- -
- 100%
- +
— Смерти. И что ты, Дамана, умрешь следом. Попросив нас похоронить пустой гроб, мать спасла тебя.
— Отправив в приют? А не надежнее ли было отдать меня кому-то из друзей на попечительство?..
— Видимо, нет.
Повисло молчание.
Я стояла, пытаясь осмыслить услышанное, но мысли путались. В голове вертелось: почему? Зачем? Почему мать выбрала такой путь? Почему каждое мое открытие становится потрясением?..
— Что еще вы готовы мне рассказать? — с неким сарказмом спросила я священников.
— Твоя мама, — продолжал отец Флетчер, — выбрала приют подальше от столицы, в глуши, где никто не стал бы тебя искать. От документов, где фигурируют твои родители, Милли избавилась. В приют тебя забрали просто с великой фамилией и именем. Так же она заранее позаботилась о твоем свидетельстве о смерти…
— Словом, подделала бумаги?
— Словом, да. Чтобы в твоей смерти не усомнились.
— А что по этому поводу думает его величество? — резко спросила я. — Он превратил мой дом в музейный экспонат, словно мы с матерью — ветошь прошлого!
— Король Эгберт искренне скорбел, когда умер Джордж, — тихо ответил священник. — Твоя мама отчаянно старалась, раз даже королевская гвардия вас не нашла. Для всех вы с матерью просто… исчезли.
— Пропали без вести? — тихо произнесла я, вспоминая, что и такие слухи были.
— Да.
— Кто вообще знал правду? — вмешался Карл, и в его голосе прозвучало напряжение.
— Только мы, — отец Флетчер указал на себя и Уэйна. — Больше никто. — После смерти Джорджа я видел Милли лишь на похоронах да еще пару раз после них, — продолжил отец Флетчер, и голос его дрогнул. — А тебя, Дамана, иногда встречал в приюте. Я навещал сирот, но к тебе не подходил — наблюдал издалека. Другие дети тянулись ко мне, искали утешения, а ты… ты словно возвела вокруг себя стену. Не замечала ни меня, ни других священников.
— Так это были вы… — прошептала я, и в груди вспыхнула горькая обида.
— Я же, — вступил в разговор Уэйн, — после смерти твоего отца ни разу тебя не видел.
— Вы знали, где я нахожусь! Вы позволили, чтобы в приюте надо мной издевались?
— А что я мог сделать? — оправдывался отец Флетчер.
— Рассказать все гораздо раньше!
— Дамана, дорогая…
— Меня втаптывали в грязь, мне так не хватало помощи!
— Я был бессилен… Во-первых, твоя мама считала, что так будет лучше. Во-вторых, ты отталкивала всех, кто к тебе приближался даже с добрыми намерениями.
— Господи боже, — на выдохе произнес Карл после небольшого молчания.
— Сейчас не время молиться, Карл, — съязвила я.
Отец Флетчер посмотрел на меня, будто я оскорбила его родного. Я поникла с обидой, словно обвиняя весь мир, и подошла ближе к своей могиле. Она может стать серьезной помехой к моему возвращению…
— Даже в детстве, — холодно заметил крестный, задетый моими словами, — ты не любила слов и деяний Божьих. Я говорил твоим родителям: она не будет веровать, станет отрицать христианство, если не привести тебя в монастырскую школу. И вот теперь я вижу — я оказался прав… дочь моя…
Я подняла голову. Голос крестного остудил мой пыл. Не нужна моя ирония здесь и сейчас. Стыдно. Я решила объясниться:
— Крестный… Простите! Но вы должны понять мои чувства. Я мертва — и вроде не мертва. Больше жива, конечно. И не хочу, чтобы каждый падал в обморок или смотрел на меня, как на призрака. Я просто вне себя… А насчет Бога, я верю в него. Он есть. И после моей настоящей смерти я с радостью отправлюсь на его суд. И мне не так важно, куда он меня отправит, в рай, чистилище или ад… Главное — посмотреть в глаза Богу! Вдруг ему станет стыдно, как и мне сейчас…
У Уэйна округлились глаза. Карл, привыкший к моим выпадам, просто потирал лоб. Отец Флетчер остался спокоен. Наверное, ему не впервой видеть человека, который разочаровался в Божьих деяниях. Мои слова его не удивили.
— Одно не понимаю. Вы знали, что я жива. Тогда почему мое появление вас так потрясло?
— Ты пропала из приюта, — объяснил Уэйн. — Мы потеряли возможность наблюдать за тобой. Даже разговаривали с руководством детдома, следили за ходом расследования. А позже нашли труп девушки по имени Дамана…
— Совпадение? — предположила я.
— Возможно, — отозвался крестный. — Я смог пройти в морг и видел тело. Рост, формы, длина волос, одежда — казенная, приютская! Но лицо девушки обезобразили отеки и побои, поэтому я не мог опознать, ты это или нет. Потом и газеты замолчали… Молитвы не помогали, и мы с Уэйном потеряли надежду увидеть тебя вновь. Но Бог помог, и ты оказалась здесь!
— Боюсь, не Он меня ведет, а другие силы, — сказала я.
— Что это значит? — Уэйн был озадачен.
— Бог — добродетель, а я наполнена не самыми благими намерениями. Во мне столько гнева, Уэйн!
Все замолчали. Мне было все равно, что они думают. В голове крутились вопросы, один мучительнее другого: где мое место в этом мире? Как жить дальше? Продолжать притворяться мертвой или восстать из небытия для тех, кто верит в мою смерть? Ответ был очевиден — я должна воскреснуть. Но как? По примеру Христа? Отодвинуть могильный камень, выйти из темноты, чтобы весь мир признал: я жива? Чтобы все увидели, что я больше не жертва, а та, кто вернет себе свое имя, титул, судьбу?
Мы вернулись в комнату со свечами и иконами. Мои собеседники сидели по ее углам, я стояла в центре. Хотя «стояла» — это неверно сказано. Я металась из стороны в сторону.
— Давайте подведем итог. У меня умер отец, почему — неизвестно. Следом исчезает мать. Вопрос: зачем? Она чего-то боялась. С какой стати? Ведь она находилась под защитой короля! Шантаж?.. Скорее всего, человека, не менее влиятельного, чем мой род. Мама скрывается, стирая свое имя и мое. Умирает в позоре, якобы забирая на небо и меня… Но на самом деле я в приюте. Потом побег. Теперь я пришла сюда получить ответы на вопросы. Не скрою, я их получила. Но, как обычно со мной бывает, на их место пришли другие вопросы.
Все молча кивнули.
— Святой отец! Я в отчаянии… У меня ничего не осталось, я потеряла все. Я одна, у меня почти никого нет. А тех, кого обрела, боюсь потерять. Это очень больно. Мне нужна ваша помощь!
— Я помогу тебе, дочь моя. Но ты настолько зла… Боюсь, что после моей помощи ты, словно зверь, выпущенный из клетки, уничтожишь любого, кто встанет на твоем пути.
— Разве лучше, чтобы этот зверь умер в неволе?
— Я рассчитываю на твое благоразумие, поэтому я помогу тебе во всем.
Мой крестный — хороший, искренний человек. Я погрязла во лжи… По правде сказать, я уже путаюсь, кому что соврала. Смотря на любого собеседника, туго вспоминаю, в какую легенду обо мне он посвящен. Отец Флетчер верил в мое благоразумие — но я ему ничего не обещала… Этим я оправдываюсь перед ним до сих пор.
— Вы что-нибудь знаете про нашего дворецкого, Джима Леджера? — спросила я. — Он жив?
— Да, — ответил крестный.
— Хоть одна хорошая новость!
— Какое-то время я с ним переписывался. Он жил в столице, мы вместе искали вас с матерью. Но через полгода он уехал, потерял надежду…
— Мистер Леджер?.. — удивилась я. — Не может быть!
— Он сам мне писал об этом.
— Я не верю, что он так быстро нас похоронил… Полгода… Это случилось, когда исчезла мама?
— Именно. Джим переехал, и связи с ним оборвались. По слухам, он стал фермером, отшельником.
— И где он?
— Увы, не имею ни малейшего понятия. Уже четыре года от него нет никаких вестей.
— Но почему вы уверены, что он жив? — вмешался Карл.
— Мы регулярно проверяем все некрологи. О смерти дворецкого семьи Брустеров мне бы непременно доложили.
— Нужно найти мистера Леджера, — подвела я итог. — Но вначале — найти мое имя. Тогда и наш дворецкий отыщет меня.
После встречи с отцом Флетчером и Уэйном Карл вернулся на работу, а я — в общежитие. Вечером ко мне в гости заглянул Питер. Я ему была рада.
Прошло больше года с момента нашей первой запретной близости. За прошедшее время мы повторили это дважды. Не обсуждая с Питером, пришли к единому мнению, что так и будем сопротивляться ежедневному соблазну. Потому что это неправильно, так не должно происходить у «нормальных» людей! И только в вехи оголенной слабости, когда скука и тяга готовы были уже просачиваться через кожу, мы давали себе послабления. Возможно, из-за томительных ожиданий, окутывающих чувств, каждый наш раз был всепоглощающим настолько, что даже совесть безропотно отступала.
При этом я считала, что Карл в постели обладал мною виртуознее…
«Ну, как такое возможно?»…
В этот вечер между мной и Питом ничего не произошло. Он сразу заметил, что я погружена в тяжелые мысли, напряжена, не настроена на ласки. Да и не обязательно Ричардс за ней пришел. Часто так бывало, что нам было достаточно просто общества друг друга. Будто, чтобы набраться сил, вдохновения и налюбоваться излучающей энергией. Не обязательно было брать грех на душу. Бывало, как сегодня, даже не обнимались.
Каждая встреча с Питером наполняла меня страхом и смятением. Я все время ждала, что Карл рано или поздно обо всем узнает — и тогда я предстану перед ним во всей своей «гнусности». Но даже понимая это, я была готова рисковать ради Питера. Я сама в себе разочаровывалась, но какая-то дьявольская сила неумолимо тянула меня к нему — и его ко мне.
Эти отношения хочется накрыть льняным саваном и похоронить. Но погребальное покрывало становилось чистой простыней для мужчины и женщины, чьи прикосновения и помыслы друг к другу не казались похотливыми…
«Я — падшая».
6 ноября 1774 года. Понедельник
Около часа дня я закончила занятия с учениками. В это же время проснулся Карл. Он выглядел таким трогательным: взлохмаченные волосы, заспанные глаза — совсем как маленький мальчик. В груди защемило от несправедливости: пока я беседовала с Питером, Карл трудился до изнеможения на какой-то неблагодарной работе, едва ли достойной его талантов.
День не предвещал ничего интересного. Но — неожиданный поворот событий!
Мы с Карлом вернулись с прогулки — если можно так назвать унылое блуждание под ноябрьским дождем. Меня никогда не прельщало прыгать по лужам. И если бы Карл не любил столицу, я бы ее ненавидела. Раньше я к нему сносно относилась, но с годами все больше понимала, что не переношу дождь.
Зайдя в дом, мы переглянулись. Было тихо, что-то изменилось.
— Мам! — крикнул Карл, но никто не появился.
Он помог мне снять пальто, и мы двинулись вглубь дома. Дверь в комнату миссис Норрис была закрыта, из-за нее доносились приглушенные голоса. В памяти тут же всплыл образ наглого сборщика долгов — видимо, Карл подумал о том же. Его лицо напряглось, он решительно шагнул вперед и рывком распахнул дверь, готовый защитить мать. Мы увидели накрытый стол и миссис Норрис. Она подавала вилку моему крестному.
— Вот это сюрприз! — улыбнулась я.
Уэйн тут же поднялся из-за стола, учтиво приветствуя нас с Карлом. Отец Флетчер остался на месте — он всегда осознавал свое положение, но это никогда не мешало ему относиться к людям с искренним участием, будь то праведник или грешник.
— Здравствуйте, — сказал отец Флетчер.
А я немного забылась и кокетливо подмигнула Флетчеру-младшему. Это, наверняка, выглядело немного вульгарно. Сначала Уэйн смутился, но потом ответил милой улыбкой. Мы сели за стол и присоединились к трапезе.
— Миссис Норрис, — начал мой крестный с теплой улыбкой, — вы поистине добрая хозяйка. Спасибо вам за этот прием. Теперь я понимаю, в кого пошел ваш сын — в вас.
— Ну что вы, — скромно улыбнулась миссис Норрис, слегка покраснев. — Таких гостей иначе и нельзя встречать.
— Дамана, миссис Норрис рассказала нам, как ты жила здесь. Я понял, что ты была тут счастлива.
— Надеюсь, что и буду, — я нежно посмотрела на Карла.
— Конечно, — подтвердила миссис Норрис, перекрестившись. — Этот дом под защитой Господа. Он бережет нас от любых напастей. Представьте, нас чуть не выселили — мы не могли выплатить аренду… Но случилось настоящее чудо!
— О каком чуде вы говорите? — заинтересованно спросил Уэйн.
— Нас хотели выселить: мы не могли выплатить аренду. Но наши долги утеряли, поэтому нам их простили, еще нам отдали землю, на которой стоит дом. Ну разве это не божественная благодать?!
Миссис Норрис рассказывала о «чуде» с таким восторгом, что только такой же набожный человек, как она, поверил бы хозяйке. Закончив рассказ, она подхватила со стола блюдо и направилась на кухню, оставив нас наедине.
Крестный отец и Уэйн посмотрели на меня. Они служители Бога, а не религиозные фанатики, поэтому все прекрасно понимали и взглядом просили подтверждения своим догадкам.
— Бог наш милосерден, — сказала я, не скрывая иронии. — Не так ли?
Отец Флетчер кивнул:
— Так написано в Библии. У нас нет причин сомневаться… И то, что ты сделала, только убеждает в этом.
— Что? — возмущенно и удивленно спросила я.
— Бог прислал тебя в эту семью, и ты, Дамана, помогла ей. Бог милосерден, а Иисус — наш спаситель.
Крестный хитро и довольно улыбался, что выглядело странным для священнослужителя. Потом посмотрела на Карла: оказывается, он широко улыбался, а поймав мой взгляд, даже посмеялся:
— Не смотри на меня так, я согласен с каждым словом аббата Флетчера.
Реакция Карла только больше раззадорила меня:
— Однако это решение зависело от человека, а не от Бога.
— Только глупец ждет руки Господа в прямом смысле слова. Бог не действует сам, он помогает через кого-то. И сейчас он выбрал тебя.
— Не понимаю, почему он помогает не всем? Милосердный Бог оставил ребенка на произвол судьбы…
Крестный отец уже не пугался моих слов:
— Когда я тебя крестил, что-то подсказывало мне, что ты все равно не уверуешь. И сейчас ты поступаешь как ребенок, который способен только издали грозить взрослому. То есть религии.
— Зато я осталась в памяти.
Я, готовая праздновать победу, увидела улыбку отца Флетчера. Необычную улыбку. В ней столько хитрости и самоуверенности.
— Осталась. Но священный ритуал не изменила.
— Я верю в Бога! — перебила я его, почти возмутившись.
— Но не так, как следует. У тебя есть причины более не доверять Богу, разочаровываться в нем. Но ты ведь счастлива здесь, не так ли?
— Да! Но, возможно, мне дьявольски повезло…
На этой фразе наша беседа прервалась: вернулась миссис Норрис. И хорошо, а то я сама начала чувствовать, что бьюсь, как карась на берегу. Хотя, конечно же, ни за что не призналась бы… Крестный отец не посмотрел на хозяйку, он смотрел на меня, словно пытаясь что-то разглядеть в моей душе.
Ближе к вечеру мы провожали крестного и Уэйна. У дома их ждала карета. Попрощавшись, миссис Норрис и Карл поднялись к входной двери, а я увидела, как отец Флетчер движением руки подзывает меня. Я быстро подошла. Крестный положил мне руку на затылок, потянул мою голову к себе, нежно коснулся губами лба и прошептал:
— Тебе больно, Дамана, я знаю… Но не пускай дьявола в свое сердце, гони его! Он борется за твою душу, не позволяй ему победить — ты ведь сильная, по-другому не может быть! Я и Уэйн поможем тебе, это будет лучшим подтверждением того, что Бог не покинул тебя…
Вне времени
После того вечера я стала все чаще навещать крестного. С каждой встречей он становился мне все более близким и родным человеком. Наверное, я словно искала себе родителей вне семьи, которой не осталось: ни близких родственников, ни дальних. Миссис Норрис стала для меня мамой, отец Флетчер — отцом, а Уэйн — братом. А в Карле я увидела прекрасного мужа.
Первого декабря отец Флетчер пригласил меня на встречу в церкви. Я приехала в строго назначенное время, в полпятого была у могилы мамы.
Святой отец уже стоял там, когда я подходила с цветами. Я положила букет к ногам статуи, перекрестилась и поздоровалась с мамой. Потом глянула на крестного. Он смотрел на церковь, что утопала в сумраке, с гордостью, словно на дочь, вырастившую умного внука. В его глазах читалась тихая радость и глубокая вера.
Спорить я люблю, но никогда не пойду поперек очевидному. Церковь в это время завораживала: красивая и такая умиротворяющая. Она всегда словно отражение жизни. Если грозят козни или грядет война, церковь, словно человек, сломится. Боль утраты близкого человека угнетает, а церковь скорбит обо всех погибших… Ни у одного заведения нет такой души, как та, что живет в церквях. Дома, трактиры, постоялые дворы перенимают облик владельца. А в церквях живут души всех живых и погибших людей. Здесь человек находит спокойствие. Значит, хороших людей на свете больше… Так должно быть.
Все, что я написала, — правда, я это чувствую. Но не могу принять церковь как нечто заветное. Мне, несмотря на ее красоту, легче отвернуться, чем переступить ее порог…
1 декабря 1774 года. Пятница
— Красиво, правда? — тихо спросил крестный, глядя на игру закатных лучей на фасаде церкви.
— И вам здравствуйте, — пошутила я.
— Здравствуй, дочь…
Отец Флетчер улыбнулся, быстро посмотрел мне в глаза и перевел взгляд на статую моей матери.
— А то, что и она красива, ты не будешь отрицать?
Святой отец тоже шутил, и было приятно от ненавязчивой обстановки.
— Я и не спорила, что церковь красива. А моя мама вообще под сомнение не ставится!
— Никогда эта могила не была так украшена… Ты ее усыпала цветами…
— Мама заслужила это. И если любишь человека, его можно сделать счастливым, а если человек счастлив, то он сияет изнутри. Со статуей это сложно сделать, но я стараюсь…
— Милли это ценит, я знаю. Как и то, что она любила тебя и оберегала. Но сейчас она в лучшем мире с мужем.
— Осталось мне к ним присоединиться, — вырвалось у меня.
Это прозвучало как неудачная шутка. Отец Флетчер резко вскинул брови, в его взгляде мелькнуло беспокойство.
— Дамана, — голос крестного стал серьезнее, — ты выросла доброй, отзывчивой — все это ты переняла от родителей. Но доброта твоя избирательна. Ты добра лишь с теми, кого впустила в свое сердце. А тем, кто вставал, встает или еще встанет на твоем пути… с ними ты беспощадна. Твой вспыльчивый нрав может привести к опрометчивым поступкам, к беде. Потому я порой задаюсь вопросом: стоит ли помогать тебе? Если ты вернешь себе законное звание, обретешь власть — твои силы многократно возрастут.
Я слушала крестного, затаив дыхание, и пыталась понять, к чему он ведет. Отец Флетчер замолчал, погрузившись в раздумья, затем поднял на меня взгляд, полный внутренней борьбы.
— Но ты должна идти туда, куда ведет тебя Господь, — произнес он твердо, но в голосе звучала тревога. — Я в смятении, Дамана. Я не знаю, что нас ждет впереди, но ты достойна этого пути, ты обязана его пройти. Твой отец готовил тебя к нему. Ты так похожа на него — не только чертами лица, но и силой духа. Я обещал ему, крестив тебя, я обещал тебе…
— Что вы задумали?
Крестный глубоко вздохнул и осторожно положил ладони на мои плечи — едва касаясь, словно боялся спугнуть.
— Глаза у тебя удивительные, — тихо произнес он. — Умные, чистые, жаждущие знаний… Но в них же мелькает что-то лукавое, порой даже злое.
— Я тоже придаю значение глазам, — попыталась я улыбнуться, но голос дрогнул.
— Они говорят больше, чем слова, — серьезно ответил он. — Во взгляде твоем я вижу что-то, что меня настораживает и даже пугает. Возможно, я возьму грех на душу, но не сдержать обещание — еще больший грех. Пятого декабря тебе исполнится двадцать один год. Ты уже взрослая, Дамана. Пришло время.
— Я слушаю, — прошептала я, чувствуя, как сердце забилось чаще.
— Седьмого декабря будет дан бал в честь бракосочетания лорда Норта—младшего и его нынешней жены. Мой друг, отец Батлер, венчал их. Великолепное торжество. Туда приглашен и я. Я могу привести с собой двоих спутников. Это будешь ты и Карл…
— Зачем?
— Это шанс встретиться с теми, кто знал тебя прежде, и с теми, кому предстоит узнать, — пояснил отец Флетчер. — На балу будут король и его сын. Я даю тебе единственную возможность проявить себя. Восприми ее как последний шанс. Если так предначертано судьбой — у тебя все получится. Если нет… что ж, значит, такова воля Провидения.
Я так долго ждала этого момента, думала, что новость меня не напугает. Но я ошибалась… Слова отца Флетчера бросили меня в дрожь. Мне стало страшно. Но спасовать? Нет, ни за что! Я боялась, но жаждала избавить общество и себя от открытого финала. Ах, какое волшебное волнение, самое замечательное чувство, когда долгожданная мечта вот-вот исполнится! И главное — я уверена в себе и в своем намерении.
Я, преисполненная благодарности, смотрела на крестного. И действительно, как говорил Карл, я приму помощь от служителя Бога.
— Спасибо вам, крестный! Я не упущу этой возможности и не подведу родителей! Но один вопрос… Где мне найти подходящую одежду?
— Я предполагал…
— У меня нет таких средств.
— Знаю, — улыбнулся святой отец. — Я найду тебе платье и костюм Карлу.
— Платье у меня есть: осталось от мамы. Его надо только немного подшить и декорировать. А вот Карл… Если у вас есть возможность, найдите ему костюм…
— Это должно тебя беспокоить меньше всего. Лучше подумай, как и что ты будешь делать на этом балу. И еще один важный момент, — крестный слегка нахмурился. — Я раньше не спрашивал, но скажи: знакома ли ты с этикетом? Знаешь ли правила обращения к титулованным особам, тонкости манер? И что насчет Карла — сможешь ли ты подготовить его?
— Иерархию и основные формы обращения я знаю, — уверенно ответила я. — Карла научить будет нетрудно: многое понимает интуитивно. Но вот тонкости этикета, правила наследования… К сожалению, меня не успели этому обучить.
— Не беда, — отец Флетчер ободряюще кивнул. — У нас еще есть время, чтобы освоить основные правила. Мы успеем подготовиться.
Крестный нежно поцеловал меня в лоб, на мгновение прижал к себе, словно благословляя, а затем развернулся и направился к храму.
Я осталась стоять между церковью и статуей матери, глядя ему вслед. Странные чувства нахлынули волной: страх перед грядущим, стыд за ложь, сказанную аббату, горечь от того, что все сложилось именно так. Я мечтала, чтобы судьба дала мне иной путь — без обмана, без необходимости являть циничность. Но я была скована своими целями, как цепями.
3 декабря 1774 года. Воскресенье
Я не пошла в церковь. Это уже никого не удивляло, но сейчас у меня действительно были неотложные дела: платье…
Несмотря на годы, оно не потеряло форму, а ткань осталась свежей, сочных цветов: светло-сиреневая, с мягким серебристым отливом. В мамином гардеробе это платье занимало почетное место, наверное, поэтому хранилось так долго. Значимая вещь. Надеюсь, оно принесет мне удачу. А, возможно, даже кем-то будет опознано.
Я задумала перешить его сама. Смело. Конечно, сейчас мне бы очень пригодились умения Эммы: она настоящая мастерица, ее руки творят чудеса. Но я не могла ей признаться, откуда у меня это платье — пришлось бы объяснять слишком многое.
В ее руках оно могло бы заиграть по-новому: стать современным, изысканным, подчеркнуть мой статус, напомнить всем, кто я есть на самом деле. Я видела ее работы — каждая строчка безупречна, каждая деталь продумана.
Маминому платью нужно было добавить несколько слоев ткани под подол — казалось бы, простая задача. Но я оказалась безрукой аристократкой…
В своей голове я постоянно избегала мыслей о приюте. Однако, остаюсь ему благодарна за образование, возможность читать и приобретенные навыки. Нас, девочек, обучали шитью и вышивке — монотонному, скучному занятию, которое я терпеть не могла, поэтому предпочитала труд на кухне. Но моих знаний в рукоделье оказалось достаточно, чтобы в салоне понять разницу между нитями для вышивания и для шитья.