Эгрегор. Абсолютное зло

Вместо эпиграфа

Что происходит снами,

Когда мы видим сны?

Художник Пиросмани

Выходит из стены.

Из рамок примитивных,

Из всякой суеты…

Набросок пролога

Пролог – существует как вступительная часть литературного произведения, которая предваряет общий смысл, сюжет или основные мотивы произведения. Он также может кратко излагать события, предшествующие основному действию. В отличие от предисловия, пролог всегда художествен.

В. А. Калашников. Большая советская энциклопедия.

Пролог

«Пушкин сидит у себя дома и думает: „Я гений, и ладно. Гоголь тоже гений. Но ведь и Толстой гений, и Достоевский, царствие ему небесное, гений. Когда же это кончится?“ Тут все и кончилось1»

– Понимаешь, в этой миниатюре Хармсу удалось сформулировать некое универсальное свойство ГЕНИЯ, его пророческую сущность. На чем, кстати, наиболее внятно из современных философов, настаивал Бердяев, имевший мужество не только признать объективную уникальность (сиречь – избранность) ТАЛАНТА, но и определить его как нормативную составляющую религиозно-философской парадигмы Христианства. При этом ИЗБРАННОСТЬ у Бердяева понимается как способность ТВОРИТЬ, в отличие от Ницше, понимавшего ИЗБРАННОСТЬ, как право ПОДАВЛЯТЬ. И тут есть что-то глубоко ментальное. Способность творить дается Богом. Право подавлять узурпируется человеком. Пресловутое того же, «царствие ему небесное», Достоевского: «Тварь ли я дрожащая, или право имею». То есть, и в том и в другом случае, НЕРАВЕНСТВО определяется как некое фундаментальное свойство всего живого, «канонизированное» Самим Создателем. Отсюда следует, что декларация всеобщего равенства – одна из форм отрицания Бога, что и подтверждают потоки, пролитой во имя этого равенства, крови. Вопрос только в источнике: «Божественное» неравенство, талант – источник процветания, «человеческое» – первопричина кровавого хаоса. Что, кстати, парадоксальным образом, делает «человеческое» понимание неравенства, избранности, эквивалентным «всеобщему равенству». Даже название этому придумали – «диалектика».

Расположившаяся на гребне, покрытого яркой сочной зеленью, холма, крытая галерея, украшенная стилизованной под геральдику лепниной и мозаичными фресками в стиле арт-нуво, придавала пейзажу обаяние барочного декаданса, а коллоидная взвесь мелкой как пыль влаги – почти сюрреалистичное ощущение чистоты, свежести, каким-то странным образом не диссонируя, но образуя некое экзистенциальное единство, гармонию контраста. Это ощущение объективно передавалось, неторопливо прогуливающимся под сводами галереи, туристам, объединяя их в целостность, к которой совершенно неприменимо слово «толпа». Скорее общность, создающая свой «ментальный конденсат» – эгрегор праздности.

– Слушай, а что такое «ментальный конденсат»?

– Ну да. Поскольку неравенство – закон природы, всегда найдется кто-то, кто «равнее» остальных. Как лихо ты перешел от Хармса к Ницше и Бердяеву! Видишь ли, так мило озвученная тобой миниатюра, не имеет к «пророческому потенциалу» никакого отношения. В историческом контексте, современном Хармсу – это не более, чем констатация печального факта.

– Ты был бы прав, если бы мысль была высказана от первого лица. Но миниатюра многослойна, как «кубик Рубика». Указание на Пушкина, помимо нарочитого бытового примитивизма, и создает тот самый пророческий эффект.

Окончание фразы, как бумажный кораблик бурным потоком, оказалось поглощенным внезапно зазвучавшей из динамиков музыкой. И уже в следующее мгновение, нервную ткань увертюры Россини, с несколько театральной аффектацией и барочно-избыточным многоцветьем воплотило биение струй «поющего» фонтана.

«Абстрактно-глубокомысленный» трёп Артура, изысканность «декораций», динамика «кипения» воды в фонтане – все вместе вдруг показалось Вадиму нарочито театрализованным действом, не имеющим к действительности никакого отношения. Действом, в котором он участвовал со спасительной отстраненностью зрителя.

– «Ментальный конденсат», эгрегор – это энергетический потенциал, создаваемый совокупностью живых (в биологическом смысле) объектов. Понимаешь, это объективно существующий сгусток энергии, через который реализуется петля невербальной, экстрасенсорной, а потому не контролируемой сознанием, обратной связи между биологически живой единицей и множеством, к которому она (единица) принадлежит: стаей, стадом, социумом. Проблема же заключается в том, что, как и всякая энергия, эгрегор лишен этической составляющей. Тот, кто сумеет «утилизировать» эту энергию, фактически, получит неограниченную власть над миром живых.

– А неограниченная власть в сочетании со злой волей есть Абсолютное Зло. – Беззаботность «интеллектуального говорения» во взгляде Артура сменилась спокойной, без страха, глубиной ОСОЗНАНИЯ.

Абсолютное Зло – в дихотомии нормативно-оценочных категорий представляет собой антипод Абсолютного Добра. Т. е. Творца, Создателя, предоставившего таким образом Человеку свободу выбора. (Обобщение).

Глава 1. Эмпат

Эмпатия – осознанное сопереживание текущему эмоциональному состоянию другого человека, без потери ощущения происхождения этого переживания. Соответственно эмпат – человек с развитой способностью к эмпатии. Слово «эмпатия» не имеет связи с какими-либо определёнными эмоциями (как, например, в случае со словом «сострадание») и в равной мере применяется для обозначения сопереживания любым эмоциональным состояниям.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

– Это началось в музее королевы Софии, в Мадриде. Я стоял у «Герники» и думал о том, что если отвлечься от пафоса политического контекста и коммунистической риторики, художественная ценность полотна нулевая (имхо). История искусства знает примеры – Бенвенуто Челлини, Матисс, Пикассо (выборка очень субъективная, но, по моему глубокому убеждению, очень «репрезентативная») – людей абсолютно бездарных, но настолько уверенных в своей гениальности, что сумели «заразить» этой уверенностью остальных. При этом сила убеждения, личностной харизмы, были столь велики, что создали инерцию этого заблуждения во времени. Они действительно создали шедевр, но не из красок, бронзы или мрамора, а из собственной судьбы. «А почему бы и нет? – Еще подумалось мне. – Кто сказал, что СУДЬБА не „кошерный“ материал для истинного Мастера?». И в этот момент меня накрыла волна гнева. Ощущение было очень искренним, ярким, но настолько не соответствовало моему «лирическому» эмоциональному настрою, что я невольно огляделся по сторонам. Метрах в двух от меня стоял человек, каких обычно характеризуют идиомой «в штатском». И это ни в коем случае не «выправка». Это что-то другое, гораздо более «фундаментальное». Любому из нас наверняка доводилось непроизвольно выделять в толпе взглядом таких людей с совершенно особым, не оставляющим сомнений в происхождении, «атлетизмом» не только в фигуре, но и во всем облике. Ни потертые джинсы, ни сероватая с коротким рукавом, обнажающим рельефные бицепсы, футболка (или какой-либо иной «способ мимикрии»), не введут вас в заблуждение. Да они, как правило, к тому и не стремятся. Образ завершала короткая стрижка седеющих волос, большой лоб, «вертикальной ориентации» (а-ля Марлон Брандо) нос и массивный, чуть выдающийся вперед, подбородок. Он сосредоточенно, «самопогруженно», вглядывался в полотно. Казалось, «декорации включающего объема», в этот момент, для него просто не существовали. Мне вдруг стало совершенно очевидно, что источником эмоции является он. Я, как, видимо, и всякий другой человек, не раз совершал поступки или произносил слова, воспоминание о которых вызывало недоумение: «И как же меня угораздило?». Будто кто-то со стороны «нашептал», подтолкнул, заставил. В общем – «бес попутал». Но совершенно четкое осознание того, что пережитое ощущение пришло извне, было новым. Наверное, это сродни телепатии, только гораздо более общее, универсальное: посыл не был оформлен в слова, но это было реально испытанное чувство.

За этими размышлениями я не заметил, как оказался перед монитором, демонстрирующим фильм двух истинных гениев ХХ века, Сальвадора Дали и Луиса Бунюэля, объединившихся в создании 20-минутного эпатажного шедевра2, из которого выросли все современные фильмы ужасов. Выросли? Видимо так и не доросли: сидящая на балконе какого-то дома, миловидная девушка и стоящий позади нее брутальный мачо (Бунюэль) как завороженные смотрят на сияющий диск полной луны, будто разрезанный тенью узкого облака; внезапно в руках у мужчины появляется, тщательно наточенная перед этим, клинковая бритва, которой он воспроизводит этот разрез на глазном яблоке (крупным планом) своей подруги. Ни Коппола, ни Поланский, ни даже Хичкок так и не сумели достичь того градуса неожиданности, совершенно непроизвольного, почти животного ужаса, который возникает при виде этого кадра. Надо сказать, видел я его не впервые, однако описанный эффект не притуплялся. Но на этот раз все было по-другому. Странная, похожая на фотомодель, блондинка, в коротком облегающем ярком платье и тяжелых армейских ботинках, смотрела на экран с видимым выражением умиротворенного эстетского удовольствия, которое вновь, каким-то невероятным образом передалось и мне, не оставляя никаких сомнений относительно первоисточника.

Уже выйдя из музея, я никак не мог отделаться от навязчивого воспоминания об этих двух эпизодах, вновь и вновь проплывающих перед глазами, пока не осознал, что они стали СОБЫТИЕМ, будто открывшим во мне какой-то внутренний шлюз. Оказавшись на тихой аллее Прадо, я был буквально ошарашен какофонией ощущений и образов, нежданно-непрошено ворвавшихся в мою жизнь. Проходящий мимо старик оставил в голове «белый шум» тяжелой заботы. Целующаяся на бульварной скамейке парочка, внезапно удивила холодом взаимного безразличия. Молодая девушка, в темном топе, кокетливо обнажающем полоску загорелой кожи над поясом нарочито драных джинс, живописно расположившаяся под вековым платаном на газоне, едва не оглушила искренним, еле сдерживаемым ЖЕЛАНИЕМ. Постепенно мне удалось справиться с первым ошеломлением своего нового состояния, но тут ему на смену пришло другое. Ясное осознание того, что источником всех этих ощущений являются внешние «объекты», будто создавало некую точку опоры, позволяющую формировать «управляющее воздействие». Забавный анекдот, по какой-то немыслимой цепочке ассоциаций, похожей на «игру в бисер»3, всплывший в памяти при взгляде на старика, заставил потеплеть его глаза, вызвав на лице некое подобие улыбки. Он и она, давешняя парочка на скамейке, вдруг прервали «процесс», набиравший все большие обороты, и с удивлением уставились друг на друга. Девушка под платаном стала встревожено оглядываться по сторонам, будто боясь, что ее застали за чем-то неприличным, подслушали интимную тайну. Синхронизованность этих реакций с моими мыслями позволяла считать, что их причиной был я. При этом никто из них ни разу не встретился со мной взглядом, то есть, судя по всему, даже не подозревал о моем существовании. В голове мелькнула мысль, что все это не очень этично – я будто подсматривал за окружающими в замочную скважину, однако эмоционального отклика, чувства вины или стыда, это не вызвало. Я был слишком поглощен новизной своих ощущений, так что этический аспект был явно неактуален. Да чего там, я вдруг осознал, что мне это нравится. И в этот момент я увидел ИХ – мужчину «в штатском» и похожую на фотомодель блондинку, казалось, привязанную к поверхности Земли только тяжестью армейских ботинок. И, конечно же, они были вместе. Ну не в том смысле. Хотя, может быть, и в том – тоже. Но сейчас это не имело значения. Они были объединены общей заботой, общей целью. Внезапно я понял, что эта цель – Я.

– Тебе стало страшно?

– Нет. Ну, может, немного. Хотя – нет. Всё-таки – нет. Это был не страх, а, скорее, тревога, парадоксальным образом заставившая меня пойти вслед за ними. Пройдя несколько кварталов, они свернули под своды базилики Иисуса-де-Мединачели. К тому моменту, когда туда вошел я, они сидели на одной из длинных деревянных церковных скамеек. Обернувшись, мужчина взглядом дал мне понять, чтобы я сел рядом. «Вы католики?» – почему-то спросил я, опускаясь на скамью рядом с девушкой. Они с удивлением посмотрели на меня. «Странное начало беседы с незнакомыми людьми. Не находишь?» – ответил мужчина. «А мы незнакомы?». «Ну, если ты имеешь в виду нашу встречу в музее, вряд ли это можно назвать знакомством» – ответила девушка неожиданно низким, с хрипотцой, но приятным голосом. Я чувствовал, что втягиваюсь не просто в какой-то сюрреалистичный диалог, достойный лучших традиций театра абсурда, но некое авантюрное, загадочное и наверняка опасное приключение. Но вместо опасности я ощущал лишь веселый, пьянящий, как дорогое шампанское, азарт. Лишь потом я понял, что источником этого ощущения были мои неожиданные собеседники, а само оно – сострадательно подаренной мне, анестезией. Но было уже поздно.

Глава 2. Парадигма

Парадигма – определённый набор концепций или шаблонов мышления, включая теории, методы исследования, постулаты и стандарты, в соответствии с которыми осуществляются последующие построения, обобщения и эксперименты.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

– Вы католики? – С несколько вызывающей интонацией, неожиданной для самого себя, спросил Борис.

– Странное начало беседы с незнакомыми людьми. Не находишь?

– А мы незнакомы?

– Ну, если ты имеешь в виду нашу встречу в музее, вряд ли это можно назвать знакомством. – Вмешалась в разговор девушка.

– Я не об этом. У меня ощущение, что вы знаете обо мне гораздо больше, чем я о вас.

– Твои ОЩУЩЕНИЯ – мужчина сделал упор именно на множественном числе – тебя не обманывают. И да – мы католики. И даже более чем.

– Что значит «более чем»? Потомки Торквемада4? Тайный фан-клуб Игнатия Лойолы5?

– Что-то вроде того.

– Вроде того?!! Вообще-то мой вопрос был саркастическим и менее всего предполагал ответ «вроде того»!

– А мой ответ – нет. – Мужчина пристально смотрел в глаза Бориса.

– И что это значит?

– Это значит, что нам предстоит небольшое путешествие.

– Добровольное?

– Абсолютно. Надеюсь этот вопрос не саркастический? – Мужчина улыбнулся одними уголками рта. – Извините. Ваши (он стал нарочито-демонстративно вежливым) сомнения столь же естественны, сколь и банальны. Вас разбирает любопытство. Это естественно. Но пугает отсутствие информации – это банально.

– Вы можете решить обе эти проблемы здесь и сейчас. Удовлетворите мое любопытство, предоставив информацию и можно будет обойтись без таких «энергетических затрат», как путешествия.

– Дело не в «энергетике», а в вашей готовности, а точнее – не готовности, эту информацию получить. Надеюсь, «путешествие» это исправит.

Они поднялись. Борис нерешительно последовал за ними. На ближайшей к Собору платной стоянке их ждал серебристый «лексус».

– Как говорила незабвенная Алиса: «Все страньше и страньше»6. – Пробормотал Борис, приближаясь к машине. – Вы заранее знали, что я пойду за вами и где именно мы встретимся? Или у вас есть машина времени?

– Опять сарказм? Вы удивитесь, но машина времени действительно есть, но не у нас. И это одна из причин, по которой нам предстоит сесть в это «транспортное средство» (он небрежно кивнул в сторону «лексуса»). Однако вам надлежит надеть вот это. – Мужчина протянул ему небольшой, размером с человеческую голову, мешок из плотной непроницаемой ткани. – Считайте это частью ритуала.

Видимо, «частью ритуала», было также многочасовое кружение по улицам города, выезд на автостраду (непонятно какую) и, наконец, гулкое эхо в подземном гараже какого-то здания. На внутреннем, «домашнем», лифте они поднялись на первый (не считая цокольного) этаж. Лифт открывался в небольшое, но уютное полуовальное фойе, обшитое вишневого цвета «красным» деревом и освещённое мягким, теплым, пастельных тонов золотисто-коричневого, светом, льющимся из большого матового плафона на потолке – пока они добрались, уже стемнело. Войдя в одну из трех, выходящих в фойе, дверей, они оказались в просторном кабинете, повторяющем интерьерный стиль фойе: массивный красного дерева письменный стол, мягкая мебель, обшитая тёмно-вишнёвой драпировочной тканью и такого же цвета деревянные в человеческий рост панели на стенах, продолженные тканевыми обоями, воплощающими орнамент из многократно воспроизведенной золотой геральдической лилии на синем фоне.

За столом сидел средних лет человек с густыми черными живописно-небрежно зачесанными назад волосами с седой прядью по центру, обнажающими высокий лоб и короткой густой бородой с седыми висками, обрамляющей овал лица с неожиданно мягкими, под стать свету в кабинете, чертами. Одет он был в тёмно-синий, перекликающийся с цветом обоев, просторный плюшевый халат поверх белой рубашки с кружевным шелковым жабо и темно-синих брюк с двойными атласными такого же темно-синего цвета лампасами по обе стороны швов. Весь его облик являл синкретическое объединение средневековой готики и модерна, оставляя, однако впечатление изысканной целостности, а не китча.

Когда они вошли, человек поднял голову от лежащего на столе манускрипта, в упор посмотрев на вошедших. Его взгляд не выражал ничего, даже безразличия. «Сканер» – пронеслось в голове у Бориса. Сдержанным кивком головы человек за столом дал понять, чтобы их оставили одних. Наступившая в комнате тишина, постепенно становилась не просто гнетущей, но плотной, осязаемой, физически ощутимой тяжестью, сдавливающей плечи. И вдруг, как тогда в аллее Прадо, осознав, почувствовав ВНЕШНЮЮ природу этой тяжести, Борис смог перенаправить ее «отправителю». На лице человека за столом отразилось искреннее удивление – первая с момента их встречи «человеческая» эмоция. И снова, как тогда в аллее, Борис испытал радостную новизну СИЛЫ.

– Где я? – Борис сосредоточено смотрел в глаза хозяина кабинета.

– В Храме.

– И можно узнать, где этот Храм?

– Храм – это не место, а состояние души. Далеко не всем дано его испытать. Ты – в числе избранных. Ты сам не представляешь кто ты. «Как причудливо тасуется колода! Кровь…»7. В тебе перемешалась кровь древних коэнов-каббалистов с потомками Царя Давида – генетической «корневой системой» самого Спасителя. Что поделать – люди не равны. И это не в их власти, но в их власти сделать выбор: те, кому достанет мудрости и мужества это принять, проживут достойную жизнь. Мудрости принять свою заурядность без досады и озлобления. Мужества – принять свою избранность, ибо избранность такого рода – это тяжкая ноша. Ты здесь для того, чтобы научиться эту ношу нести. Но потом тебе предстоит сделать еще один ВЫБОР – между Силой и Силой, Добром и Злом, и он будет далеко не так тривиален, как может показаться. Не буду лукавить, говоря, что мы не попытаемся на него повлиять, но в конце концов – все будет зависеть от тебя.

– И зачем же вам все эти хлопоты? – С грустной иронией усмехнулся Борис.

– Это не хлопоты. Это – ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ.

– И кто же вам его «предназначил»? Кто назначил вас быть избранными?

– А мы ими и не являемся. Мы лишь ХРАНИТЕЛИ. Хранители древнего знания. Видишь ли, «человек должен ощущать себя в чем-то лучше других, только тогда он может испытать радостное чувство равноправия»8. Но это не имеет никакого отношения к ИЗБРАННОСТИ. Избранность – это инструмент, через который в мир приходит СИЛА. Но, как и всякая сила, она лишена этической составляющей. И вот тут происходит чудо превращения «инструмента» в ЧЕЛОВЕКА, ибо только человеку дана свобода выбора. Делая выбор, Избранный реализует свой талант, придавая силе ВЕКТОР НАПРАВЛЕНИЯ. Это значит, что вопреки чудесному, но наивному постулату – «Гений и злодейство – две вещи несовместные»9, Гений может быть «злым» или «добрым». И если ИЗБРАННОСТЬ, как и было сказано, не зависит от человека, то ВЫБОР, как привилегия чисто человеческая, доступен человеческому влиянию. Собственно, Гений далеко не всегда осознает, что именно он выбирает. Мы призваны сделать этот выбор осознанным. Необходимость подобных институтов ощущалась людьми чуть не с начала своей истории. После оргии «золотого тельца» у подножия Горы Синай, Великий и Всеблагой возложил эту обязанность на сынов колена Левия, к которому принадлежал сам пророк Моисей. Но по прибытии в Землю Обетованную, обнаружилось, что кровь, генетика, очень хорошо коррелируют с ТАЛАНТОМ, но очень плохо с НРАВСТВЕННОСТЬЮ. Великий пророк Самуил не был левитом, но был Великим Коэном (священником) и Великим Судьей нарда Израиля, чего не скажешь о его сыновьях. Другими словами, возникла необходимость создания структур, «больших, чем сумма, составляющих их элементов», то есть, структур, функционирование которых не зависит от воли и даже генетики, входящих в них, ОТДЕЛЬНЫХ людей, а это значит – с не наследуемым (и это важно) местом внутри структуры. Создание таких структур далеко не «ноу хау» и имеет богатый исторический опыт от, основанного легендарным Ромулом, Римского Сената, рыцарей круглого стола короля Артура, до современных парламентских демократий. В их основе – сообщество ЛИДЕРОВ, вынужденных ДОГОВАРИВАТЬСЯ друг с другом. Во времена Высокого Средневековья, подобные сообщества именовались «орденами». Наиболее одиозным из таких орденов является Орден Храмовников, Тамплиеров, но были и другие. Ровно через сто лет после разгрома Тамплиеров, в 1407 году от Рождества Христова, возник мистический Орден Розы и Креста – Розенкрейцеры.

– Когда я спросил ваших, назовем их так – помощников… – Воспользовался паузой Борис.

– Теодора и Анжелику.

– Теодора и Анжелику, являются ли они католиками, то получил утвердительный ответ, и «даже более чем». Розенкрейцеры, если не ошибаюсь, больше тяготели к протестантам.

– Очень поверхностная ассоциация. Демократизм идей Реформаторства, в дальнейшем, несомненно, повлиял на формирование конечной идеологии нового братства, но сама Лютеранская Реформация на сто с лишним лет «моложе» Ордена. По своему духу и уставу, Розенкрейцеры были гораздо ближе к Ордену Тамплиеров, создание которого утвердил глава КАТОЛИЧЕСКОЙ церкви. Но было и отличие. Отличие очень существенное: те первые розенкрейцеры ставили своей целью достижение ВСЕОБЩЕГО БЛАГОДЕНСТВИЯ, как государств, так и отдельных лиц. Власть, иерархическая догма, деньги, политическое влияние – все это полагалось лишь инструментами для достижения этой Великой Цели. К таким инструментам относилось и мистическое постижение Великих Истин мироздания. Инерция этого посыла оказалась очень сильной, но недостаточной перед лицом соблазнов, порождаемых самими «инструментами». Из стремления возродить и сохранить изначальную чистоту и ясность целей Розенкрейцерства и возник наш Орден – Принципат Совести. История розенкрейцеров убедила основателей нового Ордена, что он должен быть тайным. Очень тайным, что существенно ограничивало спектр форм деятельности, заставив Отцов Основателей сконцентрироваться на мистике. Я вижу скепсис в твоих глазах. Ты не веришь в реальность мистики?

– Я не верю в результативность европейских мистических практик. В основе их всех лежит Каббала – еврейское сакральное (я намеренно не употребляю слово «мистическое») учение. На это указывает, например, вся оккультная терминология – вся она взята из иврита: коэн – священник, некама – месть, и даже Святой Грааль – это искаженное еврейское гораль – судьба. Однако, выхолостив философию Каббалы, вы превратили оставшееся в балаганное шарлатанство. Великий каббалист и целитель, основатель хасидизма, совершивший задокументированные чудеса, Исраэль бен Элиэзер Бааль Шем Тов (Носитель Доброго Имени) сформулировал не достаточное, но необходимое условие рукотворного Чуда: его можно совершить лишь во Славу или во исполнения Воли Создателя. Все остальное – от лукавого.

– Ты совершенно прав, но именно это я и пытаюсь тебе объяснить. От Лукавого также можно творить чудеса, как и от Всеблагого. Магия Черная и Магия Белая – не умозрительная абстракция, не поэтическая аллегория, это реальность. Ибо способность творить чудеса объективно заложена в нашем теле. Великий русский писатель Андрей Платонов сформулировал «биологию» всего европейского эзотеризма, сам не понимая, что написал (что довольно часто бывает с гениями): «Но где-то в темноте своего тела он ощущал тихое место, где ничего не было, но ничто ничему не препятствовало начаться»10. Это место здесь.