камушков у нас много, на всех хватит… И пусть он так до вечера посидит, стервец. А завтра, коли ходить сможет, тройную норму за паек выполнит! Не выполнит, собачки помогут…

Такого наказания я еще не видел, но сообразил, что если просидеть до вечера, то, в лучшем случае, останешься калекой.

– Вот так-то, миленькие мои, – добродушно улыбнулся Торман. – За малое непослушание – посмотрел не так, сказал не то, ненадолго на кобылку посадим, на час-два. За большое – подольше. Ладно, ребятки, – кивнул он охранникам, – снимите этого дуралея. Прощу его на первый раз, так и быть. Только норму мы ему увеличим… Пусть он сегодня … четвертную норму нарубит, чтобы хлебушка вдоволь покушать.