Алисе пора умереть

«Кто не боится помирать, тот и не сможет помереть.»

— Гражданская Оборона

Пролог

Девушка идет в лес.

Голые ветки деревьев хватают ее за рукава тонкой рубашки, а холодный осенний ветер пробирает до самого нутра. Босые ноги сами несут вперед, под ступнями хлюпает грязь и хрустят ветки.

Беглянку ждет Хозяин.

Он там, в самой чаще, в скрытой от людей тьме. Зовет и ждет.

От ударов до сих пор болит спина. Мерзавка, дрянь, сдохнешь под забором. Ты никто и ничто, у тебя нет и не может быть ничего своего.

Голова кружится – очень хочется спать. Там в лесу можно будет, наконец, заснуть.

В лесу ждет Хозяин – он позвал, и она пришла.

Невидимая граница темнеет впереди — шаг туда, и все закончится; назад пути не будет. Сейчас еще можно вернуться, побежать обратно через липкий осенний сумрак, дойти до станции, дождаться электрички в Москву — если они вообще ходят в такой поздний час и в такой отдаленный район. Отсутствия даже не заметят — ведь Вера должна быть еще на подготовительных курсах.

Имя кажется незнакомым. Не своим.

Вера уже давно слышала этот зов. Он шептал обещания в ночи, напоминал о себе в утренней толкучке на станции метро. Старшеклассница отгоняла его от себя, затыкала наушниками, отвлекалась бесконечными короткими видео, размывающими внимание и притупляющими ощущения.

Но сегодня зов, наконец, прозвучал как приказ. И Вера, задрав голову, к серому небу, осознала – что там, в лесной тьме, спасение. Больше не будет ни криков, ни боли – ни желания родителей сохранить лицо любой ценой.

Сумку девушка бросила в растущий от свежего снега сугроб у станции МЦД-Стрешнево. Долго потом ждала дальнюю электричку, что соизволила бы остановиться на маленькой открытой платформе вдали от грохота шоссе и света мегаполиса.

На станции Ярово – Вера выскочила, едва не поскользнувшись на платформе. В кармане надрывался смартфон. Старшеклассница достала его – и долго всматривалась в экран. Мама. Наверное, ей уже сказали, что на курсы дочь не пришла. Девайс вцепился в руку паразитом.

Нажать. Ответить. Убежать. Мы все 9– в цифровом концлагере, и нет нам спасения.

Подул ветер со стороны леса, и в нем послышались голоса.

Пальцы разжались, и смартфон упал в снег мертвой крысой.

Свободна. Свободна. Свободна.

Руки-тени подманивают девушку.. Не будет больше криков. Не будет больше тесноты квартирки-студии, в которой ютятся Вера с родителями и в которую время от времени приезжают родственники. Не будет ударов по спине и рукам. Не будет страха, что, вернувшись домой, не обнаружишь собственных вещей – ведь те отправились в мусоропровод. У Веры нет ничего своего. Ей шестнадцать, она ни на что в своей жизни не заработала. Она никто — лишь продолжение своих родителей, плоть от плоти, кровь от крови.

А раз она никто – значит, и смерть лишь формальность.

Вера делает шаг.

И темнота забирает ее.

Часть 1. Глава 1

Стою и рассматриваю оранжевую листовку. Пропал человек, ушел из дома, не вернулся. Никита Волков, двадцать пять лет. Отправился гулять в Истринский парк и больше его никто не видел.

Истра отсюда далековата, почти час езды на электричке, зато по прямой. Часто мне попадаются листовки с людьми, живущими в бесконечных деревнях, поселках и городках Подмосковья. Может, и правда, решили — чем черт не шутит — что надо потеряться в Москве, надеясь, что бесконечный в своем росте и неумолкаемый в своем величии мегаполис даст исчезнуть, раствориться в улицах и районах новостроек.

Вижу другую листовку. Токарева Ася. Пятнадцать лет. Родилась в пятом году. Математика не сходится, но потом понимаю: девочка пропала несколько лет назад. Однако листовка совсем свежая. Ни жива ни мертва — то самое пограничное состояние, которого в народе так опасались до эпохи научного материализма. А, впрочем, разве научное мышление отменяет магическое?

Засовываю руки в карманы куртки. Меня знобит — температура почти нулевая, скоро зима, а пока приходится терпеть промозглую темную осень, такую же сырую, как и безнадежную.

Мне тридцать два — я старше последней потеряшки на полтора десятка лет. Смотрю на свои ладони: я снова забыла купить перчатки, кожа высохла и потрескалась, а вместе с обгрызанными ногтями это зрелище выглядит крайне неприятно.

Вижу еще листовку. Еще, еще, и еще. Дети, взрослые, старики. Подростки-неформалы, школьники, чей возраст определяется одной цифрой. Кто-то растворился в отдаленных районах области, где населенный пункт не более, чем островок посреди первобытного леса. Кто-то умудрился пропасть рядом со станцией метро в месте, где под камерой каждый квадратный метр.

Ну а про кого-то известно лишь то, что однажды он перешагнул невидимую границу между столицей и остальной страной — столь же эфемерную, сколь и ощутимую. И пропал, в последний раз попавшись камере наблюдения на Площади трех вокзалов.

Истра, Волоколамск, Дедовск, Красногорск, район Сокол, метро «Щукинская». Пропал, пропала, вышел из дома — не вернулся. Месяц назад, год назад. Два, три и даже десять. Пропали, исчезли, растворились и больше никогда не вернулись. Ищут стариков, детей, подростков. Кого-то находят, кого-то — нет. Кто-то выживает, кто-то — умирает.

А если пропаду я — станут ли меня искать? Отправит ли мама Женя запрос поисковикам о том, что Заирова Алиса Михайловна, девяносто третьего года рождения, пропала? Будет ли кому сказать, где меня видели в последний раз? Напечатают ли оранжевые листовки, будут ли соболезновать в комментариях?

Я бы не стала себя искать. И соболезновать тоже.

Михайловна… Нет, по паспорту я Евгеньевна. При отсутствии внятного юридического отца ЗАГС позволяет выбрать рандомное отчество. Вот Евгения Петровна и вписала в свидетельство о рождении буквально «матчество» — в честь себя. Впрочем, растила она меня одна, так что имела полное право.

На макушку падает мокрая снежинка. Задираю голову — зима сейчас в том лиминальном состоянии, когда кажется, что грань миров и правда истончается. Из грязно-серого неба идет то ли снег, то ли дождь, темнеет предательски рано, а в тумане едва видно дорогу впереди.

А я хочу домой.

Я ужасно хочу спать — второй день подряд Светлов будит меня в пять утра, заставляя ехать в аэропорт. Вчера это было Домодедово, и только спустя три часа в зоне ожидания и десяток звонков начальнику я наконец получила сообщение, что он, мол, перепутал день: его чрезвычайно важные партнеры из дружественного Египта прилетают только завтра. Завтра — то есть сегодня — они, кстати, тоже не прилетели. После тех же трех часов ожидания я выяснила, что в страну египтян попросту не пустили, развернув на пограничном контроле.

Так вышло, что я работаю на Светлова уже четыре года — мой гордый статус звучит как «бизнес-ассистент на самозанятости». На деле я та же секретарша на побегушках, только без возможности взять отгул, отпуск или больничный. Иногда Николай «делает» сеть коворкингов, иногда собирается открывать ресторанный бизнес. Но большую часть времени его проекты — не более чем галимое инфоцыганство.

Как там в той песне группы К.В.Д., собранной клавишником рок-группы «Арктида»? «Мы альфасамцовость до небес прокачаем…»? Вот, собственно, этим Светлов и занимался, доказывая раз за разом, что продавцы счастья в воде не тонут.

Весь день я гоняла по Москве, то забирая документы, то отправляя — и все в разных частях города. Ноги гудели, вместе с ними и голова. При этом я понимала: даже если сейчас доберусь до своей квартирки, занавешу окна и залезу под одеяло — все равно не усну. Мое тело, кажется, решило, что вокруг — ядерный апокалипсис, нашествие Батыя и вторжение инопланетян одновременно.

На всякий случай проверяю телефон — последнее сообщение начальнику о том, что я забрала пачку документов на Нагатинской, но не смогла вручить в точке назначения на Дубровке, — все еще не прочитано. На Дубровке меня долго мурыжили, утверждая, что никакого Светлова не знают. Начальник трубку не брал, так что документы в итоге я забрала с собой, не решившись оставить их какому-то рандомному сотруднику.

Дует ветер — погода стремительно портится, а недавний дождь превращается в тонкую корку льда под моими ногами. Мимо проносятся автобусы, автомобили и электровелосипеды. Я жутко мерзну — то ли из-за усталости, то ли из-за промозглого ветра.

Дома меня никто не ждет — я всегда одна, это мое нормальное состояние. С утра я ничего не ела, так что сделаю яичницу на маленькой электроплитке. Давным-давно стоило бы установить нормальную, но я уже много лет пользуюсь портативной — то и дело обжигаясь о конфорку.

Внезапно смартфон разрывается рингтоном (никогда не ставьте любимые песни на звонок и будильник). Даже «Лесника» возненавидишь, если со строк «Замученный дорогой я выбился из сил…» будут начинаться все ваши проблемы.

У меня падает сердце — знаю, что ничего хорошего не услышу. Оттягиваю неизбежное, пока в наушниках поет Горшок. Наконец принимаю вызов.

— Але?

— Алиса, я могу поинтересоваться, почему ты не отвезла документы?!

— Там в офисе никто не знал про вас, а вы трубку не брали, — сама ненавижу себя за то, как звучу. Будто напортачившая школьница. К тому же Светлов мне вечно тыкает, но требует обращения к себе на Вы с большой буквы.

— И ты решила просто свалить?! Ты мне все бизнес-процессы просрала! Быстро вези документы!

— Так там уже закрыто, время семь вечера. Я могу завтра, с утра.

— Тащи их мне! — рявкает Светлов. — Сейчас!

Еще десять минут крайне занятый предприниматель тратит на то, чтобы рассказать, какая я конченая дура, что ничего не знаю и не умею, что терпит он меня исключительно из добросердечности, надеясь вырастить из меня человека. Каждое слово бьет точно в цель.

Я все и без него это знаю.

Странно: я никогда не рассказывала Светлову о своем прошлом. Точнее, не так — о своем происхождении. О прошлом самом по себе рассказывать и нечего. Но почему-то начальник точно знает, куда бить и что говорить. Может, я сама неосознанно даю понять, где мои слабые места?

В мессенджере приходит адрес — боюсь, что Николай выбрал точку подальше назло, чтобы я потратила еще пару часов на дорогу, но с удивлением обнаруживаю, что это лишь в километре от меня, ближе к станции Речной вокзал.

Набираю в грудь воздуха. Светлов внушает ужас — но еще больше я боюсь, что из моей жизни он однажды исчезнет. Боюсь, что просто не найду другой работы. Кому я вообще нужна — с одним единственным гуманитарным образованием и двумя госпитализациями в дурку? В тридцать два года, похожая на сбитую машиной ворону?

В конце концов, не должна ли я быть ему благодарна — Светлов никогда не кидал меня на деньги, почти не задерживал зарплату.

Ежусь от холода — голова кружится от хронического недосыпа. Выпить кофе не вариант — странная аномалия, но от кофеина я обычно еще сильнее хочу спать.

Пока бреду на встречу, начинает лить дождь. Я натягиваю капюшон поглубже, но он не особо защищает, и вскоре голова становится такой же мокрой, как и руки.

По адресу я нахожу уютную кирпичную сталинку. В моем детстве такие считались старьем и памятью о страшном тоталитарном прошлом — теперь же, в эпоху человейников и двадцатиметровых студий, массовое строительство развитого (и не очень) социализма кажется чуть ли не элитным жильем.

Кухня отдельно, потолки высокие, комнат две, а то и три, и ветки в окна стучат. Красота же.

На первом этаже вижу кофейню. Она зазывает внутрь теплыми белыми лампочками — в мир бессовестно дорогого и не очень вкусного кофе.

Нет, ну 450 рублей за 0.3, вы там совсем с дуба рухнули?

Бариста в белой футболке, совсем ребенок еще, отрывается от телефона и спрашивает, чего бы я хотела. Я отнекиваюсь и вешаю куртку на крючок — на полу тут же образуется лужа. Внезапно замечаю еще один оранжевый листок — он приклеен прямо у двери, рядом со стеллажом для пледов и книг.

— Явилась? — раздраженно спрашивает Светлов. Он сидит прямо посередине кофейни с огромным планшетом в руках.

При виде этого человека вживую сердце заходится в панике. Каждая наша встреча напоминает сеанс БДСМ, где мне забыли сказать стоп-слово. К счастью, обычно Светлов предпочитает отдавать приказы дистанционно — а лицом к лицу мы видимся от силы раз в месяц, но хватает надолго.

Даже сидя, Николай Светлов нависает надо мной — роста в нем почти метр девяносто, а веса, наверное, сто двадцать килограммов. Он носит кожаные куртки с меховой подкладкой и огромные цепи на груди, будто бандит из девяностых. У него неряшливая борода и проколотые уши, а еще слишком толстые пальцы, украшенные огромными перстнями из дешевых сплавов.

— Алисочка, ты знаешь, что твои косяки плохо влияют на мое бизнес-реноме? — обманчиво ласково говорит Николай.

Зеркало, стоящее между полками с пледами и витриной, показывает сутулящуюся худую женщину с короткими черными волосами, растрепанными как воронье гнездо. Даже когда я делаю усилие, чтобы выглядеть прилично, порой похожа на бездомную, а уж когда меня срывают с места в режиме «внезапно», вызываю только жалость и желание дать на опохмел. Хотя я совсем не пью. Впрочем, порой кажется, что ЗОЖ в моем случае просто форма самоистязания.

— Что, сказать нечего?

Ничего не говорю. Смотрю, как загипнотизированная, на листовку у двери.

Ксения Морозова, шестнадцать лет. Пропала в городе Истра.

Интересно, думаю я, а были бы такие листовки раньше — нашли бы мою мать сразу? Отыскали бы, прочесывая лес? Или все куда проще: ее бы заметили камеры и отследил «дядя майор» по цифровому следу? Ну или тетя. В конце концов, женщины тоже стоят на защите родины.

— …Мне не нужны люди, которые не выкладываются в проект по полной. Мне нужны те, которые горят работой! На которых я могу положиться! А не которые, япона мать, не могут документы отнести!

— Я же не могла непонятно кому их оставить, — бормочу я, стараясь не смотреть Николаю в глаза. Мне кажется, если я посмотрю в них, то окаменею.

— А надо было разобраться! Тебе задачу дали? Значит, выполняй! Сдохни, но сделай. А ты не сделала! И мне теперь тебе зарплату платить?

А может, мама бы и сама поставила геотег на фотографии в личном ТГ-канале, продолжаю думать я. Помахала бы ручкой в камеру, садясь в машину к незнакомцу — и громко сказала: эй, вот номер машины, а это дядя Миша, вы же Миша, да? В общем, он отвезет меня в город, буду через час. А вы, дядя Миша, не расстраивайтесь, просто в следующий раз гасите жертву со спины.

— Где документы?! — Светлов хлопает ладонью по столу. Я вздрагиваю и тянусь за рюкзаком. Папка чуть намокла — водонепроницаемость сумки оказалась сильно преувеличена. Протягиваю «бесценный груз» Николаю.

— Это что такое? — спрашивает он.

Вся внутренне сжимаюсь. И внешне я тоже превратилась в комок отчаяния. Он меня точно уволит. И что мне делать с никому не нужной вышкой по гуманитарным наукам?

— На тебя заявление можно накатать, а?! Это что, блин?! — вопит Николай.

— Это то, что мне дали на Нагатинской… Я ее не открывала.

Николай машет пачкой бумаг в прозрачных файликах. Я не очень понимаю, что там, но, видимо, не то, что нужно.

— А проверить не судьба?!

— Так вы же мне сами запретили открывать и смотреть! — наконец говорю я. Светлов из тех параноиков, что никогда не оставят паспортные данные в салоне связи, но пустят в квартиру курьера или эскортницу без каких-либо дополнительных вопросов.

— Как у тебя все удобно, а?! Ты понимаешь, что ты меня подставила на пару сотен тысяч?! Будешь полгода бесплатно пахать, пока с процентами не отработаешь!

Я совсем уже беспомощно пытаюсь защититься, но все бесполезно.

— Житья тебе не дам, так и знай! Будешь на коленях по всей Нагатинской ползать, пока не отработаешь. Хоть бы красивая была, так нет, на тебя даже у бомжа не встанет.

Я никогда не давала Светлову отпор, а ответом на нападки были разве что тихие слезы. Ведь это он такой хороший, такой справедливый, взял меня почти без опыта работы, с никому не нужной вышкой по истории, спустя несколько лет затяжной депрессии и двух госпитализаций.

Ненужную никому, даже самой себе.

— Смотри на меня, дрянь, когда я с тобой разговариваю! — Николай стучит по столу.

Удар кулаком призван напугать. Сломить. Рабочий, впрочем, метод — так уж мы устроены.

Но стоит толстой руке коснуться белого стола из ДСП — что-то ломается. Не воля и не хребет, а будто рушится от дуновения ветра прогнившая стена.

Николай кричит — угрожает убить, закопать на заднем дворе, пустить по кругу (именно в такой последовательности), а я внезапно понимаю, что мне все равно. Это как в ужастиках — в какой-то момент перестает быть страшно, а становится просто смешно, стоит постановщику перегнуть палку с кровопролитием.

И Николай банально смешон — огромный, заплывший жиром темщик, который сам не помнит, что именно должны были отдать в офисе на Нагатинской. А может, и не Нагатинской. Если уж он аэропорты перепутал, то в станциях метро бы легко запутался. Тем более что схемы в вагонах переклеивают каждый месяц, стоит московской осьминожке и поводу для зависти у иностранцев отрастить новый участок.

— Что думаешь, я не знаю, кто ты такая? Пробил я тут твою мамашку приемную и откуда она тебя взяла. Интересно получается, Алиса…

Что именно получается «интересно», он не договаривает, потому что я хватаю бумажный стакан с кофе и выливаю ему на голову. Потом для верности еще стучу по донышку, чтобы вылилось все.

Капучино на кокосовом молоке с кокосовым сиропом, все как он любит.

Напиток (жаль, что остывший) проливается на одежду, планшет и бесценные документы с Нагатинской. Может, конечно, и не с Нагатинской, и не бесценные, и не документы.

Николай ошалело смотрит на меня. Мальчик-бариста отодвинулся куда-то в дальний угол, видимо раздумывая, а не выйти ли на перекур.

— Ах ты…

— Иди ты к лешему, — внезапно спокойно говорю я. — В жопу себе засунь бумажки эти.

— Да я тебя…

Хватаю сумку и иду на выход. Николай пытается догнать меня, но я уже на холодной улице. Огромная туша поскальзывается на свежем гололеде и со всей дури падает на асфальт.

Светлов что-то кричит, проклинает, угрожает, пока проходящий мимо хромающий мужчина в военной форме не просит его заткнуться. Тогда Светлов замолкает, а я ускоряю шаг, лишь бы скрыться с глаз.

А я бегу в так хорошо знакомые мне переулки. На ходу застегиваю куртку и достаю смартфон.

Кидаю все три номера начальника в черный список.

Удаляю почти всю телефонную книжку — у меня там практически нет номеров, не связанных с бывшим начальником, разве что приемная мама да электрик из управляйки. Управляйка вообще отдельная история — кажется, на всех его сотрудников уже навели порчу.

В конце концов, в трех башнях нашего ЖК больше тысячи квартир. По статистической вероятность должна быть хоть одна практикующая ведьма.

Выхожу из бесконечных аккаунтов таск-трекеров. Каждый месяц Николай заводил новые, а потом возвращался к старым, так что я привыкла на всякий случай хранить информацию везде.

Удаляю из памяти браузера пароль к рабочей почте. Чищу все, выметаю Николая и его бизнес-процессы из своей жизни. Сношу приложения. Удаляю файлы. Кринжую при виде сообщений месячной давности: мольбы не штрафовать на ползарплаты, решительное «сделаю» в одиннадцать часов вечера в пятницу.

Жалко, что я не работала в старомодном офисе. Можно было бы сложить костер из ставших ненужными документов. И поджечь где-то на городской окраине, уничтожив скверну в простом и древнем обряде разведения огня.

Снимаю капюшон, позволяя снежинкам падать на лицо. В метро не спускаюсь — не хочу, север зеленой ветки вечером наводит тоску — и иду пешком вдоль Ленинградки. То и дело машины обдают меня грязной водой, но мне, в общем-то, все равно.

Внезапно чудится, что меня освободили из пятилетнего плена, и я впервые вдыхаю свежий воздух. Свободна. Свободна от выкрутасов Николая, постоянной неопределенности и невозможности планировать жизнь дальше пары часов. Вдруг ему будет нужно отвезти документы. Или срочно сделать презентацию. Подготовить документы в ночь на воскресенье. Прибежать через весь город, только чтобы в последний момент узнать, что уже неактуально.

Чувствовала я себя так же в далеком девяносто пятом, когда меня, двухлетку, впервые вывели на улицу?

Время уже почти десять вечера, когда я добираюсь до дома — многоэтажки-человейника, воткнутой между шоссе и районом сталинок. Когда-то здесь шумел огромный вещевой рынок, полный китайского и турецкого барахла, по грустной иронии лучшего качества, чем ассортимент современных маркетплейсов.

Помню, как в детстве стояла на картонке, меряя джинсы и рубашки, пока мама Женя болтала с продавщицей. Потом все эти рынки ушли в прошлое, как теперь в прошлое уходят торговые центры. Рынок давно закатали в асфальт, а на прежнем месте выросла башня, вся покрытая окнами, будто кошмар трихофоба.

Иду пешком — не люблю лифты. Мне кажется, что меня хотят там замуровать, на этот раз навсегда. Поднимаюсь на двенадцатый этаж, оказываюсь у дверей своей маленькой квартиры — что ж, за нее хоть не платить, она моя и только моя, подаренная государством и обжитая приемной мамой.

Практичная, как все журналисты, Женя Заирова сделала все, чтобы жилье я получила вовремя и съехала. Лишь изредка она заявляется и спрашивает, как дела и все ли в порядке. С каждым годом это все больше напоминает галочку в ежедневнике. Ну а последний месяц мы вообще не разговариваем.

У мамы Жени есть веская причина лишний раз на меня не смотреть. Так уж вышло, что со своей худобой, черными волосами и темными глазами я похожа во всем не на несчастную биологическую мать.

А я не хочу разговаривать, потому что знаю, зачем меня удочерили.

Захожу в квартиру. Ставлю промокшие ботинки на одинокий коврик. Снимаю куртку. Мою руки. Захожу в единственную комнату, почти полностью занятую слишком для меня большой кроватью.

Сажусь за рабочий стол — он стоит прямо перед окном, поэтому, когда я работаю, вижу перед собой далекие высотки, пронзающие низкие серые облака.

Мне ничего не надо делать, напоминаю себе. Ни звонить, ни писать, ни отслеживать таск-трекинг. Все. Я безработная.

Привыкаю к внезапной свободе. На вкус она как холодный чай, который был так нужен вечером и про который забыли в бытовой суете. Вылить жалко, пить противно. Залипаю в интернете, бессмысленно щелкаю вкладками. Мне никто никогда не пишет — кроме ботов, разумеется. Всех, кто мог мне писать, я исключила из своей жизни много лет назад.

Иду на кухню. Ставлю сковородку на плиту. Готовлю холостяцкий ужин — или какой там эпитет, если еду варганит добровольно одинокая девушка? Мне не для чего стараться, уж точно не для самой себя.

Пока ем, листаю такой внезапно опустевший мессенджер — без Светлова и его бесконечных партнеров мир кажется необычайно тихим.

А вот в домовом чате кипит дискуссия. Из любопытства открываю его и ожидаю срача на тему плохой работы управляющей компании или того, что обитатель квартиры на пятом этаже, артист музыкального театра и рок-музыкант, раз в неделю проводит стримы и поет.