Чекист. Новое назначение
- -
- 100%
- +
– Вы сами-то кем были? Военным чиновником? – поинтересовался я.
– До февральской революции я главным криминалистом Архангельского управления полиции служил, – похвастался мой сосед. Представился: – Марков, титулярный советник. Вздохнул: – Если бы не февраль, глядишь, уже бы коллежским асессором сделался. И выслуга подходила, и должность соответствовала, требовалось только экзамен сдать, так это ерунда. А как уголовникам амнистию объявили, тюрьму почистили, мое бюро почти сразу и сгорело, вместе с асессорством.
– И сгорели, разумеется, альбомы с фотографиями преступников и дактилокарты? – догадался я.
– А вы умный юноша, – похвалил меня бывший криминалист. – Обычно говорят дактокарты.
– Стараюсь, – скромно потупил я глазки.
– Не поверите – даже сегодня не всех удается убедить в неповторимости папиллярных линий, – оживился мой собеседник. – Мол, гадаете, ровно цыганки.
– Но злоумышленники-то верят, – усмехнулся я. – Если бы не верили, не сгорели бы ваши архивы.
– Это точно, – вздохнул криминалист. – А как бюро сгорело, потом и полицию разогнали, пришлось мне в военное ведомство переходить в простые учетчики. Жить как-то надо. А я архив десять лет собирал! У меня всё расставлено по полочкам – здесь конокрады, тут мошенники, форточники, гастролеры. Я даже на мартышек фотоальбом завел и пальчики у них откатал.
– У мартышек? – удивился я, впервые услышав такой термин.
– Мартышками у нас мальчишек зовут, которые по баржам работают, – охотно пояснил Мартов. – Тащит, скажем, буксир баржу, а на нее мальчишки прыгают, курочат что поценнее – и в воду. Иной раз с лодки заскакивают или баграми цепляются, а добычу на лодку кидают. Опасное это занятие, погибнуть можно, но мальчишки же в смерть не верят, правильно?
Я кивнул, прикинув, что если удастся отсюда выйти, так неплохо бы этого титулярного советника пристроить к настоящему делу. Хороший криминалист – это находка. Он и уголовному розыску первый друг и помощник, и нам.
Мы уже решили укладываться спать, как раздался шум, дверь распахнулась и к нам едва ли не кубарем влетел… тот самый курносый красноармеец, арестовавший меня пару часов назад.
– Володя?! Аксенов?! – услышал я знакомые голоса, а потом увидел, что следом за курносым в помещение ворвались знакомые люди: комиссар Спешилов и Серафим Корсаков, а с ними незнакомый мужчина.
– Да тут я, тут, – ворчливо отозвался я, поднимаясь с пола. Кивнув своему соседу, сказал: – Вы уж тут посидите немного, разберемся, что к чему, найду вам работу по душе.
– Так вы и на самом деле чекист? – обомлел Марков.
Я не успел ничего ответить, как меня уже вытаскивали на волю, на свежий воздух.
– Товарищ Аксенов, примите мои извинения, – сухо произнес незнакомый мужчина, а потом догадался, что надо бы вначале представиться: – Конасов, начальник особого отдела сто пятьдесят четвертой дивизии. Готов понести наказание за действия своего подчиненного.
– Володька, ну ты скажи, есть же такие идиоты на свете?! – возмущался Спешилов. – Человеку поручили тебя отыскать, а он взял и под арест запихнул.
– Подождите, товарищ комиссар, дайте все объяснить, – сдержанно произнес главный особист дивизии.
– То есть мое задержание произошло по ошибке? – решил я выяснить главное.
– Так точно, – по-военному доложил Конасов. – Товарищ Кругликов, начальник особого отдела армии, прислал телефонограмму: выяснить, где находится особоуполномоченный ВЧК товарищ Аксенов, выполнявший особое задание в тылу врага, и доложить ему в течение дня. Я обратился в губернский исполнительный комитет, к товарищу Попову, выяснил адрес и дал приказ своему комвзвода Семенову уточнить ваше месторасположение и, по возможности, доставить ко мне.
– Володя, ты представляешь! – вмешался в разговор комиссар Спешилов. – Серафим прибегает весь перекошенный – вы что, совсем с ума посходили, Вовку Аксенова арестовали? Мол, щас всем ледоколом выручать придем.
– Да не так было! – возмутился Корсаков.
– Парни увидели, как Володьку ведут, сразу ко мне метнулись – мол, иди выясняй, за что арестовали, иначе сразу в Кронштадт радиограмму дадим и товарищу Троцкому, и Дзержинскому.
– Как Серафим явился, тут и от комиссара дивизии порученец бежит – мол, губернский комитет партии узнал об аресте своего товарища по подполью, собирается выяснять подробности в политотделе армии, а если внятно не объяснят, то обратятся в ЦК. Товарищ Спешилов, выясните, что здесь за самодеятельность? Если еще из РВС шестой армии позвонят, хреново будет, а про ЦК вообще молчу!
– Еще и Артузов побежит у Дзержинского выяснять – что за дела такие, Феликс Эдмундович, почему мне неизвестно? – повеселел я, представляя картинку.
М-да, дела. Если честно, даже приятно, что не забыли, не бросили.
Выдержка слегка изменила особисту, и он дрогнувшим голосом сказал:
– Не хочу перекладывать ответственность на своего подчиненного, но я не отдавал приказа арестовывать особоуполномоченного ВЧК. Семенову был отдан приказ отыскать, а он что делает? Арестовывает, под замок сажает, приходит и докладывает с довольной рожей – дескать, ваше приказание выполнил самолично, Аксенова отыскал. Спрашиваю – а где Аксенов-то? А Семенов – там, где положено, под арестом. Спрашиваю – а кто тебе команду арестовывать дал, а он мне – так вы и дали.
Дело ведь можно представить и так: особый отдел дивизии без санкции руководства арестовал особоуполномоченного ВЧК, члена коммунистической партии большевиков, имевшего задание от РВС. Здесь полетит голова не только у дивизионного особиста, но и у армейского, а Кругликов мне понравился еще с нашей первой встречи.
Мне стало немного жаль Конасова, но отвечать-то придется ему. И поделом.
– А здесь у вас что за тюрьма такая? – поинтересовался я.
– Сам только сегодня узнал, – признался Конасов. – Тоже самодеятельность комвзвода.
Ну ни хрена себе! Вот это, пожалуй, похуже ареста особоуполномоченного ВЧК. Мое задержание можно списать на случайность и, скажем так, на «эксцесс исполнителя». Но то, что под носом у главного особиста его подчиненный устроил собственную тюрьму – никуда не годится.
– Товарищ Конасов, я вынужден доложить об этом командованию дивизии и в политотдел армии, – сухо сказал комиссар бригады.
– Ладно, товарищи, – вмешался я. – Давайте сначала разберемся, что за тюрьма такая несанкционированная и кто в ней сидит. – Обернувшись к часовому, позвал его: – Товарищ красноармеец, кто отдал вам приказ охранять здание?
– Товарищ Семенов отдал, наш командир взвода, – доложил боец и пожаловался: – Мы здеся по десять часов стоим, а положено не больше двух.
– Где остальные бойцы? – спросил я.
– Как где? В казарме, – пожал плечами караульный.
– Бегом в казарму, всех сюда зови, – приказал я. – Скажешь, товарищ Конасов приказал.
– Слушаюсь, – кивнул часовой, сделал шаг, а потом остановился и спросил: – А как же товарищ Семенов? Он меня с караула должен снять.
– Бегом исполнять! – заорал Конасов, и красноармеец побежал.
В общем, бардак полный. Командир взвода берет на себя роль как минимум начальника особого отдела дивизии или губчека, подчиняет себе личный состав, устанавливает караулы. И часовой, насколько я помню, не должен срываться с места, не получив команды начкара или разводящего.
– Владимир, что собираешься делать? – спросил комиссар, признавая мое старшинство.
– Бойцов дождемся, устроим минифильтрацию, – пояснил я. – Конасов, тебе тюрьма лишняя нужна или нет? Правильно, на фиг не нужна, заключенных кормить придется. Но если мы сейчас просто так всех выпустим, без допроса, тоже неправильно. Семенов, как ни крути, командир взвода и боец Красной армии. Взвод при особом отделе состоит или от дивизии придан?
– От дивизии, – кивнул особист. – Мне еще штатное расписание не пришло, во всем отделе два человека.
Эх, а ведь это для особиста возможность выкрутиться. Мол, красноармейцы люди неопытные, виноват, не уследил. Может, арестовать его, паразита? Не знаю только, имею я на это право или нет? Армейского или фронтового особиста – точно не имею, это уже уровень самого Дзержинского либо его замов, а дивизионного? В принципе, могу и арестовать, а Спешилов поддержит со стороны политуправления дивизии. Впрочем, не буду. Конасов сотрудник особого отдела шестой армии, вот пусть Кругликов и решает, что делать со своим подчиненным – ограничиться выговором или расстрелять. Виноват, отдать под ревтрибунал. К тому же, как ни крути, речь идет о чистоте мундира. По идее, что должен сделать особоуполномоченный ВЧК, чтобы его коллега, а значит, и карающие органы, не потеряли лицо? Ну, для начала расстрелять всех задержанных. Сорок человек для взвода… где-то в три-четыре приема изладят. Впрочем, если взвод полного штата. А может, затянется на шесть, а то и на восемь приемов. Семенова тоже можно расстрелять за превышение полномочий, а сам взвод расформировать, и всё будет шито-крыто.
Но я этого делать не стану, и другим не позволю. Значит, сейчас всех быстренько допросить, и нехай домой чешут по холодку. И взять адрес титулярного советника, может, и пригодится. Если он Архангельску не нужнее, заберу в Москву, только с Артузовым согласую.
Кстати, Семенова в камере еще не убили?
Глава третья. Новое назначение
А ведь я мог взять и просто уйти спать, так нет, опять отыскал на свою голову и прочие части тела лишнюю работу. Разве должен особоуполномоченный ВЧК, особа, так сказать, приближенная к самой верхушке руководства страны, лично проводить допрос такой мелкой сошки, как командир взвода? И не мои это обязанности, елки-палки! Мне нужна птица поздоровее, тетерев, а не ворона, так нет же, впрягся. А коли впрягся, деваться некуда.
Быстренько всех допросить, а потом разогнать по домам, не получилось. Когда вытащили из помещения мобилизационного пункта слегка помятого и оплеванного Семенова и отыскали местечко, где его можно допросить, из него полились признания, как вода из дырявого ведра. Ничего не скрывал, не отрицал, упирал на честность и пролетарское происхождение. Мол, сын пастуха, в армию добровольцем ушел, кается, просит простить.
А началось всё с того, что командир взвода Семенов из самых лучших побуждений решил помочь своему непосредственному начальнику. Дескать, начальник особого отдела дивизии человек занятой и во всякие мелочи ему вникать недосуг. Спрашивается – зачем каждый раз докладывать товарищу Конасову об очередной партии офицеров или чиновников, которых сдают бывшие подчиненные? Выписать им расписку, определить под арест в подходящее помещение, и все дела. Помещение нашлось быстро – один из бойцов взвода, перебежчик из белой армии, сам из него призывался, а дальше пошло-поехало. Ну а то, что из карманов офицеров в солдатские вещмешки сами собой «перекочевали» деньги, золотые и серебряные часы, портсигары и всё прочее, представляющее интерес, так это их справедливая добыча. Правда, сапоги и шинели с пленников пока не стали снимать, решив дождаться, когда начнутся расстрелы. И расстрелы Семенов планировал проводить сам, чтобы не отвлекать начальство, вот только место подходящее пока не нашел. А самое интересное, у бывшего командира взвода всё бы могло получиться, если бы не прокол со мной.
Комиссару Спешилову пришлось самому сбегать в расположение бригады и привести сюда пару надежных взводов, чтобы разоружить и арестовать всех красноармейцев, приданных особому отделу, а особисту пришлось отправиться на обыск в казарму.
Корсаков оказался не у дел, но пообещал, что коли понадобится прижигать язву капитализма, то он, как товарищ Троцкий, явится к нам с отрядом флотских, а пока пойдет на «Таймыр» сообщить, что с Аксеновым всё в порядке.
К счастью, «Мобилизаціонный пунктъ» имел несколько комнат. В одну – точную копию той, где сидели белогвардейцы, мы и определили бывших красноармейцев, а в еще одной я устроил допросную. Тут еще были какие-то комнаты, кабинеты, но смотреть их не пошел. Я же не собираюсь здесь задерживаться, правильно?
А вот двухведерный титан, обнаружившийся в одном из закутков, мне понравился, и я озадачил красноармейцев натаскать воды и вскипятить. И мне полезно, и заключенным не вредно.
Убедившись, что все при деле, решил еще разочек допросить командира взвода, теперь уже бывшего. Человек я отходчивый, но штыков, упиравшихся в спину, не забыл, равно как и хамства в отношении Галины. И как-то мне не верилось, что Семенов решил проявить инициативу из лучших побуждений. Никак не могу поверить, что он пастух и сын пастуха.
– Слушай, а отчего ты меня в контрики решил записать? – спросил я. – И не свисти, что неправильно начальника понял.
– Вот ей-богу, решил, что товарищ Конасов тебя, то есть вас, арестовать хочет, – начал креститься бывший командир взвода. – А мне что, я человек маленький. Приказано доставить, я и доставил. Ну, ошибся малость, с кем не бывает?
Я же у вас извинения попросил, что еще?
Странно, может быть, и на самом деле не врет? Если у парня в психике уже произошла некая трансформация и он считает, что каждого, кого поручено лишь пригласить, требуется непременно арестовать, а потом расстрелять? Ладно здесь простой Ванька-взводный, а будь это человек повлиятельнее, вроде начальника особого отдела дивизии или комиссара Спешилова? Да такой половину Архангельска в тюрьму посадит, а вторую половину перестреляет. Нет, всё равно что-то не сходится. Не верю.
– Семенов, а ты почему меня не стал обыскивать? – поинтересовался я.
– А чего тут обыскивать-то? – хохотнул бывший командир взвода. – Шинелка у тебя солдатская, шапка худая, чё с тебя взять-то?
– Вот это, например, – вытащил я из кармана шинели «дамский» пистолет.
– Ух ты, хорошая машинка, – с одобрением сказал Семенов. – И дорогая, наверное. Ничё, в следующий раз умнее буду. Увижу такого, как ты, в грязной шинелке, обыщу, не побрезгую.
Похоже, до этого парня не доходят самые простые вещи, или он просто валяет ваньку.
– Слушай, Семенов, а ты так ничего и не понял? Не будет у тебя уже следующего раза.
– Да всё я понял, – вздохнул бывший командир взвода. – От командирства отстранят, а по новой в начальники выбиваться – ой как сложно. А пока до комвзвода не дойду, только объедки достанутся, а все сливки командиры снимают.
Так-так, уже интересно.
– И кто еще сливки снимает, не подскажешь? – поинтересовался я.
– Не, не подскажу, – усмехнулся Семенов. – Ты, товарищ особоуполномоченный, как я понимаю, начальник большой, если самого особиста и комиссара бригады в разгон послал, но мне еще здесь жить.
– А ты уверен, что тебе долго жить осталось? – ласково поинтересовался я. – Тебе же, родной ты мой мародер, трижды расстрел положен.
– Э, погодите, товарищ уполномоченный, – заволновался Семенов. – Ну ладно, я виноват, что товарища из Москвы арестовал, а не к начальнику отвел, так разве за это расстреливают? Или ты шибко огорчился, что бабу твою обидели? Так на хрена тебе старуха сдалась? Была бы она помоложе, так еще ладно. Хочешь, я тебе прямо сегодня любую бабу найду? Молодую да гладкую…
От оплеухи Семенов слетел со стула. Не дело, конечно же, подследственных бить, но не выдержал.
– Жалобу в ВЧК можешь на меня написать самому товарищу Дзержинскому, – предложил я. – Бумажку дать?
– Не надо, – огрызнулся Семенов. – Ты этой бумажкой подотрись, начальничек.
О, наконец-то! А я-то ломал голову, как мне заставить его перестать валять деревенского дурачка. Великая вещь оплеуха. Именно не удар кулака, а чтобы было и больно, и обидно. Помнится, Антон Семенович Макаренко добился уважения у своих подопечных после оплеухи, отвешенной одному из балбесов. Стало быть, вся советская педагогика началась с простой затрещины. Сквозило у меня смутное подозрение, что у командира взвода уголовное прошлое, теперь же я был в этом уверен на все сто процентов.
– Вижу, ты до призыва разгонщиком[1] был? – поинтересовался я.
– Ишь, умный какой, раскоцал, – покачал головой Семенов. – А как догадался?
– Так чего тут догадываться? – пожал я плечами. – Под деревенского дурачка косишь, а сложные слова выговариваешь, вроде – «особоуполномоченный», да и манеры блатные не скроешь. Ты в Красную армию добровольцем пошел, чтобы лохов брить? Колись, детинушка, упираться уже нет смысла.
– Ага, держи карман шире, – осклабился уголовник. – Мне в армию впадлу идти. Силком затащили, думал, пару дней покантуюсь, сбегу. А нас на север отправили, и бежать-то отсюда некуда, леса кругом, будто не в армию попал, а дальнячок срубил[2]. Кого тут на разгон брать? Нищета одна. Вон, до революции-то лафа была, а как война началась, вообще малина. Сколько мы спекулянтов да барыг обнесли, ой-мэй! Да на одной водке рыжья варили, в тузах ходили. Приходишь к такому гладкому в полицейской форме и говоришь – мол, сухой закон нарушаете, господин хороший. Хочешь спокойно жить – делись. Так он тебе столько «катенек» отслюнявит, живи да радуйся. А теперь что? Революция, мать её ети! Все богатеи не то сдриснули, не то по застенкам сидят.
Эх, парень, тебе бы самую чуточку подождать, до нэпа. Ленька Пантелеев да Иван Николаев тоже под чекистов «косили», когда совбуров грабили. Кончили, правда, плохо, но это уже другой вопрос.
– А как в Архангельск пришли, мой взвод в подчинение особисту дали – вот, думаю, можно и развернуться. Конасов же дурак, дальше своего носа не видит, даже с бойцами познакомиться не соизволил, вот раздолье-то где. А коли у тебя парни верные, делом повязанные, можно такого наворотить, а потом за бугор свалить, если рыжья надыбать.
– А я здесь каким боком?
– Да таким, – хохотнул вор, уже не таясь. – Особист мой, когда про тебя говорить стал, буркнул – вот ведь принесло на мою голову соглядатая московского. Я кое-кого поспрашивал, говорят – Аксенов мужик честный, справедливый. Я и подумал: если он честный да справедливый, к чему такой? И товарищу Конасову помогу, и мне головной боли меньше. Я же чего хотел? Хотел тебя при попытке к бегству устосать, парням сказал, чтобы по моему сигналу валили, только народу на улице много, не рискнул. И ты, молодец, дергаться не стал.
– У тебя в подручных весь взвод ходил или как?
– Э, начальничек, так мы не договаривались, – протянул Семенов. – Я своих друганов не закладываю, пусть они даже не деловые, а так, сявки. И смысла мне нет вкладывать. Я что, за это послабление получу?
– То есть можно весь взвод к стенке ставить? – уточнил я.
– А по мне так хоть всю дивизию к стенке ставь. Хоть раком её ставь, хоть к стенке. Меня же ты к стенке поставишь, да?
– Поставлю, – не стал я кривить душой.
– Меня поставят, так хрен ли о ком-то жалеть? – хмыкнул уголовник.
– Ну и ладно, – махнул я рукой. – Весь взвод, так весь взвод, мне уголовников не жаль. И цацки, которые ты у офицеров взял, хозяевам верну.
– Цацки-то им на хрена возвращать? – огорчился уголовник. – Меня, ладно, шлепнешь, а цацки-то? Тебе не нужны, оставишь кому-нибудь. Офицериков всё равно к стенке поставят, зачем им побрякушки?
– Если поставят, так вместе с цацками и закопают. А с мертвых снимать какой проворный начнет – руки поотрываю. Понял, что краденое добро счастья не принесет?
Уголовник глумливо развел руками.
– Ты, начальничек, про сокола с вороном сказку знаешь?
– А ты себя соколом мнишь? – поинтересовался я. – Дескать, лучше глоток свежей крови, чем мертвечина? Ты, гражданин Семенов, а ты точно Семенов? Впрочем, мне без разницы, под какой фамилией тебя расстреливать. А кем себя мнишь – соколом или петухом щипаным, мне без разницы.
– Начальник, ты лишнее-то не базарь, – с угрозой произнес уголовник. – За слова-то отвечать придется.
– Перед тобой, что ли? – усмехнулся я. Подумав, махнул рукой: – Ладно, хочешь себя соколом считать, считай. Скажи-ка лучше, что ты с офицерами хотел сделать? Расстрелять, чтобы сапогами разжиться? Не маловато будет?
– Умный ты больно, – покачал головой бандит. – Догадаешься с трех раз?
– А что тут догадываться? Старо как мир. Стал бы ты за офицеров с их семей выкуп требовать, а жены да матери за своих мужчин последнее тебе принесут. Так?
– Так. И бирюльки последние принесут, и сами перед тобой ноги раздвинут.
Дальше разговаривать с уголовником я не видел смысла. Он даже не больной, а сама болезнь, и от этой болезни есть только одно лекарство – пуля.
Пока беседовал с Семеновым, прибыл комиссар, а с ним еще и целая подвода с хлебом. Есть заключенные, их теперь надо кормить. Да я и сам от куска хлеба не отказался бы. Но вначале надо покормить задержанных. Не спросил Семенова – кормил он людей или нет, но скорее всего, нет.
Титан уже благополучно пыхтел, обдавая паром, а красноармейцы наливали кипяток в котелки и разносили по камерам.
– Володь, а ты чего к телефону не подходишь? – поинтересовался Виктор. – Звонок не слышишь?
А мне и впрямь показалось, что где-то что-то трезвонило, но решил, что слышу шум трамвая.
– А здесь телефон есть? – удивился я.
– Конечно. Это же мобилизационный пункт, он в кабинете начальника установлен.
Ну вот, разведчик называется. Не удосужился проверить.
– Правда, я и сам недавно узнал, – засмеялся Спешилов. – Когда хлеб в горисполкоме выбивать ходил, спрашивают – не видал ли Аксенова? Знают уже, что мы с тобой с Мудьюга вместе бежали. Я и говорю – мол, его по ошибке арестовали, выручать ходил, а теперь он в мобилизационном пункте с задержанными порядок наводит. Попов, председатель, звонить кинулся, а ты трубку не взял. Новость для тебя есть.
– Вить, давай перекусим сначала, – взмолился я. – Я же целый день ничего не ел, живот подвело, уже ничего не соображаю.
– День… Да ты уже сутки не ел, – хмыкнул комиссар. – Тебя вчера утром задержали, а нынче уже новый день пошел.
– Сутки?
А ведь и точно. Весь вечер и всю ночь допрашивали, проверяли. То-то я думаю, отчего есть хочется?
Мы с комиссаром отправились в кабинет начальника. Правда, тот оказался заперт. Я уже стал обдумывать – как ломать дверь, а Виктор просто провел ладонью по косяку и с удовлетворением обнаружил наверху ключ.
– Так обычное дело, – пояснил комиссар. – Я сам иной раз ключ сверху кладу, чтобы не потерять.
– Охренел ты, товарищ комиссар. А как же режим секретности? Тебя особисты еще за задницу не брали за такие дела? – хмуро поинтересовался я.
– Володь, а что у меня может быть секретного? Оперативные карты у начальника штаба, секретные приказы – у командира бригады. Думаешь, шпионам нужна наглядная агитация или газета «Правда»?
– Витя, чтобы я больше о таком не слышал, – возмутился я. – Дело даже не в секретах, а в тебе. Найдется какой-нибудь дуралей вроде Конасова, пришьет тебе отсутствие бдительности, и придется тебе долго потом с ушей пыль стряхивать. И пример опять-таки дурной подаешь.
– Вовка, не будь занудой! – жизнерадостно хлопнул меня по спине комиссар.
Мы с Витькой отыскали в кабинете стаканы в подстаканниках, сходили за кипятком и совершенно счастливые уселись за стол, где и на самом деле стоял телефонный аппарат.
Телефон – это хорошо. Вообще мне понравился этот мобилизационный пункт. Сделано всё с толком, есть помещения разного размера и функционала. Не удивлюсь, если здесь и комната для задержанных отыщется. Будь я начальником Архангельской губчека занял бы это здание. Большие комнаты можно переделать под кабинеты или пока так оставить. Будут еще задержанные, будут.
– А хочешь главную новость услышать? – жизнерадостно поинтересовался комиссар.
Мне уже не хотелось слышать никаких новостей. Сейчас бы домой, да спать. И Галинка наверняка беспокоится обо мне.
– Какую?
– Звони на коммутатор, проси, чтобы соединили с председателем губисполкома, сам и узнаешь, – предложил Спешилов. – Сейчас, подожди, телефон Попова вспомню.
Виктор нахмурился, припоминая, кивнул:
– Значит так, телефон товарища Попова тридцать два-четырнадцать.
Ух ты! Всегда завидовал людям, способным запоминать номера телефонов с первого раза. Мне же приходилось раскладывать номера на исторические даты, так проще. Значит, тридцать два, начало Смоленской войны, а четырнадцать, тут уж понятно.
– Алло? Барышня, мне тридцать два-четырнадцать. Скажите – «Аксенов».
Через полминуты в трубке послышался голос Михаила Артемовича, руководителя подполья. Теперь уже бывшего.
– Владимир Иванович? К нам из Москвы телеграмма. Слушаете? Сейчас прочитаю. Так… Назначить товарища Аксенова Владимира Ивановича уполномоченным ВЧК по Архангельской губернии на правах начальника губчека. Дзержинский. – Я начал что-то блеять, но Михаил Артемович продолжил: – Подожди, Владимир Иванович, не всё. Еще одна телеграмма. Читаю: «Назначить товарища Аксенова Владимира Ивановича председателем правительственной комиссии по расследованию злодеяний интервентов и белогвардейцев на Севере. Подпись: предсовнаркома Ленин». Так что поздравляю тебя, а завтра жду на совещании. Думай, как работу станешь налаживать.