Океанариум. Повести и сказки

1

Бабочки-монархи никогда не живут на одном месте: они летят из Канады в Мексику и погибают во время путешествия. За этот путь успевает смениться не одно поколение бабочек, и всё же потомки, не зная, куда и для чего вылетели предки, считают долгом следовать их зову и всегда находят дорогу. Так и мы, отпрыски нового тысячелетия, ежедневно пробираемся на ощупь сквозь густую листву дней, недель, месяцев… Никто не может даже предположить, когда достигнет финишной прямой, и потому импровизирует, вот только, в отличие от бабочек-монархов, постоянно спрашивает: «Зачем?»

В тридцать два года я начал ощущать своё отставание от жизни, почти забросил писательство (если быть точным, то избавился от юношеской надежды на всемирную известность), ушёл из редакции, где в течение нескольких лет работал корректором, редактором и журналистом, и решился на отчаянный шаг. Вообще-то я дипломированный учитель литературы, который отработал в школе три года сразу после выпуска. Возможно, и не уволился бы, если бы директриса не вызвала на ковёр:

– Евгений Леонидович, напишите по собственному, – посоветовала старенькая сутулая женщина с пепельно-серым пучком на несоразмерно маленькой голове.

– Но у меня нет желания увольняться, – развёл руками молодой человек, похожий на студента: длинные волосы забраны в хвост, очки съехали на нос, за плечами – рюкзак, а горящие глаза всё еще веруют в необходимость перемен.

– Понимаете, – Марина (Маргарита?) Григорьевна (Геннадьевна?) даже привстала, – за три года вы так и не сумели наладить дисциплину в классе. Только дурачитесь и улыбаетесь, дети принимают вас за своего.

– А разве это плохо: быть для них своим? – невинно поинтересовался я. После этого вопроса, которому суждено было остаться риторическим, меня вытолкнули за дверь. С тех пор я обходил любую школу стороной, потому что знал: это место, где я вынужден орать, чтобы меня понимали, не отклоняться от программы, носить галстук и вообще одеваться прилично, писать красной ручкой и безжалостно уродовать ученические дневники с пёстрыми обложками. К концу каждой четверти – готовить бесконечные отчёты, не успевать писать конспекты к урокам, давать абсолютно бестолковые задания из учебника… Нет, больше я в это никогда не ввяжусь!

И ввязался-таки, почти через десять лет. Сначала даже не надеялся, что найду работу практически без опыта и педагогического стажа, но в маленькую старую школу неподалёку от моего дома внезапно потребовался литератор на время декретного отпуска основного работника.

– Вы знаете, Евгений Леонидович, мы безумно рады, что в наш скромный женский коллектив приходят такие талантливые мужчины, – заявила в первую же нашу встречу Ирина Ивановна, завуч по воспитательной работе.

И вот я стою у зеркала, пытаясь пригладить уже короткие, но всё ещё непослушные волосы, вспоминаю, как завязывается галстук и отбрасываю его (снова хочу быть своим?), скидываю на планшет учебник по литературе, забываю почистить ботинки и лечу на маршрутку, чтобы проехать единственную остановку. Вообще-то мог бы пойти пешком, но не хочу опаздывать в первый рабочий день. В голове прокручиваю урок в 8 «А», где я назначен классным руководителем. Что сказать? «Здравствуйте, меня зовут Евгений Леонидович, я ваш новый учитель литературы. Садитесь». Нет, как-то слишком пафосно. «Всем привет! Я буду вашим классруком. Надеюсь, мы найдем общий язык». А это уже нелепо. Как будто я подросток, который мечтает быть принятым в компанию крутых хулиганов. Хулиган? Хм, может быть, это уже архаизм и современные дети говорят иначе…

Остатки мыслей напрочь вынесло из головы, как только я вышел из автобуса. Какая-то худенькая девчонка с ярко-малиновой шевелюрой сбила меня с ног. Я не удержал равновесия и свалился в лужу, испачкав новые брюки. Очки рухнули рядом со мной, и я случайно придавил их локтем. «М-да… Если в этой школе такие наглые старшеклассницы, то я…» – не успел додумать, девчонка вернулась и протянула мне пачку влажных салфеток.

– Извините. Я просто очень тороплюсь. Простите, – затараторила она, отбросила назад длинные цветные пряди и исчезла так же стремительно, как и появилась.

«Хорошо, что хотя бы извинилась», – подумал я, всё ещё недоумевая, куда может так нестись школьница в 8 утра, если не на уроки. Но делать нечего, кое-как почистил брюки от грязи, вот только без очков себя не представлял совершенно. Я стоял почти у самых ворот школы, а видел только её размытые очертания. То-то же, чудесный сегодня день! От былой уверенности не осталось и следа, я привычно сгорбился и подумал, что пора возвращаться в редакцию к безмолвным текстам.

– Здравствуйте! – услышал за спиной чей-то робкий голос. Я обернулся и поздоровался кивком. Передо мной стояла девочка с каким-то задумчивым выражением лица, тёмно-каштановые волосы были аккуратно заплетены и перетянуты лентами. Она держала в руках мои абсолютно непригодные для использования очки.

– Ах, это… Тебе стоит их выбросить, – заметил я; моя вымученная улыбка получилась безумно дурацкой, казалось, внутренний студент, впервые переступивший порог школы в качестве учителя, празднует своё пробуждение.

– Тогда возьмите вот это, я собиралась подарить их папе на день рождения, но ничего страшного, если вы ими сегодня воспользуетесь, – она достала из сумки красивый бархатный очечник, – только не знаю, какое у вас зрение… У моего отца не очень, – ученица засмущалась и сильно покраснела. Может быть, только из-за этого я взял у неё очки. Немного велики, но в целом я был благодарен, потому что мир снова начал приобретать зримые формы.

Когда я зашёл в класс, дети кидались пеналами, громко смеялись и играли в телефонах. Я уже позабыл, что хотел выглядеть доброжелательным на первом уроке, громко отодвинул стул и с грохотом поставил сумку. Стало немного тише, восьмиклассники, казалось, пожирали меня глазами, и я почувствовал себя бедным зверьком, загнанным в клетку.

– А мы думали, урока не будет, – заявил один вихрастый мальчуган и демонстративно надул жвачку.

– Ага, Прасковья же опять рожает, – добавил другой – тучный, с длинными грязными волосами. Класс отозвался дружным смехом.

– Прасковья Ивановна действительно ушла в декрет, – строго ответил я, поправляя неудобные очки и чувствуя себя вдвойне неуверенно. – На это время вашим учителем буду я. А теперь, пожалуйста, сядьте на свои места.

Смешки продолжались, но восьмиклассники всё-таки расселись, хотя и услышали меня наполовину, судя по обиженным выкрикам: «А Катя сидит не на своём месте». Только один паренёк продолжал восседать на парте и смотреть в окно.

– Молодой человек, прошу вас переместиться на стул и открыть тетрадь.

– Да не обращайте на него внимания. Он у нас дебил, – вставил чей-то язвительный голос, и смех окончательно уничтожил тишину, которая и без того была весьма хрупкой.

– Эй, Тормозок, слазь с парты!

Мальчишка отрешённо кивнул и молча занял своё место. Во мне пробудился воспитатель:

– Пожалуйста, больше не используйте подобные оценочные выражения. У всех вас есть имена.

На сей раз помешала начать урок скрипнувшая дверь. Я замер с открытым ртом и куском мела в руке, потому что увидел ту самую девчонку с косами, которая дала мне очки.

– О, Кирюшина заявилась, – не удержался комментатор в рыжей кепке с нарисованной коноплёй на козырьке.

– Извините, – опоздавшая отвела глаза. – Кое-кто нуждался в моей помощи.

Сказала так по-будничному просто, что я не нашёл нужных слов и только кивнул.

– Опять, – закатила глаза ученица небольшого роста с острым носом, похожая на гнома. – Прям девочка-batman.

– Вообще-то man – это мужчина, поэтому девочка не может быть бэтменом, – тоном зануды проговорила блондинка, которая сидела на первой парте прямо передо мной.

«Да уж, ну и детки», – подумал я и тяжело вздохнул.

«Интересно, и долго он у нас продержится?» – застыло на любопытных лицах.

– Перейдём к литературе, – назидательным тоном начал я. – Это совершенно необыкновенная область. А почему? Всё потому, что это, с одной стороны, наука, а с другой, искусство… Ты что-то хочешь спросить?

– Фигня, – незамедлительно высказалась рыжая кепка. – Вы нам лучше стихи почитайте.

Не знаю, но меня это почему-то тронуло. Мог же он сказать, в самом деле: «Дайте позаниматься своими делами». Или даже: «Валите вы со своей литературой, которая сейчас никому не нужна…». А он, этот нагловатый верзила с коноплёй на кепке, попросил почитать стихи.

Я растерялся, прочёл первое, что пришло на ум, по памяти.

Я пропал, как зверь в загоне.

Где-то люди, воля, свет.

А за мною шум погони,

Мне наружу ходу нет…

Начал неуверенно, тихо, невзрачно; разошёлся к строчкам:

Что же сделал я за пакость,

Я убийца и злодей?1

И тогда же наткнулся на слишком выразительный и понимающий взгляд девочки, которая дала мне очки. Кирюшина у неё фамилия, кажется. Надо глянуть в журнале, как зовут.

– Это стихотворение называется «Нобелевская премия». Борис Пастернак написал его, когда отказался от заслуженной награды. Впрочем, его вынудили отказаться.

– А почему? – спросил чей-то охрипший голос. Я не сразу понял, что это был мальчик, которого называли тормозом и дебилом.

– Потому что писал правду о правде. Знаете ли, не каждому она понравится, вот и советскому правительству – не особенно. Решили исключить поэта из Союза писателей…

– Но почему? – настаивал тот же низкий голос и какой-то особенный, умоляющий взгляд.

Оцепенение спало, и все снова захохотали, кидая упрёки и оскорбления, потому что Тормозок в очередной раз ничего не понял. А я, не отрываясь, смотрел ему в глаза и думал, что он понял намного больше остальных…

Когда прозвенел звонок, я почувствовал такую усталость и упадок сил, каких не знал даже после нескольких ночных переработок в редакции.

Voice 1

Привет. Это я, девочка, умеющая говорить. Какая-то странная формулировка, не так ли? Когда-нибудь я расскажу тебе больше… Чтобы начать доверять, нужно узнать собеседника получше. Даже если это диктофон на твоём смартфоне. (Смеётся). Если бы я могла, то написала бы книгу о красоте. В мире нет ничего по-настоящему уродливого. В каждом явлении можно обнаружить крупицу прекрасного. Даже самая противная гусеница, которую хочется растоптать, может превратиться в красивую, яркую бабочку.

Мораль: ты не должен решать за других, кому жить, а кому умирать. Никто из нас не рождён богом. И почему-то вспомнилась строчка, которую недавно процитировала Вероника. Это моя тётя и единственная подруга:

И надо ни единой долькой не отступаться от лица,

И быть живым, живым и только

Живым и только до конца…2

Если бы я когда-нибудь смогла написать нечто подобное, превратить строптивые идеи в застенчивые фразы, сотканные из круглых букв… Впрочем, о чём я там говорила? О красоте? Так вот, любой человек красив от природы, уродливым его делают поступки.

Сегодня опоздала на урок, потому что нашла котёнка с израненными лапками и обрубленным хвостом. Ведь в камень нужно превратить сердце, чтобы так поступить…

Отнесла ветеринару, после школы заберу и пойду к Веронике. Родители убьют, если я принесу котенка домой. Начнётся: может, у него блохи, может, он больной, а почему такой… страшный? Это убийственное слово. Разве не люди сделали его таким? Иногда даже не верится, что Вероника может быть маминой сестрой, настолько она другая. Она как я, у нас даже имена похожи: Вика-Ника. Из-за этого не люблю, когда меня называют Викторией, а так иногда делает папа и почему-то математичка. Та просто злобная и ненавидит меня. Вероника сказала, чтобы я не переживала по поводу учебы: наплевать, не самое главное в жизни. Жаль, что больше никто так не считает. Кстати, с тех пор как нас посадили с Тормозком, он мне помогает, в прошлый раз даже контрольную по математике подписал моим именем и специально изменил почерк. Тьфу ты, и почему я тоже называю его Тормозком? Он, конечно, странный и необщительный, но всё-таки очень добрый.

А ещё я сегодня встретила удивительного человека. С виду немного неуклюжий и даже смешной, но как только начнёт говорить, сразу преображается. Это наш новый учитель, даже Тормозок его слушал; но я до сих пор не знаю, как зовут прекрасного человека, который не прочитал стихотворение, а… ударил им! Мне кажется, будто из меня душу вынули, помяли, изранили и вернули – вместе с болью. Жаль, что очень скоро он меня возненавидит, как ненавидят остальные учителя, как ненавидела Прасковья, хотя я и обожаю литературу.

Ты хочешь стать писателем? Нет, она просто переспросила и больше ничего не сказала, но выражение недоумения и лёгкой насмешки я запомнила очень хорошо. И этот звонкий смех одноклассников – хуже яда грозного часового анчара… Нет, я не прошу, чтобы меня любили. Я прошу лишь, чтобы не ненавидели.

2

В нашем классе у всех есть прозвища. Например, Тормозком называют самого невзрачного парня, который постоянно пялится в окно. На самом деле Тормозок – это Егор Скворцов, но его настоящее имя почти никто не помнит. Наверное, Тормозок – главный изгой класса, над ним издеваются и смеются, а он вообще ни с кем не разговаривает.

Ещё есть Вика Кирюшина – безумно красивая девочка, но невероятно глупая. Она никогда не сдаёт письменные работы, отказывается решать задачи на доске и даже не может читать вслух на уроках литературы. Директриса грозила ей отчислением из школы, но вот уже восьмой год подряд учителя скрепя сердце рисуют незаслуженные тройки. Не знаю, может, потому, что она красивая? Я бы поделилась с ней умом, если бы она дала мне взамен щепотку красоты. В общем, Кирюшину называют Тупицей, но не унижают, как Тормозка. «Зато красотка», – всё время добавляет Наркоша. Это, кстати, наш главный нарушитель дисциплины, его все побаиваются, потому что именно он становится зачинщиком любой травли. Не будешь уважать Серегу Громова – мало не покажется. Наркошей его назвали из-за кепки с изображением конопли, ну и синяки под глазами у него, конечно, страшные, как будто действительно что-то принимает. А меня назвали Страшилой, но я тоже не совсем изгой, ведь тот же Громов всё время прибавляет: «Зато умная». Ни у меня, ни у Кирюшиной нет настоящих подруг, и я могла бы с ней подружиться, но это выглядело бы слишком странно: «О, смотрите, Страшила с Тупицей идут!» – непременно воскликнул бы Наркоша, поправляя любимую оранжевую кепку. Тогда бы мой ум проиграл её красоте, ведь лучше быть красивой, чем…

С шестого класса я резко пошла в рост и переросла всех девчонок и мальчишек (176 см – это вообще нормально для девушки?), исхудала: как говорят, кожа да кости, вдоль туловища висят какие-то непомерно длинные руки-палки и ноги – худые и немножко кривые, страшные… Даже волосы мне достались замечательные: Кирюшина может заплетать длинные гладкие пряди в косы, а я даже расчесать свою непослушную шевелюру не могу. Ладно бы у меня были аккуратные кудри, но это какое-то птичье гнездо! Отрезала до плеч, а они всё равно разлетаются в разные стороны. И цвет какой-то болотный – не русый, не каштановый, а болотный. Короче, полный ужас, лучше и не смотреть в зеркало – ночью так и вообще рискуешь испугаться до полусмерти. Поэтому я и не дружу с Кирюшиной – слишком симпатичное у неё личико, аж передёргивает от такой несправедливости.

Зато учусь на одни пятёрки, понимаю даже химию и геометрию (математичка называет нашу маленькую секту «избранными»). А не забивают меня только потому, что всем даю списывать, даже Наркоше. Да-да, я ещё и отказывать не умею. Если бы хоть раз отказала, гнобили бы вместе с Тормозком. Нет уж, не выдержу, пусть лучше буду «страшилой, зато умной», чем в одной упряжке с этим странным парнем. Мне кажется, у него какое-то отклонение, может быть, аутизм или что-то вроде этого.

Однажды на уроке ИЗО я забыла подписать свой рисунок. Все знают, что я неплохо рисую и вообще мечтаю стать художником. Особенно люблю изображать животных – всяких осьминожек, дельфинчиков, морских котиков. У меня есть свой паблик «Вконтакте», где я выкладываю нарисованные на графическом планшете иллюстрации и придумываю комиксы. Иногда рисую одноклассников, потому что они просят; может, меня уважают ещё и за это? Кирюшина, кстати, тоже рисует неплохо, но этого никто не замечает, ведь все привыкли считать её тупой. В общем, после урока биологии я вдохновилась и нарисовала всяких головоногих моллюсков, а на следующем уроке изочка показала мою работу всему классу:

– Очень даже недурно. Один минус – не подписано.

И я ещё ничего не успела сообразить, а Тормозок, который в этой ситуации совсем не стормозил, подошёл к учительнице и забрал рисунок себе.

– Ну надо же! Скворцов, я бы и не подумала, что ты художник! – даже с некоторым восхищением проговорила Маргарита. Указка из её рук выпала, казалось, она потеряла дар речи. А Тормозок, не сказав ни слова, уселся за последнюю парту рядом со своей новой соседкой Кирюшиной, и положил мой рисунок к себе в рюкзак! На уроке я промолчала: мне было почему-то неудобно; а на перемене подошла к этому ненормальному аутисту, который опять смотрел в окно, слушал музыку и вообще был на своей волне.

– Эй, Скворцов, что за дела? – я достаточно грубо вытащила из его ушей наушники. Он невинно захлопал длинными густыми ресницами (и зачем мальчику такие?)

– Это был мой рисунок! Почему ты его присвоил? – во мне всё кипело от негодования.

Тормозок порылся в рюкзаке и молча протянул мне уже изрядно помятый альбомный лист.

– На фиг ты это сделал? – повторила вопрос я.

– Просто… Красиво, – тихо ответил он, надел наушники и отвернулся. Ну больной человек! Наркоша подошел к изочке и сказал, что это вообще-то не Тормозок нарисовал, а Страшила. Это был первый и, наверное, последний раз за восемь лет совместной учебы, когда я разговаривала с аутистом Скворцовым.

Если честно, мне больше нравится виртуальное общение: никто не разглядывает твоё уродливое лицо с пренебрежением. Никто не называет Страшилой, ведь я не выкладываю свои фотки. Зато незнакомцы из других городов и даже стран подписываются на меня, потому что им нравятся мои комиксы.

Совсем недавно я познакомилась с очень умным и добрым мальчиком. Он сам добавился ко мне в друзья и написал, что обожает мои рисунки. Так и написал: обожаю. Я не знаю, как его зовут и как он выглядит (не спрашиваю, чтобы самой не показывать свою страшную физиономию), но знаю, что ему 15, он живёт в моем городе и занимается фотографией. Фотографирует пейзажи – и у него это так круто получается! Умеет словить самые волнующие моменты, которые даже не замечаешь в постоянной спешке. В последнее время сплю по четыре часа: с десяти вечера до трёх ночи переписываюсь с Octopusом Sapiensом.

Сандра 00:41

Почему ты считаешь осьминогов самыми разумными существами?

Octopus 00:42

А разве ты не знала, что они способны к обучению?

Сандра 00:43

Да, это удивительно…

Octopus 00:45

Знаешь, о чем я мечтаю? Хочу устроить фотосъёмку в океане и запечатлеть этот прекрасный подводный мир… Увидеть, как защищаются от врагов осьминоги, выпуская чернильные облака… как меняется их окраска, когда они счастливы и когда несчастны.

Сандра 00:46

Ты говоришь так, как будто они могут чувствовать… как люди.

Octopus 00:47

Саш, у них три сердца, понимаешь? Это всё не просто так. Может, они чувствуют побольше нашего… А люди… у них ведь и одно сердце может быть каменным.

Сандра 00:49

Знаешь, ты так пишешь… Никто из моих одноклассников так не общается. Как будто ты из другого века.

Octopus 00:50

Хочешь, чтобы я писал: «здаров, ну чё, как оно?»

Сандра 00:51

Вот уж нет! Люблю твою оригинальность!

Octopus 00:52

А я люблю красивых людей. Как ты.

Сандра 00:55

Знаешь… Я совсем не красивая…

Octopus 00:56

Ты ошибаешься. Не могут некрасивые люди так рисовать.

Сандра 00:58

Хм… Не согласна. Есть люди некрасивые, но талантливые.

Octopus 01:00

И я не согласен. Талант – это и есть красота.

Так и не смогла уснуть. Всё заходила и перечитывала это сообщение. Потом спала на уроках, проснулась только на литературе. Кстати, Прасковья рожает четвёртого (наверное, искала способ отдохнуть от нашего супер-класса), и к нам пришёл новый учитель. Мне он сначала не понравился: сразу видно, что в школе ему не место, неловкий какой-то, даже накричать не может. Но между тем пытается казаться строгим. Заметно, что он старается разглядеть в каждом из нас что-то человеческое, а мы не такие: наглые, невоспитанные, озлобленные. Наркоша может послать учителя матом, Тормозок – слушать музыку прямо на уроке, Кирюшина – рисовать на парте… А ЕЛ (то есть Евгений Леонидович, но я буду сокращать, кликуху мы ему пока не придумали) затеял с нами беседу о красоте.

– Да чё тут рассуждать! – отмахнулся Громов. – У нас в классе есть Страшила, но она умная, круто рисует и всегда даст списать. А ещё есть Тупица, но она красотка, только пользы от этого никакой.

ЕЛ даже побледнел, и я невольно подумала: вот сейчас сорвётся, но вместо этого он заговорил на удивление тихо и мягко.

– Нельзя судить о человеке по внешнему виду. Личность глубже и выше оболочки, – и он прочитал нам по памяти стихотворение Заболоцкого «Некрасивая девочка». Читает, конечно, потрясающе. В это время у нас все замолкают, наверное, каждого трогает его чтение…

– Вы знаете, в юности я считал себя некрасивым, из-за этого замкнулся и стал обходить друзей стороной. Мне казалось, что все они смотрят на меня оценивающе, обзывают очкариком и смеются за спиной. Представляете, как я себя ненавидел, когда мои сверстники начали встречаться с девушками, а на меня никто не обращал внимания? – ЕЛ обвёл нас пронизывающим взглядом, а мы опять засмеялись. – И тогда один человек рассказал мне голландскую легенду. Люди, которым не нравилось своё лицо, могли приехать в город Еекло и попросить пекаря выпечь новую голову. Прежнюю отрезали и прикладывали на её место кочан капусты, чтобы не вытекла кровь, – после этого рассказа выпрямился даже Тормозок, а Геля – ещё одна отличница и страшная зануда, тряхнув незабранными белыми волосами, спросила:

– Это что-то типа пластической операции?

Естественно, все захохотали и долго не могли успокоиться.

– Ты права. Я даже думал: не исправить ли мне нос? А может, носить линзы вместо очков? А потом понял: так быть не должно. Я красив, как красив каждый из вас, и наша цель – открыть в себе эту красоту.

Нет, он реально не очень красивый. Какой-то щуплый, неказистый, с огромной головой, такими же непослушными волосами, как у меня. И нос у него странный – длинный и узкий, очки постоянно съезжают (лучше бы купил линзы). Но когда ЕЛ читает стихи, он кажется мне самым прекрасным человеком на земле.

Voice 2

Нет, это стихотворение ни в коем случае нельзя забывать. Поэтому я его записываю на перемене здесь, в школьном туалете. Плевать, если услышат.

…И пусть черты её нехороши

И нечем ей прельстить воображенье, —

Младенческая грация души

Уже сквозит в любом её движенье.

А если это так, то что есть красота

И почему её обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде?3

Интересно, Вероника знает?..

3

Это первое домашнее задание по литературе, которое я сдаю. Если честно, вы мне сразу понравились: ничего не требуете, не поучаете, а между тем вас хочется слушать. У меня к вам единственная просьба: не пытайтесь найти автора этого сочинения, почерк изменён, двойка за несданную работу совсем не пугает. Просто хочу остаться инкогнито и иногда с вами беседовать. Так о чём же речь? О красоте? Вы говорили о людях, которые ездили в голландский город за новым лицом. Хотелось бы мне что-то изменить? Да, меня далеко не всё устраивает в своей внешности. Покажите мне человека, которого устраивает? Но новое лицо – это всё-таки бред; однажды найдётся человек, который назовёт тебя красивым. Ты посмотришься в зеркало и улыбнёшься отражению, потому что ежедневная внутренняя работа должна принести плоды. Тот человек, которого лепит каждый из нас, вырвется наружу, и всё сразу же станет понятно. Ни одна морщинка не скроет даже самые мелкие недостатки, зато каждая черта – подчеркнёт достоинства. Знаете, какого человека я вижу красивым? Того, кто занимается любимым делом. Нет никого красивее человека, который не боится быть самим собой. Именно поэтому само название стихотворения Заболоцкого кажется мне спорным. «Некрасивая девочка?» Хм, таких не бывает. Бывают те, кто ещё не успел полюбить себя и найти своё место в жизни. Метафора «младенческая грация души» мне очень даже понравилась; счастливым я считаю того, кто принимает своего внутреннего ребенка, даже если общество хочет его затоптать. Да, красота – понятие относительное, она спасёт мир, только когда станет абсолютной. Абсолютная красота – это естественность.