- -
- 100%
- +
Рядом с ним сидела Елена. Ее досье Артем изучил досконально, потому что эта девушка — точнее, молодая женщина чуть старше Артема — сразу его чем-то заинтересовала. Она была невысокой, хрупкой на вид, с коротко стриженными темными волосами и серыми глазами, которые при разговоре никогда не отводила, смотрела прямо почти не мигая. В ее биографии значилось участие в экспедиции «Содружество-Евразия» — той самой, что высаживалась на комету Бланко-4 и потеряла двоих членов экипажа. Елена провела на поверхности кометы семь часов, собирая образцы, и вернулась с данными, которые перевернули представление о составе кометного льда. Артем невольно засмотрелся на нее и тут же одернул себя, мучительно переживая собственную, как ему казалось, глупость: «Нашел время! О работе думай!»
Дальше сидели ветераны. «Дед», — старейший член экипажа, один из первых марсианских поселенцев.
— Олег Токарев, — буркнул он, представляясь. Артем решил, что на этот раз накрепко запомнит фамилию. За ним на стуле вольготно развалился Руслан Аскеров, «Топаз», — заместитель Круглова, огромный механик с пышными черными усами, по слухам знавший базу «Королев» как свои пять пальцев. Павел Жилин, «Шкипер», — бывший подводник, молчаливый, с цепким взглядом. Был еще Сергей Жаров — айтишник и инженер по системам жизнеобеспечения, худощавый, с вечно виноватым выражением лица и стреляющими туда-сюда глазами. Он суетился больше всех, даже сейчас постоянно тыкал пальцами в планшет, проверял данные с каких-то датчиков, что-то бубнил себе под нос. Артему он показался немного нервным, но в целом — технарь как технарь, малость не от мира сего, такие обычно предпочитают свои компьютеры обществу людей. Вот и сейчас никто не обращал на него особого внимания.
Были и другие. В углу, на откидном стульчике, примостился Дмитрий «Крюк» Крюков — водитель и оператор буровой, крепкий мужик лет сорока с огромными кулачищами, похожими на две кувалды, увлеченно изучающий книгу про морские узлы. Он работал с Кругловым еще на Луне и, как поговаривали, был одним из тех семерых, кого Круглов вытащил из-под обломков.
Рядом с ним сидела Нина Соболева — врач базы, маленькая русоволосая и узколицая женщина лет тридцати пяти, спокойная, с точными движениями и добрыми внимательными глазами. Она тоже была не из новичков — год отработала на Марсе и теперь возвращалась из отпуска. Как на штатном медике базы, на ней лежала ответственность за здоровье двух десятков человек в условиях, где любая царапина могла стать очень неприятной помехой и угрозой.
Круглов постучал пальцем по столу, привлекая внимание.
— Все здесь? Значит так, народ, рассусоливать и говорильню устраивать не буду. Лететь нам еще больше месяца. Скучать я вам не дам. Отныне каждый день, с шести до девяти и с пятнадцати до семнадцати, — тренировки по действиям в нештатных ситуациях. Работаем в парах и тройках. Моделируем все: разгерметизацию, пожар, отказ скафандров, потерю связи, пылевые бури, выбросы на буровой… Учебные тревоги в любое время суток. Кто не справляется — учится заново. Мой девиз вы знаете.
— Пот экономит кровь, — хмыкнул Шкипер, — плавали-знаем, ага.
— Ну вот, сами все понимаете, — Круглов пожал плечами. — Вопросы?
Вопросов не было. Все знали, что спорить с Главным бесполезно.
6
Новые тренировки начались на следующий же день и оказались именно такими тяжелыми, как и предупреждал Круглов. Никаких послаблений, полная имитация любой «чрезвычайки», разве что без летальных исходов, спасибо и на том. Артем, привыкший к суровым условиям арктических вахт, поначалу чувствовал себя вполне уверенно. Но Круглов умел находить слабые места. На третьем занятии, ликвидируя аварию на буровой, Артем перепутал последовательность ручного отключения плазменного перфоратора при условно отказавшей автоматике, и если бы это происходило в реальности, струя плазмы прожгла бы стенку кабины, оставив от оператора внутри только пепел. Круглов ничего не сказал — просто посмотрел на парня своим тяжелым, немигающим взглядом, едва заметно покачал головой, и Артему сразу захотелось провалиться сквозь палубу. Вечером он до одури читал инструкции, пока Гоша не отобрал у него планшет и не заставил идти спать.
Через неделю таких тренировок вся команда вымоталась до предела, Гоша вывихнул плечо, а Шкипер перестал цитировать Хемингуэя. Но зато они потихоньку стали действовать практически как единое целое. Даже вечно виноватый Жаров, который поначалу путался в командах и вызывал раздражение у Топаза, стал действовать четче. Артем заметил, что Круглов никогда не повышает голос, никого не ругает, но его молчаливое неодобрение действовало сильнее любого крика. «Пот экономит кровь», — скрипуче повторял он каждый раз, когда кто-то начинал роптать, и все умолкали, начиная усиленно перепроверять пошаговые алгоритмы действий.
Зато в вечерние часы отдыха (вечерние, конечно, по локаль-времени корабля, которое было синхронизировано с московским) ветераны травили байки. Дед, не признававший никаких напитков, кроме крепчайшего черного кофе, устраивался в любимом кресле и обожал «пугнуть» новичков историями о Марсе. Каждый раз это была новая байка.
— Такое обычно случается раз в два-три года, — говорил он, понизив голос. — В южном полушарии, в районе равнины Аргир, есть участок, где под поверхностью залегают огромные залежи сухого льда — замерзшего углекислого газа. Когда наступает марсианское лето, лед начинает превращаться в летучий газ. Давление растет, и в какой-то момент происходит выброс, да не мне вам рассказывать… Вот только это не просто газ. Это смесь углекислоты, пыли и каких-то химических соединений, которые образуют черные, как сажа, кристаллы. Поднимается настоящая метель — черная, непроглядная, в которой вопреки всем законам физики резко падает температура. И в этой метели, говорят, можно увидеть… всякие там фигуры. Непонятные, которые движутся против ветра. Один наш метеоролог, Володя Кравец, попал в такую метель, когда ставил там датчики. Связь прервалась на час. Когда он вернулся, скафандр весь был покрыт черным налетом, а на шлеме — царапины, будто кто-то пытался вскрыть его снаружи. Володя ничего не помнил. А через месяц у него начались кошмары, кричал по ночам, что за ним пришли «черные люди», орал так, что соседи с коек падали.
Дед помолчал.
— Ну, дальше понятное дело. Списали на Землю по психиатрии.
— Это правда или вы нас как новичков разводите? — спросил Гоша, нервно хихикнув.
— Развожу? — Дед посмотрел на него серьезно. — Ну, сам решай. Володю я лично провожал на челнок. Он седой был, как лунь, хотя ему всего тридцать два на той вахте стукнуло.
— Ясно… — смутился Гоша, нервно прихлебывая свой чай.
Вторая байка, которую рассказал Топаз, была повеселее.
— А вот был у нас случай, — начал механик, ухмыляясь в свои кавказские усы, — когда новенький парень, ну пусть звать его будут Костик из Рязани, сохраним инкогнито бедолаге — так вот, он решил, что на Марсе можно мыться реже, чем на Земле, потому что «все равно никто не видит». Ну и не мылся три недели, так, салфеточками обтирался. А скафандр, братцы, он же замкнутая система, там все запахи остаются внутри. И пришла пора нашему Костику выйти с базы на поверхность… Надел он скаф, а через полчаса в шлеме у него — такое амбре образовалось, что глаза на лоб, язык наружу, дышать нельзя, и работать просто ну никак невозможно. Сами знаете, в скафандрах типа «Ракорд» абсорбции практически нет… В общем он чуть не задохнулся. Связь у нас общая, и тут он как заорет: «Мужики, спасайте, я сейчас сознание потеряю!». Мы его быстренько в шлюз затащили, «скорлупу» проветрили, а потом еще месяц над ним смеялись. С тех пор у нас на базе банный день — святое. Даже если воды в обрез, все равно все моются. Потому что скунсов на вахте никто не любит, нечего им там делать.
Все посмеялись, даже Круглов чуть заметно улыбнулся, и в кают-компании сразу стало как-то даже уютнее.
7
Шли дни, Марс приближался, а Новиков все чаще ловил себя на мысли, что… думает о Елене. Почему, с чего бы? «Геологиня», как ее называл, посмеиваясь, Топаз, всегда была сдержана, почти холодна, но Артему казалось, что иногда, когда они вместе работали над учебными задачами, в ее глазах мелькает что-то теплое. Он вздыхал, говорил себе, что это все ерунда, и надо думать о будущей вахте, и снова утыкался в учебники и справочники.
Но однажды, после особенно изнурительной тренировки, когда Артем снова ошибся и получил от Круглова очередной молчаливый выговор, Елена подошла к нему в коридоре.
— Ты не переживай, — сказала она негромко. — Круглов потому и гоняет, что видит в тебе большой потенциал. Если бы он считал тебя безнадежным, просто бы не обращал внимания.
— Правда? Спасибо, — Артем криво улыбнулся. — Я просто… наверно, я привык быть лучшим, везде успевать. А тут — как новичок.
— Везде успевать нельзя, — серьезно сказала Елена, — а сейчас тем более. Мы все здесь новички, — она пожала плечами. — Даже Круглов, понимаешь? Марс каждый раз новый, эта планета нам подкидывает загадки одну за одной. Никто не знает, что нас ждет.
— Почему никто? Я знаю. Нас ждет вахта, — Артем уже вернулся в обычное для себя хорошее настроение, — а тебя ждут геологические образцы.
— Это правда, — Елена была все так же серьезна. Они постояли молча, глядя экран, имитирующий внешний иллюминатор, за которым в вечном вращении проплывали звезды. Артем хотел сказать что-то еще, но, пока подыскивал нужные слова, Ковальчук первой нарушила молчание:
— Ладно, пойду я. Завтра опять тревога в шесть утра, помнишь? Круглов обещал имитацию пробоины в жилом модуле. Это значит, готовиться нужно к чему угодно, старик всегда хитрит. И не в шесть, а наверняка часов в пять вскакивать придется.
— Знаю. Спокойной ночи, Лена.
— Спокойной ночи, Артем.
Он долго смотрел ей вслед. Вспомнил свою бывшую девушку, с которой они встречались три года. Марина была красивой, умной… вот только она не смогла принять его работу — вечные вахты, опасность, неизвестность. Когда его заявку на участие в марсианской программе одобрили, они расстались без скандала, но грызущая боль осталась надолго. Артем прекрасно понимал: найти женщину, которая разделит его жизнь, будет трудно. Но сейчас, глядя на Елену, он почему-то почувствовал смутную надежду. Она сама была такой же — одержимой, рисковой, живущей работой. Может быть, именно такую он и ищет? Кто знает.
8
До посадки оставалось шесть часов.
И тогда случилось то, чего никто не ожидал.
«Витязь» начал стандартный маневр торможения для выхода на низкую марсианскую орбиту. Сидя за крошечным столиком в своей каюте, Артем как раз размышлял о том, почему марсианская нефть не пахнет серой, а имеет странный, отчетливо резкий и металлический запах — когда балкер вдруг дернулся. Это было мягкое, но очень неприятное сотрясение, словно огромный поезд наехал на разошедшийся стык рельсов. Вот только никаких рельсов в космосе не было. В тот же миг завыла сирена, а в динамиках прозвучал бесстрастный синтезированный голос:
— Экипажу и пассажирам сохранять спокойствие. Сработала аварийная защита маршевого двигателя №3. Проводится экспресс-диагностика.
В кают-компании Гоша Горелов подавился печеньем и закашлялся, осыпая свой планшет крошками, летящими изо рта. Глаза Круглова, замершего над планшетом, сузились, но сам он остался неподвижен. Елена отложила полевой анализатор, над которым увлеченно колдовала, и вопросительно посмотрела на командира. Через несколько минут в кают-компанию влетел Топаз, держа на отлете наполовину расплескавшуюся кружку с кофе.
— Штаны облил! Главный, — обратился он к Круглову нарочито небрежно, но в глазах плясала тревога, — магнитная пробка в системе охлаждения активной зоны, похоже, вылетела. Температура теплоносителя поползла.
— Проверял? Сами справятся? — отрывисто спросил Круглов.
— Обижаешь, шеф, само собой, проверял. У меня все показатели запараллелены, что пилоты видят, то и я. Экипаж у нас — профи, но плазма, ты ж знаешь, она дура, ей все равно.
Артем, который как раз добрался в кают-компанию и услышал слова Токарева, почувствовал, как неприятно тянет где-то под ложечкой. Он, конечно, не был настоящим пилотом и слабо разбирался в нюансах управления балкерами, но кое-какие инструктажи и дополнительные курсы проходил. Достаточно, чтобы понимать: отказ ядерного реактора в космосе — это не дым из-под капота отцовского «Руссо-Балта». Это вполне возможная и очень неприятная смерть.
И тут на пороге появился Жаров. Его лицо было бледным. Поглядев на него, Круглов поморщился, будто от внезапного приступа зубной боли.
— Дай угадаю, — спокойно сказал он. — Реактор — это еще не все, да?
— Ребята, не паникуйте, — сбивчиво затараторил Жаров. Огляделся вокруг, посмотрел на абсолютно спокойные лица, потом наткнулся взглядом на злого из-за мокрых штанов Топаза, и поежился. — То есть, нет, конечно… да… я вижу, что никто не паникует, я на всякий случай…
— Сережа, — очень мягко перебил айтишника Круглов, — ты это прекращай. Говори по делу.
— Да… У меня к вам, коллеги… несколько специфический вопрос. Пока инженеры в реакторном отсеке, у нас падает давление в дублирующем контуре гидратации оранжереи. Похоже на микротрещину в трубопроводе. Никто из вас не умеет варить титан в невесомости… случайно?
В кают-компании повисла тишина. Потом Гоша фыркнул:
— Ты серьезно? Титан? Аргонодуговая сварка в невесомости — это же как в учебниках пишут: «Опытный образец уничтожен полностью, испытатель получил ожоги восьмидесяти процентов тела». А роботы на что?
— Я серьезно, — лицо Жарова посерело. — Если контур разгерметизируется, у нас через два часа начнется ледяной шторм внутри жилого отсека. Вся влага из воздуха вымерзнет на стенках. Трещина уже пошла, я видел на мониторе — она растет. Еще полчаса, и трубу разорвет. Роботы — а ты тех роботов видел? Они для ремонта корпуса и для уборки коридоров. — Сергей уже почти кричал. — Хочешь, тарелку за тобой приберут и в утилизатор выкинут?
— Тихо! — рявкнул Круглов. Жаров осекся. И тогда Артем с огромным удивлением вдруг услышал собственный голос:
— Я варил.
Все повернулись к нему. Круглов прищурился.
— Ты же буровик, Новиков. Какая сварка?
— Трубопроводный факультет, кафедра сварки, спецкурсы. Доклад на конференцию писал по ремонту газопроводов под водой без остановки перекачки, — Артем говорил, волнуясь, и с досадой чувствовал, что говорит слишком громко, перескакивая с одного на другое, и что щеки горят, как обваренные кипятком. — И на Мессояхе была авария, когда зимой при минус пятидесяти шести порвало выкидную линию. Меняли катушку трубы, я варил поворотный стык электродом с целлюлозным покрытием. Титан, правда, не варил, но принцип знаю.
— Принцип он знает… Карась, а парень-то не промах, — хмыкнул Дед. Новиков впервые услышал, чтобы кто-то вот так, запросто, назвал Круглова прозвищем, которое позволялось только самым близким друзьям. «Карасем» Семена Круглова прозвали за упорный характер и способность приспосабливаться даже к самым скверным ситуациям. Карась выживает даже в промерзших до дна озерах, когда вся прочая рыба превращается в ледышки.
Круглов долго смотрел парню в глаза. Потом, кивнув каким-то своим мыслям, бросил коротко:
— Дед, отведи его в техотсек. И дай внешний светофильтр. Полимер не сияет, конечно, но вполне может оказаться, что там кое-что придется подваривать по-другому.
9
Артем висел в тесном техническом отсеке, опутанный проводами и экзоскелетом скафандра-спасателя. «Витязь» замер, прекратив осевое вращение, и гравитация сменилась невесомостью, от которой с непривычки подташнивало. «Нет, не быть мне пилотом», — мельком подумал Новиков, но эта мысль проскочила и сразу куда-то исчезла. В руках — портативная установка для холодной сварки полимерным композитом. Главная проблема была в том, что трещина оказалась серьезнее, чем думали сначала — не просто царапина, а настоящий разрыв длиной сантиметров десять, который продолжал постепенно расширяться под давлением теплоносителя. Из трещины со слабым свистом (кислорода здесь почти не осталось) выходил пар, мгновенно замерзая и превращаясь в облако ледяных кристаллов.
— Видишь? — голос Жарова в наушниках прерывался каким-то потрескиванием и шумом. — Она растет. Если не остановить, трубу разорвет по всему сечению.
— Вижу ясно. Слушай, ты лучше со связью разберись, я тебя через слово понимаю.
Жаров замолчал, и Артем стиснул зубы, включая установку. Через скафандр он ощущал вибрацию корпуса. В невесомости каждое движение требовало концентрации. Малейший толчок — и его отбросит на острые края оборудования, а шов будет загублен так, что не исправить.
Новиков медленно подвел сопло установки к трещине и начал наплавлять полимер. Первый слой все-таки лег неровно — рука дрогнула. Второй — лучше, уже приноровился. Третий — почти идеально. Парень не следил за временем и полностью отключился от внешнего мира, сосредоточившись на проклятой трещине. Только когда пар перестал выходить, и давление в контуре стабилизировалось, он взглянул на мигающие перед глазами часы. Прошло всего одиннадцать минут. Целая вечность.
— Готово, — выдохнул Артем, чувствуя, как подрагивает голос. — Но это временно. Как сядем, нужно менять всю секцию. И светофильтр не пригодился, кстати.
— Временно — это лучше, чем никак, — на сей раз ему ответил Дед. — Спасибо, коллега. Не совру, если скажу, что ты нас всех спас.
Когда Артем, дождавшись восстановления гравитации, вернулся в кают-компанию, мокрый от пота и с трясущимися руками, его встретили короткими аплодисментами. Новиков очумело озирался по сторонам, и Круглов молча протянул ему кружку с горячим сладким чаем.
— С почином, Артем, — сказал он без улыбки, но в голосе впервые проскользнуло что-то похожее на уважение. — Можешь.
— Слышь, Земля, — окликнул парня Топаз, — а ты ничего. Руки из правильного места растут. Запомни хорошенько: на «Королеве» умение чинить трубы ценится выше, чем много что еще. Будешь в моей смене — попрактикуешься, научу тебя варить титан как следует. Аргоном, с присадкой. Пригодится.
— Так вы что… — пробормотал Артем ошарашенно. — Вы и сами могли?
Топаз засмеялся.
— Могли, не могли, какая разница? Сделал-то ты! Тебе, добрый молодец, тут и славу поют, как говорится.
Дед хлопнул Артема по плечу.
— На самом деле, Темка, ты большой молодец. Только не привыкай к роли спасателя. Герои на Марсе долго не живут, уж поверь моему жизненному опыту.
— Почему? — не удержался от вопроса Артем.
— Потому что они лезут туда, куда не надо, и делают то, что не просили. Потом таких героев выгоняют взашей, если не что похуже… Марс ошибок не прощает. Он их коллекционирует.
10
Оставшиеся до посадки часы прошли удивительно спокойно. «Витязь» вышел на плановую орбиту, и капитан Ершов объявил, что посадка состоится по расписанию, хотя пылевая буря, которую метеорологи прогнозировали еще на подходе, к началу снижения балкера уже набрала силу, накрывая район посадки плотным облаком.
Артем сидел в своей каюте и бездумно смотрел на бурый диск Марса на экране визофона, передающего изображение с главной бортовой камеры. Он вспоминал прошедшие недели: все эти тренировки, байки ветеранов, взгляды Елены, аварию, которую он помог предотвратить. Крутил в голове так и этак — а что, если бы… хотя и понимал, что не бывает никакого «если бы».
Команда вроде бы надежная, люди на вахте подобрались что надо. Артем хорошо знал, как важно, чтобы коллектив притерся друг к другу, ведь им совсем скоро вместе жить на Марсе, в тесноте базы, делить квадратные метры и литры кислорода. Круглов — Главный, Карась, глыба, на таких держится все. Дед — кладезь опыта. Топаз и Шкипер — те, на кого можно положиться в любой передряге. Гоша — болтун, конечно, но дело знает. Елена… нет, такая не струсит. О ней он думал с теплотой и тревогой. Жаров — старательный, хоть и слишком нервничает по пустякам, тонкая душевная организация. Остальные тоже производили впечатление крепких профессионалов.
И все-таки Артем волновался. Марс — это не Север, не шельф, не Луна. Это другая планета, с другими особенностями, с новыми опасностями. Человека эта планета не ждала и не приглашала. Человек пришел сюда сам. Новиков вспомнил рассказы Деда и невольно поежился. Что, если все это — не просто байки? Что, если Марс действительно хранит тайны, к которым они не готовы? Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Сказал Круглову: «Справлюсь!»? Значит, должен справляться, доказать, что это не просто пустые слова.
Скоро будет Марс. А пока что надо хоть немного подремать, пока есть такая возможность.
Артем закрыл глаза и сразу провалился в тревожный, неглубокий сон. Ему снился прадед, стоящий перед старинной буровой вышкой и что-то беззвучно говорящий — как ни прислушивайся, слов было не разобрать. Потом послышался голос отца: «Труба и железо везде одинаковые, Темка. Одинаково ломаются. А люди — нет. Ты вот это запомни, самое главное». А дальше было лицо Елены, ее серые глаза, смотрящие прямо и серьезно. «Мы все здесь новички», — прошептала она.
Весь экран заполнила поверхность планеты, окутанная пеленой пылевой бури. «Витязь» начинал снижение. Марс ждал.
ГЛАВА 2. БАЗА «КОРОЛЕВ»
«Когда я впервые ступил на Марс, меня поразила красота этих пустынь — настолько она была пугающей и чужой. Но больше всего меня поразила тишина. Настоящая, абсолютная, нарушаемая только шипением моего собственного дыхания в шлеме. Такая же, как на Луне… и в то же время совсем другая. Здесь все-таки было подобие атмосферы. И поэтому мне сразу показалось, что эта планета не просто молчит. Я чувствовал: она слушает. Ждет».
(Архив Р. Юрковского. Неопубликованное. Аудиозапись от 20.07.2124)
1
Посадка на Марс всегда была в каком-то смысле лотереей — чужая планета все-таки. Даже в спокойную погоду, даже при идеально работающих маяках и локационных приводах. Так когда-то спускаемые аппараты садились на Луну: вроде бы, уже тысячи раз отработан каждый маневр, доведено до совершенства программное обеспечение и оборудование, любые сбои исключены, а руку пилота всегда подстрахует автоматика. И все равно случались накладки и нештатные ситуации. Это тебе не в спокойном космопорту «Северное Сияние» или, скажем, «Ванавара» садиться на полосу для приема тяжелых транспортников, где даже школьник справится…
Сейчас, когда «Витязь» начинал снижение, входя в верхние слои предельно разреженной марсианской атмосферы, за бортом бушевала пылевая буря силой в семь баллов по местной шкале — та самая, которую метеорологи базы «Королев» прогнозировали на сутки позже, но которая, как это часто бывает на своенравной красной планете, решила ускориться и накрыть район посадки именно в тот момент, когда корабль выходил на финишную прямую. «Решила», — Артем усмехнулся. Он уже не в первый раз ловил себя на том, что думает о четвертой от Солнца планете, как о живом существе. «Прекращай, Новиков», — строго одернул он сам себя.
В пассажирском отсеке царило напряжение, густую и вязкую тишину нарушали только отсечки звуковых маркеров оповещения. Все двенадцать членов новой смены были накрепко пристегнуты к ложементам амортизационных кресел. Обычно неугомонный Гоша Горелов сидел молча, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники и уставившись в одну точку на переборке. Елена Ковальчук закрыла глаза и беззвучно шевелила губами — то ли читала стихи, то ли вспоминала какие-то инструкции. Дед, сидевший через проход от Артема, сохранял внешнее спокойствие, но его крупные руки, покрытые набухшими венами и сложенные на животе, иногда чуть подрагивали — хотя, если бы у него спросили, в чем причина волнения, он бы, пожалуй, и сам не сумел ответить. Может быть, подумал Артем, так сказывается память о тех посадках, которые заканчивались далеко не так гладко, как хотелось бы?
— Тема, — вдруг прошептал Гоша, не поворачивая головы, — ты как, живой?
Новиков удивленно покосился на него, недоумевая: с чего вдруг такой вопрос?
— Живой пока, — ответил он, — тем более, что ничего такого с нами, вроде, не случилось. Подумаешь, буря… А ты?