Лабиринт двухгодичника

Дизайнер обложки Ольга Третьякова

© Алексей Шамонов, 2018

© Ольга Третьякова, дизайн обложки, 2018

ISBN 978-5-4485-5601-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Теория происхождения трюфелей

Была почти совершенная тишина. Не так давно взошедшее июльское солнце тёплыми лучами лениво обволакивало чуть остывшую за короткую летнюю ночь землю. Разбросанные по редкому перелеску кусты жимолости своими неподвижными листочками сигнализировали о полном отсутствии ветра. Далёкое пение одинокой овсянки, не смешиваясь с тишиной, только добавляло яркие мазки в эту идеалистическую картинку. Лишь откуда-то со стороны, диссонансом, доносился до лейтенанта Трофимова непонятный, едва различимый, прерывистый шорох. По мере продвижения лейтенанта в направлении этого звука тот постепенно становился всё более отчётливым.

Игнат торопился на позицию своего дивизиона, но любопытство взяло верх, и он решил сделать небольшой крюк и узнать, что же нарушает эту нежную тишину.

Пройдя по извилистой тропинке в перелеске, он вышел на позицию соседнего – первого дивизиона, где его взору предстали два оголённых по пояс солдата, один из которых стоял по колено в выкопанной яме и медленно, нехотя орудовал штыковой лопатой, выгребая и отбрасывая далеко в сторону землю. Шорох падающего на жестяной лист грунта как раз и резал ухо умиротворённому утренним покоем Трофимову. Второй солдат, опершись подбородком на черенок вотннутой в землю лопаты, внимательно наблюдал за работой сослуживца, ожидая команды старшего лейтенанта Плющева сменить товарища. Плющев сидел на бревне спиной к солдатам и курил, пытаясь пускать изо рта табачные кольца.

Старший лейтенант ростом был невелик, но достаточно коренаст и, сидя на спиленном дереве, смахивал на упитанного старичка-лесовичка из детского кинофильма. При этом широкая фуражка взводного с высокой тульей напоминала перекошенную шляпку переросшей зелёной сыроежки.

– Федя, я смотрю, вы здесь, втихаря от всех, трюфели ищете? – щурясь от светящего в глаза солнца, поддел Трофимов Плющева вместо приветствия.

Тот в долгу не остался:

– И как ты только догадался? Я же старался об этом никому не рассказывать. Естественно – трюфели, что же другое можно искать воскресным утром в земле на территории воинской части? Трюфели, причём сибирские. Только очень тебя прошу никому об этом не говорить, а то ведь многим захочется их попробовать, а на всех желающих грибов может не хватить.

– Да чтобы мне никогда не стать капитаном, если я кому-то проговорюсь! И чем же эти твои сибирские трюфели отличаются от французских? Может быть, цветом или размером? – здороваясь за руку со старшим лейтенантом, поинтересовался Трофимов.

– Да нет, цвет и размер у них приблизительно одинаковый. А отличаются они исключительно методом поиска. Во Франции или, скажем, Италии их ищут дедовским способом, с помощью специально натренированных животных – свиней или собак, они и на большой глубине улавливают их запах. А наши, сибирские трюфели более изысканны и благородны, поэтому их удаётся найти только людям, причём сильно одарённым, и лучше всего по непонятной никому причине это получается у солдат.

Плющеву наконец-то удалось выдуть изо рта правильное табачное кольцо, которое, медленно вращаясь, поплыло в сторону от Игната.

– Вот это да! Наверное, сибирские трюфели пахнут дембелем, – наблюдая за медленно удаляющимся кольцом, предположил лейтенант.

– Может быть, и им, а может, и тумаками для тех, кто их лениво ищет, – посмотрев строгим взглядом в сторону копающих, громко развил мысль Плющев.

– Когда достаточно накопаете, то приглашай на ужин: просто не терпится попробовать, что это такое – сибирские трюфели, – попросил Трофимов. – Хотя я и французские видел только на картинке и тем более никогда не пробовал, так что сравнивать, к сожалению, будет не с чем.

– Не вопрос, завтра вечером и заходи. Трюфели с меня, ну а спирт, естественно, твой, – предложил Плющев. – И захвати ещё пару банок консервов на тот случай, если бойцы вдруг сегодня ничего не найдут. Да и вообще, как самый сильный человек в полку по трюфелям могу тебе ответственно доложить, что тушёнка намного вкуснее и полезнее всяких там буржуйских земляных грибов. Ведь сам посуди, разве солдаты способны найти что-нибудь полезное и нужное? Вот накопать тебе проблемы они могут легко, их об этом и просить не надо.

Фёдор Плющев и Игнат Трофимов были молодыми холостыми офицерами, живущими в третьем подъезде второго дома офицерского состава, или просто – ДОСа, но в квартирах на разных этажах. Плющев жил на третьем, в малогабаритной однокомнатной квартире, вместе с ещё одним холостым офицером. Того, впрочем, несколько месяцев назад соблазнила местная поселковая женщина, и он переехал в её частный дом. Но от места в холостяцкой квартире отказываться не собирался, справедливо полагая, что жизнь может повернуться по-всякому.

Плющеву было скучно одному по вечерам после службы, и он частенько или сам заходил к кому-нибудь в гости, или приглашал к себе на чашечку водки. Никаких запасов спиртных напитков у Фёдора отродясь не водилось, поэтому подразумевалось, что спиртное приглашённый должен был приносить с собой. По этой причине в гости к Плющеву с целью по-дружески посидеть мало кто приходил.

– Договорились, если вдруг каким-то волшебным образом у меня появится спирт, обязательно к тебе загляну. Заодно обсудим международную обстановку и есть ли жизнь на Марсе, – согласился Игнат, отлично зная, что в ближайшее время никакого спирта ему ниоткуда обломиться не может. Он сделал вид, что о чём-то сосредоточенно думает: хмурил брови, закидывал вверх голову, сдвигал на затылок фуражку, и наконец, шлёпнув себя ладонью по лбу, изрёк, едва сдерживая улыбку: – Вспомнил! Я в прошлом году читал в «Вечерней Москве» статью одного заслуженного академика, так вот тот утверждал, что сибирские трюфели столь редки потому, что растут только на фекалиях вымерших десять тысяч лет назад мамонтов.

– Вам, москвичам, виднее. Вы в фекалиях разбираетесь лучше всех. Я здесь спорить с этим академиком, а уж тем более с тобой не возьмусь. Боюсь на вашем фоне оказаться недостаточно компетентным в данном вопросе, – вставая и разводя широко руки, потягиваясь, парировал Плющев.

– А и не надо спорить, всё наукой уже доказано. А насчёт грибов – я, пожалуй, тебя поддержу. Я тебе уже говорил, что трюфелей не ел – ни французских, ни тем более сибирских, но пить спирт в армии уже научился и знаю, что его лучше всего закусывать салом или колбасой, предварительно запив водой. Так что соглашусь: лучше не рисковать с этими стрёмными грибами, а, когда зайду к тебе, остановиться на проверенной поколениями закуске, – заключил Игнат.

– Ну, наконец-то услышал от тебя умные слова. Правильно говоришь, что спирт лучше не разводить, а запивать водой. Но вот она-то у нас позавчера на позиции как раз и закончилась, а бойцы, будто специально, принести её из столовой забыли. Приходит наш комдив, майор Баранов, – а он только ночью закончил обмывать звёздочки вашего замполита, – от сухости рот открыть не может. Ну он жестами и объяснил, как мы не правы и как боевая готовность зависит от того, есть ли вода на позиции или нет. Мало никому не показалось. Вот теперь и копаем колодец, чтобы воду носить было не нужно.

– Колодец?! Ну вы красавцы. А ты уверен, что здесь есть вода? – с сомнением спросил Трофимов.

– Запомни, лейтенант, вода есть везде! Только находиться может на разной глубине. У меня в расчёте служит один уникум – якут-охотник. Большой специалист. Так вот, он обошёл вдоль и поперёк всю нашу позицию, стуча при этом палкой по пустой канистре. Говорит, что улавливает какие-то обратные волны. В общем, в этой точке, где сейчас и копаем, они были самые интенсивные. Рассказывал, что на гражданке, летом идя на охоту, никогда с собой воду не берут, чтобы не нести лишнюю тяжесть. Захотят с отцом или братьями пить, найдут нужное место, несколько раз копнут землю ножом, и вот тебе вода. Они её как-то чувствуют, – торжественно пояснил Плющев.

– А он не рассказывал, что это за место у них такое – какта?

– Предположить могу.

– Вот именно. Этим местом нормальный человек не воду, а опасность чувствует. И на какой глубине, якут говорит, есть вода? – поинтересовался Игнат.

– Утверждает, что совсем рядом, в метрах трёх, максимум – в пяти. Но мы на всякий случай заказали шесть бетонных колец. Если одно или два останутся, то пустим их на выгребную яму туалета.

– Вам надо эту яму сделать рядом с колодцем. Прекрасно будет запивать сибирские трюфели! – внёс предложение Трофимов. – Да и для потомков на этом месте надо восполнить запасы на будущее. В военном училище тебе не говорили, так я докладываю, что мамонты давно вымерли и фекалий больше не производят. Может быть, эти грибы в далёком будущем и называть уже будут не трюфели, а плющевки.

– Странно, от тебя уже вторая умная фраза за день. То есть ты предполагаешь, что я войду в историю как великий полководец?

– Абсолютно этому не удивлюсь! Судя по размеру твоей фуражки, у тебя однозначно имеются недюжинные военные способности. Но грибы назовут так потому, что наши потомки прочитают на самом нижнем кольце таинственного бетонного сооружения, доверху заполненного редчайшим лакомством, выцарапанные древними людьми два слова: «Плющев – сволочь». Они же не догадаются, что это написали древние солдаты в отместку за то, что злобный старший лейтенант заставил их копать землю вместо занятий по боевой подготовке.

– Мои солдаты подготовлены так, что твоим бойцам к ним и близко не подобраться, – нарочито строго сказал Фёдор, снова садясь на бревно. – Ещё придёшь к нам, попросишь водички, а я подумаю, давать её тебе или нет.

– Ну и ладно. Раз ты такой жадный, то не буду с тобой больше разговаривать. Удачи в мелиорации. Побегу на позицию, сменю Матвея, а то он уже, наверное, икру мечет… А в понедельник ваш дивизион заступает на дежурство, – разворачиваясь в сторону своей позиции, издевательски напомнил Игнат.

– Догадываюсь. Мог и не напоминать. Опять через сутки дежурить придётся. Скорее бы уж молодые летёхи пришли, – вздохнул старший лейтенант.

Плющев после окончания военного училища отслужил в этой части почти три года и считал себя опытным и довольно уже заслуженным офицером, которому не пристало с высоты своего звания и капитанской должности через день ходить в наряды и отвечать за копание непонятно кому нужного колодца.

Трофимов, ускорив шаг, двинулся напрямик через кустарник к своему капониру, при этом он интенсивно размахивал большой берёзовой веткой, тщетно пытаясь отогнать от себя гудящее облако кусучих комаров.

Игнат два дня назад тоже был на обмывании капитанских звёздочек заместителя командира второго дивизиона по политической части Колюжного. Попал он на это мероприятие случайно и пробыл совсем недолго, но утром чувствовал себя так, будто три дня подряд занимался безудержным пьянством. Так что Трофимов легко мог понять состояние человека, который просидел за столом не час, как он, а почти целую ночь.

Игнат не был профессиональным военным, но, как и большинство кадровых офицеров, недолюбливал политических работников. Хотя многим молодым боевым офицерам это чувство не мешало в глубине души мечтать самим стать замполитами или полковыми комсомольцами. Ведь тогда не придётся во время несения дивизионом боевого дежурства зачастую через день ходить в суточные наряды, получать выговоры за неудачные стрельбы на полигоне в Сары-Шагане или за «залёты» подчинённых солдат. Да и каких-либо нарядов у замполитов раз в пять меньше, чем у любого другого офицера. Пару раз в месяц оттянуть лямку ответственного по казарме, да и то проспать при этом всю ночь на кожаном диване в штабе, – вот и вся нагрузка.

Основной заботой капитана Колюжного была дивизионная Ленинская комната: наличие в ней плакатов, свежих партийных и комсомольских газет, красиво нарисованных лозунгов и боевых листков, которые, впрочем, читал только сам замполит и ефрейтор Малой, их рисовавший.

Ефрейтора замполит выпросил себе в помощь у командира дивизиона, аргументируя тем, что, во-первых, на гражданке тот обучался в художественном профессионально-техническом училище, а во-вторых, умственные способности ему всё равно не позволят стать квалифицированным оператором на боевой технике.

Замполит не знал, что из учебного заведения Малого отчислили после первого же семестра за неуспеваемость и пьянство, а также из-за подозрения во взломе двери и краже из местного музея трёхлитровой банки, расписанной гуашью одной из бывших выпускниц. От более сурового наказания Малого спасло лишь то, что никто не понимал, для чего эта банка, не представлявшая ни малейшей художественной ценности, была украдена. Малой и сам не смог бы объяснить, зачем он её взял, и поэтому, несмотря на факты, всячески отвергал обвинения в воровстве.

Тем не менее краткосрочное пребывание в училище очень пригодилось ефрейтору в армии. Теперь он мог почти не ходить в наряды, пропускать утренние построения, мог получать увольнения в город, якобы для приобретения нужных ему красок и цветных карандашей.

Краски покупались в ближайшем от автовокзала магазине «Школьник», а всё остальное время увольнения Малой проводил с одной разведённой дамой, имеющей в городе однокомнатную квартиру в новом микрорайоне. Дама была на двадцать лет старше ефрейтора, красотой и статью не отличалась, большим умом наделена не была. Зато обладала необузданным темпераментом в постели и имела определённые кулинарные способности. А большего солдату и не надо. Зачем ему умная и красивая женщина? Такую и на гражданке днём с огнём не найдёшь. Да и дискуссионная это тема – должна ли красивая женщина быть умной. Из десяти мужчин только половина скажет, что они встречали такую. А из половины лишь один заявит, что хотел бы на ней жениться.

Малой, конечно, так не рассуждал. Он же не был философом и жил не в бочке, а во вполне комфортной казарме. Но его ещё первобытное подсознание справедливо подсказывало, что с красивой и умной женщиной ему связываться не стоит, иначе со спокойной и довольно размеренной (в его случае) армейской жизнью можно будет распрощаться.

Был последний день дежурства второго дивизиона, зенитно-ракетного комплекса С-200 Томского полка ПВО. Целый месяц Трофимов со старшим лейтенантом Матвеевым несли поочередно боевое дежурство, через сутки сменяя друг друга.

Последний наряд, заступить в который и предстояло Игнату, бывает самым долгим. Смена приходит не в девять утра, как обычно, а дежурство заканчивается на полтора часа позже, после того как пройдёт ритуал передачи дежурства первому дивизиону.

Лейтенант, предвидя длинные сутки, неторопливо спустился в капонир. Старший лейтенант Олег Матвеев, или просто Матвей, стоял в дверях учебной комнаты в фуражке и с портфелем в руках. Было заметно, что он не так давно проснулся, и на его рыжем от многочисленных веснушек лице с рыжими же взлохмаченными усами отпечаталось несколько характерных рельефных складок. Не здороваясь, он возмущённо набросился на Трофимова:

– Ну, где тебя носит?! Я уже должен быть в ДОСах!

– Спать что ли хочешь пораньше лечь? – спросил лейтенант.

– Я половину ночи в кабине лобиком фуражку давил, – пожимая протянутую руку, ответил Олег. – Так что спать пока не хочу. Мне надо срочно в город съездить, а автобус уже через час.

– Успеешь!

– Успеет у тебя в штанах, а мне пять километров придётся бежать! – возмутился Матвей.

– Вот и потренируешься, заодно морщины от фуражки на лице разгладятся.

– Попрошу не умничать! Придёт Пингвин – скажи, что с модуляцией что-то не так, пусть посмотрит, – удаляясь, наказал Олег.

Пингвином называли капитана Броницкого – начальника первой кабины радиолокационной станции, который сегодня в качестве стреляющего офицера вместе с Игнатом заступил на дежурство. Прозвали его так солдаты за то, что он ходил, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, при этом слегка сутулясь. Его заместитель старший лейтенант Сергей Коноплянка получил прозвище Наташа за короткие и полные ноги, а также быструю, семенящую походку.

В отличие от Коноплянки, Броницкого солдаты любили. Несмотря на всю его строгость, капитан как мог заботился о своих подчинённых. Он всегда интересовался жизнью солдат, сыты ли они, не обижают ли их старослужащие. Если он на праздник был в наряде, то приносил из дома и угощал солдат дежурной смены пирогами, испечёнными женой. Было известно, что, если исчерпаны другие аргументы, он, не боясь возможного наказания, мог применить свою недюжинную физическую силу к «дедушкам», избивающим его молодых бойцов.

Такое отношение к солдатам встречалось далеко не у всех офицеров. Многие рассматривали солдат как некую вменённую обузу и постоянно норовили озадачить их какой-либо работой. Считалось, что если у солдата появится свободное время, то он непременно потратит его не на самообразование, а на то, чтобы чего-нибудь набедокурить. Это предположение, впрочем, часто оказывалось небезосновательным.

Проблемы солдат мало кого из таких офицеров интересовали. Голоден боец или сыт, болен или здоров – разницы никакой нет.

Солдаты отвечали взаимностью, всячески увиливая от выполнения своих служебных обязанностей. Лозунги «Солдат спит – служба идёт», «День прошёл, но и хрен с ним» были лейтмотивом службы рядового, да и сержантского состава.

У офицеров была совершенно другая философия службы. Молодые лейтенанты приходили в войска с большой верой в своё предназначение, в свой вклад в дело защиты социалистического Отечества, с желанием сделать успешную военную карьеру. У многих отцы и деды были военными, и такая преемственность служила фундаментом обороноспособности страны.

У большинства же двухгодичников, к которым и относился Игнат Александрович Трофимов, резоны были совсем другими, а зачастую их вовсе никаких не было.

Трофимова призвали в армию сразу после окончания института. По разнарядке из пятидесяти восьми выпускников факультетского потока, обучающихся на военной кафедре, в армию должны были пойти четырнадцать. Добровольно написали рапорты одиннадцать студентов, ещё троих назначили то ли по жребию, то ли каким-либо другим способом – неизвестно.

На момент распределения Игнат в обозримом будущем обзаводиться семьёй не планировал. Перспектива попасть в НИИ и получать там сто пятьдесят рублей в месяц, сидя по восемь часов в день за кульманом, его абсолютно не прельщала. Но чтобы пойти служить – даже дум таких у него до поры до времени не возникало.

Первый раз мысль об этом промелькнула в его голове после одного неожиданного сновидения. «А почему бы тебе не послужить в армии?» – однажды во сне услышал Игнат незнакомый ему голос. Наутро, проснувшись по будильнику, он вспомнил этот несуразный вопрос.

– Приснится же такое, – произнёс вслух Трофимов, лениво вставая с постели.

– Что-то страшное привиделось? – спросила у Игната мама, торопливо собиравшаяся на работу.

– Да нет, я бы не сказал, что страшное. Так, ерунда какая-то.

– Ну, тогда никому не рассказывай, сон и не сбудется.

Трофимов так и сделал и почти тут же забыл об этом случае. Но удивительно – тот же самый сон, с тем же самым голосом и тем же вопросом, через неделю приснился ему снова.

Это событие впервые сподвиглоТрофимова серьёзно задуматься о своей жизни после окончания МВТУ имени Н. Э. Баумана. И через нескольких дней раздумий он принял решение, о котором совсем недавно даже не помышлял. К радости руководства военной кафедры, он написал рапорт с просьбой после окончания института зачислить его на два года в состав Вооружённых Сил СССР.

«Можно на халяву страну посмотреть, платить будут приличные деньги, да и интересно узнать и увидеть что-то новое. А по дембелю можно привезти с собой ОЗК и плащ-накидку для поездок на рыбалку и за грибами. Да и в ряды партии в армии можно легко вступить, что инженеру на гражданке теперь сделать практически невозможно», – так рассудил Игнат.

Трофимов не мог даже представить, что этим решением он кардинально изменил свою судьбу. А голос, услышанный им в сновидении, ещё вмешается в его жизнь.

Глава 2. Первое задание

Служить Трофимова направили в Сибирский военный округ, штаб которого располагался в далёком от Москвы Новосибирске. Там же оказался и одногруппник Игната – Андрей Чухлов.

Познания Игната о Сибири ограничивались несколькими фактами: это где-то далеко, там очень холодно – и фразой из фильма «уж лучше вы к нам».

Чухлов, в отличие от Трофимова, никакого рапорта не писал, а попал в число тех трёх «счастливчиков», которых руководство военной кафедры выбрало из оставшихся тридцати четырёх курсантов, не проходивших до поступления в институт срочную военную службу.

Распределение будущих выпускников проходило в конце четвёртого курса. На тот момент Чухлов был ещё холост и только-только начал встречаться со своей будущей женой. Поэтому известие о том, что ему по окончании института придётся идти в армию, воспринял довольно безразлично и никак не пытался повлиять на сложившуюся ситуацию.

– Лучше отслужить сразу после института, чем ждать, что тебя заберут потом – через год или два, когда уже обзаведёшься семьёй и начнёшь двигаться по служебной лестнице, – так он рассуждал в разговоре с родителями.

Но за прошедшие после распределения полтора года многое в жизни Андрея изменилось.

И вот они уже на перроне Ярославского вокзала, где в ожидании посадки стоит поезд Москва – Владивосток. Трофимова провожает компания из десятка друзей и подруг, которые громко смеются, дружескими шутками напутствуя Игната, стоящего возле своего большого кожаного чемодана на четырёх колёсиках.

Андрея же провожала только жена Марина с шестимесячной дочкой на руках. Малышка, увидев весёлую компанию, тоже начала улыбаться и тянуть маму поближе к смешным дядям и тётям. В заплаканных же глазах Марины никакой радости не было, а была безысходная грусть. Стороннему наблюдателю, не знающему причины такого её душевного состояния, могло показаться, что она пришла на вокзал, чтобы последовать примеру Анны Карениной.

Игнат с Андреем были довольно дружны, часто оказывались в одной компании, отмечавшей чей-либо день рождения, Новый год, Татьянин день или другие многочисленные студенческие праздники. Они даже несколько раз бывали в гостях друг у друга. Но несмотря на это, за все двое суток в дороге Андрей почти не вступал с Игнатом в разговор, отказывался есть и выходить прогуляться на коротких остановках скорого поезда. Даже со своей верхней полки он спускался, только чтобы изредка попить чаю или сходить в туалет. Всё время в пути он был занят тем, что, прижавшись подбородком к краю матраса, с грустью смотрел в окно на удаляющие его от семьи, сменяющие друг друга ландшафты.

А там почти растаявший снег средней полосы уступил место уральским, едва тронутым первым апрельским теплом, сугробам, которые плавно перешли в бескрайнюю снежную целину морозных сибирских просторов.

Кое-как разговорился он только в Новосибирске, где ребята в окружной гостинице прожили целую неделю, ожидая приказа о назначении в часть.

За это время они вдоволь пошатались по заснеженному городу, съездили в знаменитый на всю страну Академгородок. Оказалось, что в Новосибирске есть даже метро, состоящее, правда, только из четырёх станций. Есть даже свой ГУМ – облицованное чёрным мрамором, недавно построенное пятиэтажное здание. По московским меркам он напоминал обычный районный универмаг, да и товар там продавался соответствующий.

Ребята успели сходить в местный театр музыкальной комедии и два раза в кино. Свободного времени было предостаточно, точнее, все эти дни были свободными.

Знающие люди из числа работников гостиницы, куда их поселили в двухместный номер, сразу предупредили, что раньше чем через неделю они назначений не получат.

Ну, правду сказать, они и сами никуда не торопились, начиная привыкать к сладостному безделью. В головах проносилась мысль: «Вот бы так вся служба прошла!»

Город Трофимову не понравился. Он показался ему каким-то чужим, с несуразно широкими, почти пустынными улицами, вдоль которых стояли редкие приземистые кирпичные дома.

Игната раздражал постоянно дующий холодный ветер, который однажды поднял непонятно откуда взявшуюся пыль, засыпая ею глаза и заставляя противно скрипеть на зубах.