Лысая. Твоя жизнь изменилась, но она продолжается

© Анастасия Шантамани, 2020

ISBN 978-5-4474-5313-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Машина ехала вверх по блестящей от влаги дороге. Я, вздохнув, смотрела в окно, по которому стекали капли дождя.

– С тобой столько всего случилось, – сказала В. – Не хочешь ли ты поделиться с людьми? Напиши книгу. Я же тебе подсказываю.

– Я думала над этим, – призналась я. – Столько всего произошло, но что в этом интересного?

– Поделись с людьми. Ведь столько женщин в мире страдают от такой же проблемы. А сколько еще таких будет? Расскажи им, как с этим жить, чтобы они не отчаивались.

И я задумалась. Да, действительно, много всего накипело. Не все успели столько пережить к 26 годам. Да и не все, слава Богу, слышали такой диагноз, как тот, что услышала я. Нет, от этого вообще не умирают. Но и вылечивают редко.

Мне бы сейчас хотелось, чтобы с неба мне на лицо упали ледяные капли дождя, но, выйдя из машины В., я шагала к метро в своих тяжелых ботинках цвета фуксии и думала о ее предложении. Снова что-то писать. Она права: со мной столько всего произошло…

Как все начиналось

Воспоминания не заставили себя долго ждать…

Когда я училась в младших классах, я не считала себя красивой. Я вечно была собой не довольна. То одно не ладилось, то другое, то мальчики внимания не обращают, а если и обращают, то не те. Словом, все было плохо. Одежда… Лучше не говорить, как жутко я одевалась. Знала, что это еще больше уродует меня, но ничего лучшего позволить себе я не могла. Финансы – вот в чем была вся загвоздка. Но, слава Богу, продолжалось это не так уж и долго – всего-то 8 лет.

Счастливой я стала в 15. Я окончила школу, все 9 классов, и смогла уйти оттуда со слезами счастья на глазах. Образование, конечно, я продолжила получать – пошла в училище, а параллельно училась в вечерней школе. Там было хорошо, но из всех моих друзей и знакомых «вечерку» заканчивала я одна. Когда мне говорят, что скучают по школе, подразумевая обычную общеобразовательную, я слышу что-то вроде «хочу, чтобы мне вбили гвоздь в палец». Кроме того, в том же году со мной наконец-то произошло что-то замечательное – я стала рестлером. Это так чудесно – стать частью того, что любишь, о чем мечтаешь. Я никогда не думала, что судьба подарит мне такой чудесный подарок. На тот момент, когда я начала об этом мечтать – рестлинга у нас в России тогда еще не было. Но мне улыбнулась удача, и в июле 2003 года во втором составе новичков (нас так и называли – «новички») я поступила в школу этой замечательной постановочной борьбы, столь популярной в Америке.

А дальше все было только лучше и лучше, словно все беды и неприятности свалились на меня в школе, и теперь мир уготовил мне только приятные сюрпризы и замечательные подарки. Как бы сказали кришнаиты: плохую карму всю отработала.

Путешествовать я начала не слишком рано. Мне было 19, когда я впервые уехала в экспедицию. Меня поразили красоты Алтайского края, полное отсутствие других людей и возможность вращаться на 360 градусов в полном одиночестве, не видя других персон. Это для девушки, всю жизнь до этого прожившей в Москве, – событие. Людей нет. А если и есть, то только те, что тебе нравятся. Тогда для меня жизнь стала по-настоящему сочной. Я ведь не только крутилась вокруг своей оси, снова и снова доказывая себе, что оказалась в чудесном крае, на лоне прекрасной природы. Я ведь трудилась. Трудилась на благо нашей российской науки, не жалея сил, времени и здоровья, и все ради того, чтобы открыть людям новую информацию о нашей планете, природе, вероятно, даже нашем происхождении.

Я много лет год за годом ездила с этой организацией в экспедиции. Что и говорить, для меня мы все – единое целое.

Там я встретила много хороших людей. Одна из них Таня. Она-то и вытерпела со мной все, что мне впоследствии пришлось пережить…

Говорят, мы не всегда способны адекватно воспринимать то, что с нами происходит. Мы словно отгораживаемся за стену глупости, безразличия, наигранной, напускной посредственности и какой-то наивной пустоты.

Я так делала. И честно говоря – мне удавалось.

Несколько месяцев назад я переехала в Питер. Изначально – по любви, а когда любовная лодка разбилась о быт, осталась с Татьяной.

Самое интересное, что когда я говорила, что живу на Сенной, я вызывала какое-то почтительное кивание головами со стороны Петербуржцев. Да только заметив их реакцию, я чаще всего стремилась прибавть, что сплю на матрасе в большой комнате совмещенной с кухней.

Не везло мне обычно с именем Таня, но это совершенно другой случай. Таня – душа. Правда, в основном со мной и с теми, кого она так же любит. Поначалу я боялась ее. Она очень суровая и требовательная. Любит повышать тон. У нее был свой бизнес пополам с мамой, а сейчас она одна воспитывает 9-летнюю дочку, сдает недвижимость, живет в шикарной квартире в центре Питера и обожает свой город. Она работала сопровождающим экскурсий.

Часто, когда мы едем по городу, я от всей души ей говорю:

– Ты классный гид!

– Шанти, нет, – неизменно отвечает она. – Спасибо, конечно, но я в лучшем случае сопровождающий. У хорошего гида рот открывается в начале экскурсии и не закрывается до ее конца.

Первый раз услышав такое, я испугалась.

– Ну это же зуд, а не гид, – возразила я. – Мозг должен отдыхать, медитировать, впитывать красоту.

– Это экскурсия, Шанти. – Таким тоном в фильмах обычно сообщают «это война», когда все участники непосредственно уже на фронте. И так всем ясно, что война, и всем ясно, что уже не выберешься. Это война. А это экскурсия. Выбраться куда проще, конечно, но не сказать, что так уж легко. Все время тебя норовят схватить, посчитать, запретить.

Еще бы – за туристов-то отвечаешь. И потому экскурсии я не люблю. Вышла уже из школьного возраста и помыкать собой не позволю, тем более за мои же деньги.

А вот с Танькой по Петербургу я с удовольствием ездила. Здесь я могла придумать себе роль, образ, другую жизнь и сбежать от той жизни, которая проходила сейчас параллельно у меня в Москве. Честно говоря, порой мне даже казалось, что ничего особо страшного и не происходило. Далеко не каждый день я об этом вообще-то думала. Давно, еще в детстве, прочитала о такой особенности мозга: что страшно, то он и выкидывает, чтобы слишком сильно не травмировать своего хозяина. Мой постарался на славу.

Питер вообще какой-то забавный город. Такое ощущение, что многие тут имеют знакомых или родственников. Ну, или почти все. У нас тоже здесь есть какие-то родственники. А теперь у меня еще и друзья.

Одно цепляется за другое, и вот теперь у нас образовалась новая компания. Мы вместе тусуемся, общаемся, ездим в Эрмитаж.

И кого они перед собой видят? Меня – слишком ушедшую в простую обычную жизнь девушку, которая не интересуется сверхъестественным, избегает разговоров о смерти, поездок на кладбища, пренебрежительно фыркает, когда кто-то рассказывает об очередной вылазке на развалины замка.

Я не крашусь, не посещаю салоны красоты – у меня просто кудрявые волосы, большие карие глаза, от природы густые и длинные ресницы и за плечами годы боев в шоколаде – что почти стриптиз. Это и делает меня этаким глуповатым цветочком, который, завопив «МОРОЗ!!!», при первой же трудности убежит в теплое помещение и затребует кофе. Меня видят так. А еще (что, собственно, и является самым главным) я хороший друг. И на самом деле я куда больше, чем то представление обо мне, которое я часто старалась показать. И пусть днем я милая и поверхностная, ночью, когда после работы или очередной поездки я ложусь спать, – возвращаются страхи. Они снова подбираются к моим снам, хватают за руки, хотят вырвать мое сердце ледяными клещами. Я боюсь. Боюсь звонить, слышать, как дела. Я не хочу. Сделать это – ножом по сердцу, а не сделать – будешь чувствовать себя сукой.

Лучше быть сукой, – обычно думаю я где-то на задворках сознания и переворачиваюсь на другой бок. Стараюсь не запоминать свои сны, потому что вижу кошмары.

Май. Солнце уже вовсю светит, рассветает рано, и Петербург выглядит жизнерадостно, особенно учитывая, что в эту пору сюда приезжают толпы туристов. Я чувствую себя так, словно живу в декорации к фильму или прямо в центре какого-то разворачивающегося для них спектакля. В принципе я не далека от истины, не зря же весь центр Петербурга признан памятником архитектуры. Словом, летом он напоминает город-курорт, а зимой каждое утро в моей голове звучала строчка из старой песни: «…какая тьма и тишина царит под сводом склепа».

Вчера был замечательный день – мы с Танькой вырядились в платья и туфли на каблуках, чтобы пойти в какой-нибудь дорогой ресторан, но сами полезли на колоннаду. Поднимались вверх по лестнице и искренне смеялись над собой.

– Только мы так можем! – не прекращала веселиться Таня. – Оделись в ресторан, а полезли на колоннаду! В туфлях и платьях!

Но даже несмотря на то, что предыдущие дни были замечательным, этим утром я просыпаюсь помятой. Дурацкое ощущение, словно во сне я вижу ее душу, которая тянет меня к себе.

Звоню маме:

– Привет! Как там бабушка?

– Уже не встает. Теперь стали подкладывать памперс.

Я сжимаю челюсти. Мне страшно. Страшно и почему-то холодно, несмотря на то, что на дворе май.

– А как дедуля?

– Держится. Пять раз в день меняет повязки, все делает по дому, дает ей лекарства.

Поговорив с мамой еще немного, я стала варить кофе. Его аромат словно возвращает меня к жизни.

Открыла холодильник, чтобы найти что-то съестное, но в нос мне ударил запах тухлого мяса. Не переношу его! Просто не переношу!

В памяти сразу же возник дедушкин день рождения. Ему исполнялось 77. Вроде бы счастливое число. Он накрывал на стол, получше оделся и ждал в гости только нас. Мама предупредила меня, что запах будет стоять жуткий. Я была готова, но не знала, что будет жутко настолько. Едва дедушка открыл дверь, как в нос ударил душный запах тухлого мяса. Что-то гнило…

Мне приходилось чувствовать его и раньше, рядом с дохлыми животными или у прилавка магазина, где хозяином был недобросовестный человек. Был просто неприятный, даже где-то интересный запах, но сейчас меня просто тошнило. А еще было страшно, отчего тошнило вдвойне: ведь гниет моя бабушка.

Человек с самыми добрыми руками на свете, который приучил меня к массажу, варил вкуснейший грибной суп и красил яйца на Пасху, теперь лежит и гниет заживо. Я всегда знала, что рак – штука страшная. Это оказалось больше, чем страшная, это оказалось вообще жутко. Моя бабулька, которая всю жизнь любила красоту, чистоту и аккуратность, теперь гнила заживо.

Я задавала себе только один вопрос: за что?

Мы прошли в комнату и я поцеловала бабулю в щеку.

– Как ты? – спросила я, стараясь ничем не выдавать страха и отвращения. Если запах жуткий был в коридоре, можете представить себе, какой он был в комнате непосредственно возле бабули.

– Ох. Не спрашивай, пожалуйста, – ответила она.

Она уже два месяца говорила именно это. Но больше всего я забеспокоилась, когда впервые в жизни она попросила меня прийти в другой раз. Я знаю, как она меня любит, и всегда была рада видеть. Значит, ей было настолько больно и тяжело, что видеть она меня в тот раз не могла.

– Давайте за стол! – пригласил дедушка.

– А можно я полежу? – спросила бабуля, обведя нас извиняющимся взглядом.

– Конечно! – в голос согласились мы с мамой. Дедуля плохо слышит, а потому все понимал последним, но тоже сразу же согласился.

– Кушайте рыбку! Так, берите салат! Натуль, бери мясо, вот специально для тебя положил.

Мама есть не могла. Ее тошнило еще сильнее.

– Ешь, говорю, – шикнула я, пользуясь тем, что дедушка не услышит, а бабушка все-таки на небольшом расстоянии. – Я тоже не могу, но не порть деду праздник!

И я первая отправила в рот кусок красной рыбы. Я ела и ела, старалась запивать, заталкивать в себя больше еды, чтобы дед был доволен. Честно говоря, это трудно. Очень трудно жевать и глотать некогда любимую пищу, когда ноздри раздирает запах гниющей плоти.

Дедуля не чувствителен к запахам.

Больше всего мне было жалко бабушку. В другой ситуации она бы не перенесла этого запаха, стала бы проветривать комнату или делать что-то еще. А так она даже деться куда-то от этого запаха не могла. Это же ОНА гниет. Куда она уйдет? Ей уйти совсем некуда.

От этих мыслей мне становилось еще горше, еще противнее, еще жальче ее. Хотелось как-то утешить ее, но я не представляла как. Я против грубой лести и дежурных слов. Мне страшно.

Стали произносить тосты.

Первый произнесла мамуля, она поздравляла дедушку, второй произнесла я, тоже говорила, какой он у нас клевый и как же нам с ним повезло.

– А можно, я тоже скажу? – попросила бабуля. Это было формально, потому что, разумеется, ей было можно и нужно. Мы ее очень любим, мы хотим, чтобы она говорила.

– Я желаю тебе счастья! – сказала она. – Живи, дед, ЖИВИ! – она сделала ударение на последнее слово. – Наслаждайся жизнью!

– Спасибо, Нинуля! – ответил дедушка. – ТЫ мое все!

А я поняла, что она попрощалась, да только дедуля совсем не заметил, потому что не хотел замечать. Что еще хуже, даже мама не поняла, словно бабушка сказала это в пустоту. Поняла только я.

– Я тоже хочу еще один сказать, – вызвалась я, через силу закусив. Закусывать мне было не обязательно, так как я не пила алкоголь, но по традиции, чтобы «быть как все», «закусывала» свой сок.

– Конечно, – согласился дедуля, – а потом я ответный скажу.

– Я хочу вам обоим сказать. Тебе и бабуле!

Дедушка горячо это одобрял, он всегда подчеркивал, что нет отдельно его и бабули. Есть они – единое целое.

– Бабуля, – я обернулась к ней. – Да, это мерзко. Я согласна. Болезнь жуткая. Но так заболеть может каждый. Никто не застрахован. Но! Такой муж, который заботится, любит, делает тебе перевязки и видит тебя центром своей вселенной, есть далеко не у всех! А потому это огромный плюс! За это и выпьем!

Дедуля одобрительно заголосил, мама тоже горячо кивала и говорила, что я молодец. Даже бабуля, кажется, улыбнулась. Видимо, она тоже нашла плюс.

Когда мы с мамой вышли на улицу, нам стало гораздо легче, и прохладный воздух апреля сдул с нас тяжелые мысли и выветрил из волос и одежды запах гниения. Мы обе смогли вздохнуть с облегчением.

– Танька!!! – закричала я. – Ну зачем разводить у себя в холодильнике плантацию бактерий?! Это омерзительная вонь!

– Спокойно, – сказала она совершенно ровным тоном. – Сейчас выкину.

И тут же упаковав тухлое мясо в пакет, перебазировала его в коридор.

– Чудесно, – буркнула я.

Аппетит пропал окончательно, и я, налив кофе, сперва пошла выбрасывать мусор, а уж потом вернулась, чтобы насладиться вкусом и ароматом любимого напитка. Обычно ждет все остальное, но тут приоритет был определен.

– Тут мой друг Боря в Москву собирается, думаю, может, съезжу туда на денек, – сказала Танька за завтраком. – Но точно пока не знаю еще.

– Угу, – ответила я, особо не отреагировав, так как была полностью увлечена очередной книгой из разряда современной литературы, то есть из тех, которые Татьяна, как мне кажется, принципиально литературой не считает.

– Мы тут собрались в лес с ночевкой на 9 Мая. Поедешь?

– Нет. Благодарю, но нет, – усмехнулась я.

– Ешь салат.

– Знаешь, – ответила я, – мне почему-то очень тяжело. Уже который раз снится, что бабушка к себе зовет. Словно что-то тянет мою душу. Я даже спать не могу…

– Вы разговариваете по телефону?

– Очень редко. У нее такой жуткий голос, – призналась я. – И помочь не могу, и тяжело поэтому.

– Слушай, а может, ты поедешь?

– Куда?

– В Москву! Вместо меня. Я и не очень хочу, а тебе надо!

– Ну что же, идея хорошая, – сказала я. – Поехать действительно не помешает. Хотя бы увидеть ее. Виделись последний раз три недели назад. Было уже все плохо. Сейчас только хуже, уже даже в туалет не встает, и снится мне почти неделю. Дня четыре-то точно. И так, словно очень надо мне там оказаться. Объяснить не могу.

– Я поговорю с Борей. – Танька стала набирать номер друга.

На следующее утро мне сообщили, что у бабули начался бред.

– Что она говорит?

– Вместо «отверните одеяло» говорит «отрежьте». Даже не сразу поняли, что она хочет.

Я сказала маме, что, вероятно, скоро приеду.

Вне всех этих ужасов я училась, потому что получила место в Академии приключений. Для успешной работы в сезон требовалось пройти обучение, чем я и занималась со всем старанием и усердием. Ощущение, когда я приходила туда, было такое, словно я закрываю за собой дверь. Дверь, за которой остается все неприятное, страшное, больное, давящее. Я просто работаю, считаюсь одной из самых веселых и вечно выдумываю какую-то забавную развлекуху, ну либо активно ее поддерживаю.

Правда, нервы мои были на пределе. Я не могла не думать о том, что происходит с моей любимой бабушкой, как тяжело маме, дедуле, и то, что я просто не могу набраться сил, чтобы увидеть ее в таком состоянии.

Шла пасхальная неделя. Мне почему-то очень захотелось, чтобы бабуля умерла именно сейчас, на пасхальной неделе. Ведь в христианстве считается, что кто умрет на Пасху и в течение семи дней после нее, тот попадет в Рай.

До следующей она уже явно не дотянет, а в эту еще успеет. Простите, может, это звучит как кощунство, но с того момента, как я смогла есть, вдыхая тот жуткий запах, у меня действительно что-то огрубело внутри. Я старалась быть твердой, сильной, собранной и не пускать себе в сердце все эмоции, которые туда так и просились.

В ночь с 8 на 9 мая Танька и правда не приехала домой. Она приехала только на следующий день, и то только к вечеру, и застала меня смотрящей «Адскую кухню», серию за серией. Забавное шоу. Я даже и не думала, а знала бы, то раньше начала бы смотреть. Я болела за команду мужчин, в особенности за толстяка Клеменце, и еще одного кудрявого красавца. Почему-то именно эти персонажи мне импонировали. Вероятно, потому что запоминались, а женский коллектив, как обычно, походил больше на стаю змей.

Так я просидела почти весь день.

– Ну как в лесу?

– Да так, нормально, – ответила Танька. Я обратила внимание, что это не свойственный для нее ответ. Обычно у нее в рассказе куча подробностей и эмоций. Правда, в этот раз я мало придала этому значения. Их поездки по местам боевой славы не сильно меня будоражили.

Утром Танька везла меня на машине к вокзалу, у которого нас ждал Боря.

Поскольку было прохладно, я оделась в черную кофту с меховым воротником, джинсы заправила в сапоги и сверху накинула любимый голубой плащ, который делал вид, что он из змеиной кожи.

Здесь мне было прохладно в таком одеянии, но я рассудила, что в Москве должно быть немного теплее.

– Обалдеть, – выдохнула Танька. – У тебя учиться и учиться. В поездку и то на каблуках.

– Ну да, – удивленно ответила я. – Не в поход же.

Танька еще раз мечтательно вздохнула и вырулила со стоянки.

– Значит, так, – сказала она. – Обратный старт завтра в 11.00, а место отправления Боря скажет тебе сам. Поедешь – поедешь, а нет – так и нет.

– Почему нет-то? – удивилась я.

– Ну мало ли…, – Танька пожала плечами.

На остановке она оставила меня в гордом одиночестве, подробно описав двухэтажный салатовый автобус. Почему не захотела сама подождать своего друга – не знаю.

Оказалось, что поеду я в автобусе, полном темных девушек. И честное слово, первое время я словно отвлеклась от того, зачем еду. Думала, как повеселю Дружище (а он ой как их любит) своим рассказом о том, как я добиралась. Было интересно, нравлюсь ли я кому-то из них, как они меня воспринимают. Даже строила одной глазки. Мне было интересно.

Чем дальше, тем теплее становилось, а потом стало просто жарко. Разница температуры между Москвой и Петербургом оказалась едва ли не 15 градусов.

Дорога показалась мне бесконечной, и солнце жарило мне грудь так, что я постаралась отодвинуться и прикрыла ее рукой. Боялась, что и у меня будет рак. А теперь я уж точно думала, что лучше сразу с моста прыгнуть, чем пережить то, что происходило с бабулей последние месяцы. Но хочу сказать, что она в свое время отказалась от лечения. И потому все было так плохо.

Когда стали подъезжать к Москве, мне вспоминались эпизоды с бабулей. Как она показывала мне, совсем маленькой, инфузорию-туфельку, как предостерегала меня от страшных людей настолько, что я какое-то время боялась гулять одна, как заинтересованно она слушала мои детские сказки, которые я все время выдумывала, как выдавала мне по одной конфетке, чтобы у меня не было диатеза, но самое главное, как водила меня в театры, читала вслух, потакала моим капризам и разрешала мне помогать ей печь пироги и плюшки. Для меня всегда это было целым событием. Так же, как и красить яйца в Чистый четверг. Бабуля была художница, и потому рисовала действительно красивые узоры, а я изображала что-то, что казалось художеством мне. Она пыталась учить меня рисовать, до школы натаскала по математике, а в школе уже безропотно делала за меня черчение, пока я занималась совсем другими делами. Любое ее предложение объяснить мне материал я встречала в штыки: мой мозг и так раздирали тысячи ненужных сведений и более десятка неинтересных предметов. Ежедневно школа пожирала от 6 до 8 часов моей жизни только на нахождение внутри нее!!! А еще сколько пожирала за пределами!!!

– Бабуля, пожалуйста, избавь меня хоть от этого! – требовала я в истерике. Истерики в те годы у меня случались регулярно.

А еще она варила самый вкусный грибной суп. В детстве я даже боялась, что будет, если она умрет и никто его больше не сварит? Как же я без этого прекрасного супа?..

Похоже, теперь этот день совсем близок. Да и суп она не варит уже очень давно. Последний год болезнь Паркинсона заставляла ее даже пить через трубочку, и ела она уже еле-еле, но всегда сама. Не сдавалась моя чудесная бабулька.

На подъезде к Москве я попыталась отвертеться от похода к бабушке или хотя бы оттянуть его на следующий день. Жалкий предлог, что я устала, маму ничуть не тронул. Сама попытка отложить визит на завтра тоже была жалкой. Мама, к счастью, была непреклонна.

– Иди сегодня! – велела она жестко. – Бабуля спрашивает про тебя весь день.

Я обливалась потом, изнемогала от жары, но понимала, что раз мама велит так требовательно, то дело совсем плохо. Я понимаю прекрасно, что еду прощаться. Значит, она совсем умирает. Мы с Борей договорились, где встретимся, и я, попрощавшись с ним, помчалась в метро, как только автобус притормозил. У меня не было багажа, и переодеться мне не светило. Я успокоила себя тем, что дома у меня много вещей. Ополоснусь и переоденусь.

На ступеньках, ведущих к выходу из метро, я словно попала в воду, которая замедляет твои движения. Настолько боролась с собой, но я бежала и бежала, хотя мне казалось, что шаг еще больше замедляется. Я прорывалась сквозь невидимые тягучие слои, обливаясь потом на страшной жаре, которая стояла даже вечером. На одной ступеньке я даже зависла и, как мне показалось, едва не рухнула обратно, вниз. А на самой последней мне действительно пришлось резко рвануть вперед, так как сердце сковала страшная душевная боль. Я боялась – слабо сказано, меня просто трясло. Я вспомнила слова Равиля, который сказал перед полетом: «Но это же не мешает. Ты бойся и делай». Сейчас я в точности следовала его совету. Боялась и делала.

Я всегда его слушалась – так уж повелось. Влюбляться в мужчину, которого уважаешь, – это так прекрасно… Ну и что, что закончилось все ничем. Оно же было – и это потрясающе.

Когда звонила в домофон, мой голос дрожал. Я жалко проблеяла: «Я».

На большее меня не хватило.

Я почувствовала эту жуткую, просто кошмарную энергетику, еще когда входила в квартиру. Я ожидала многого, даже очень плохого, но я не думала, что визуально увижу эту страшную темную синеву и черную дыру, которая словно воронкой закрутилась за головой моей бабушки. То, что стояло жуткое ощущение, я сказать-то могу, а вот описать его – нет. Но словно появилась какая-то черная дыра, которая поглощает все живое. А вонь, кстати, тоже пропала.

Это было умирание.

Я не узнала, слово даю, не узнала женщину, лежащую на подушках. Худая, с достаточно длинными, разметавшимися по подушке волосами, с заостренными чертами лица, она тихонько стонала. Я встала как вкопанная у порога, пока дедушка не подтолкнул меня в спину.