След на мокром асфальте

– И вам всем доброго дня. И о чем же ругань?

– Здравия желаем! А вот. – Остапчук с отвращением сунул руководству в руки газету.

– Интересно, – сказал Сорокин и отобрал у него очки. Пробежав глазом заметку, хмыкнул и спросил:

– Кто-нибудь видел заявление, об угоне автомобиля товарища Т.?

– Никак нет, – доложил Акимов, – я еще раз проверил.

– Чего тогда кипятитесь – совершенно не понимаю. Мало ли какую ахинею публикуют на последней странице центральной прессы.

Капитан Сорокин говорил добродушно, спокойно, глазом не искрил, зубами не скрежетал, и лишь знающий его человек легко мог увидеть, что он в ярости.

– Очевидно же, что произошло недоразумение.

– Недоразумение?! – прищурился Остапчук.

– О клевете говорить еще рано, хотя… Сейчас проясним.

И, прихватив газетку, капитан удалился в свой кабинет к телефону. Дверь прикрыл плотно, что свидетельствовало: разговор будет серьезный, на повышенных тонах, не предназначенный для ушей подчиненных. И короткий – пяти минут не прошло, как Сорокин появился вновь, с челом, разгладившимся и посветлевшим. Заверил:

– Долго ли порядочным людям договориться. Все в порядке, опровержение выйдет в следующем же номере.

– Вот это по-нашему! – восхитился Остапчук, присовокупив, что хорошо бы еще по сусалам за такие дела.

– Ну-ну, развоевался. Злющий ты человек, Иван Саныч. Недопонимания всегда возможны.

Возвращая прихваченные у подчиненного очки, капитан поведал историю появления «шедевра»:

– Видите ли, супруга товарища Тихонова вообразила себя Эренбургом, заодно и врачевателем общественных пороков. По этой причине решила попробовать перо. Обучается, что ли, или только собирается туда, где вот такие публикашки нужны.

– Интересно, в курсе ли муж, – поинтересовался Акимов, вспомнив разговор с Тихоновым.

– Кстати, в самом деле, – Сорокин снова скрылся в кабинете, снова плотно прикрыл дверь, и снова минут пять спустя вышел довольный:

– Докладываю: муж уверяет, что был не в курсе и чрезвычайно извиняется.

– А он в курсе того, что вообще машину угнали? Все-таки он об угоне не заявил, – заметил Акимов.

– Во-во. С чего нам вообще знать, что ее стибрили? – подхватил Остапчук, порывшись в бумагах, нашел нужную: – Вон, заявление от Луганских есть, – нацепил очки, проверил, хлопнул ладонью по листу, – так и есть. Вот тебе подавленные куры, а вот и кошка. Я ж говорю: до людей недолго, засекай время.

– Типун тебе на язык, – пожелал Акимов.

Остапчук поднял палец:

– Суеверие – грех смертный, особенно для коммуниста! Нам важнее то, что заявления об угоне нет, а о наезде на домашний скот – есть. Стало быть, на месте полковничья «Победа», и нечего темнить! И, кстати, я только с толкучки, там по рядам никаких разговоров не ведется… – Тут он как бы спохватился и замолчал, делая вид, что складывает бумажки как можно ровнее.

– Сказать по правде, я тоже не до конца понял, к чему весь этот бал-маскарад, – признался Сорокин, наливая себе чаю. – Положим, товарищи из газеты не проверяют сводки и прочее… хотя надо бы. Но и товарищ полковник Тихонов в этой части был особенно невнятен, бубнил, извинялся, пообещал нанести визит, как только освободится, у него, мол, дела.

Саныч, который коли уж завелся, унимался не сразу, подхватил:

– Надо же, какая цаца. Мы, значит, жди его, считай минуты да слезы утирай. Его жинка на нас яды подпускает, а он подтянется, «как освободится»!

– Хорошо, – остановил Саныча капитан, – вы что предлагаете, товарищ сержант?

– Знамо дело, что! Письмо направить по месту работы, а то и в министерство.

– По какому же поводу?

– Так, а что? Не заявил о пропаже автомобиля – стало быть, во‐первых, укрывает, гад, правонарушение… Так, не так? Во-во, именно. Во-вторых, нарушает подчинение. Вот, если выгребная яма заполнилась, все граждане вызывают золотаря, а он, видишь ли, сразу в Министерство коммунального хозяйства! В‐третьих, допускает клевету в печатном виде!

Акимов, подчиняясь корпоративному духу, призвал:

– Иван Саныч, все-таки ты как-то полегче, он-то ни при чем. Имели мы с ним беседу – сложная она женщина, балованная, к тому же куда моложе его.

– А вот не надо жениться на дурах! – заявил Остапчук. Сгоряча, поскольку все-таки уже смягчился.

– Ну и пусть его, как хотите. А я бы письмо все равно отправил.

– Вот ты и пиши, – предложил Акимов. Ненависть Саныча к писанине была общеизвестна.

И Сорокин сказал, что не сто́ит:

– Чего отгавкиваться на каждую моську – бессмысленно и пустая трата времени. К тому же человек в возрасте, немало пострадавший, и не факт, что справедливо его обвиним.

– Его досрочно выпустили, – напомнил Остапчук.

– Выпустить выпустили, и даже вновь допустили к работе, только ведь никто ничего не забыл, – объяснил Сорокин. – Между нами, вновь у него швах по службе, а тут мы с кляузой.

– На отчитку бы ему, или мозгов побольше, – буркнул Саныч, – никак на нем сглаз и порча.

– А что-то еще стряслось? – спросил Акимов, подчеркнув, что интерес у него исключительно профессиональный, все-таки брат по крылу, тоже, как и он, летчик.

– Стряслось, – подтвердил Сорокин, – только это строго между нами. После освобождения Тихонова, ценного специалиста, тотчас подключили к работам над какой-то уникальной моделью легкомотора, способного обходиться минимальной длины взлетно-посадочной полосой.

– Это как гитлеровский «шторх»? – спросил Сергей.

Капитан в шутку напомнил:

– Болтун – находка для шпиона.

– Так все свои. Идея ценная, как раз для гражданской авиации, для работы там, где хороших ВПП[2] нет.

– Все верно, – прервал Сорокин, – для них самых. И еще газеты возить в Цхалтубо.

– Ух ты, – хмыкнул сержант.

– Так, отставить, – предписал командир, – Тихонов не просто летчик-испытатель, он полноценный кандидат технических наук и защитился еще до войны.

– Вот оно что, – разрешилось Акимовское недоумение относительно профессорской физиономии товарища полковника.

– Вот, но подтянули его к работе не в конструкторское бюро, как раньше, а спустили в летно-тактический сектор в качестве действующего летчика.

– Но ведь и это хорошо, – заметил Сергей, – чтобы помимо полетов занимался и исследовательской работой. И конструкторам ценно – как раз сразу можно проконсультироваться с тем, кто за штурвалом будет.

– Степень доверия не та, не те и деньги, – разъяснил Сорокин.

– Вот оно что, – вот и еще одна разгадка, почему товарищ полковник сетовал на скромные обстоятельства и отказ от домработницы.

– Сослали – значит, было за что? – предположил Остапчук.

Капитан на это ответил, что формально повод был смехотворный:

– Ему на вылет, а физиономия перекошена и спиртом разит. Генерал… – тут Сорокин назвал громкую фамилию, – …самолично унюхал и устроил выволочку. Тихонов принялся было объяснять, туда-сюда, рот разевает, мол, с острой болью к дантисту среди ночи ездил, зуб удаляли, не отошла еще заморозка. Командование не поверило.

– За здорово живешь по такому глупому поводу – и отстраняют? – уточнил Саныч, причем стало заметно, что его отношение к летчику, пострадавшему ни за что, улучшилось в разы. – Или что-то за ним до того было?

– Говорят, да, – подтвердил Николай Николаевич, – прошел на сверхмалой высоте, вопреки запрету, над местом гибели друга.

– А это что, теперь запрещено? – спросил Акимов. – Обычай ведь, давний.

– Просили за него. Тоже письма писали, объясняли, что не нарушал приказ, а прошел по традиции над последним пристанищем… Представляли фото, и свидетели показали, что было там захоронение, обелиск со штурвалом. Сам-то Тихонов в рапорте просто указал, что виноват – знал, что оправданий не примут. Или еще что.

«А он молодец», – подумал Сергей и повторил:

– Это старая традиция, Николай Николаевич.

– Я в курсе. Однако за три дня до того сам министр категорически запретил такие проходы. Вот Тихонов первым и пострадал.

– Тогда в самом деле не надо добивать, – сжалился сержант, – и так ему досталось, а тут еще жена – змеюка подколодная.

Сорокин подлил еще чаю, поведал, обсасывая отломанный от леща плавник:

– Не поверишь, Иван Саныч, как раз из-за нее он тоже получил.

– Чего это?

– Она, изволь видеть, вообще из белоэмигрантов, то ли княгиня, то ли графиня.

– Как же…

– Ну так. Правда, когда семейство ноги делало от народного гнева, она не могла отказаться, ее еще в проектах не было.

– Где ж они встретились? – подивился Акимов.

– В нашем секторе Берлина.

– Товарищ полковник легких путей не ищет, – с шуткой одобрил Саныч, – но все-таки беру свои грубые слова обратно. А насчет машины… все-таки надо выяснить.

– Обязательно выясним, – заверил Сорокин, выписывая повестку. – Опровержение опровержением, но если наше руководство узрит столь острую критику, уже мы отмываться замучаемся, не Евгений-свет Петрович. Сережа.

– Я.

– Ты у нас по дамам специалист. Наведайся прямо сейчас на дачку и пригласи к нам на разговор.

– Кого?

– Кто будет. Если только Тихонова дома – приглашай ее. Если и он будет, то и его тащи. Подчеркни, что изменились обстоятельства и не устраивает это его «как освободится». Будет скандал – ну тебе не привыкать.

Сергей лишь руками развел – чего уж, общеизвестный факт.

– Да, и еще раз тихо, культурно напомни, что следует заявление подавать, а уж потом, если в самом деле имеются накладки в работе, писать в газеты. Лучше вышестоящему руководству. Но не прямо так выражай недовольство, а помягче. Польсти, что ли, что у нее бойко получается. Уловил?

– Есть, – козырнул Акимов, надел фуражку, взял повестку и отправился выполнять поручение.

Сорокин, выпроводив одного подчиненного, принялся за второго:

– Ты ведь, Ваня, что-то не договорил. Выкладывай.

– Нечего выкладывать, – снова разворчался Иван Саныч, но, уловив в голосе руководства строгую ноту, принялся рассказывать. – Ну вот начну рассказывать, а ты, Николаич, снова отмахнешься, скажешь – личная неприязнь и все прочее.

– Обязательно скажу. А ты попробуй.

Остапчук, поколебавшись, начал:

– Я на толкучке был и выловил Витьку Маслова.

– Снова.

– Ну что уж. Не сажать же, особенно когда не за что, за руку его не ловили.

– Или не желают ловить?

Саныч ухмыльнулся, промолчал.

– Ладно, валяй дальше.

– Я, выловив его, провел с ним воспитательную работу. А он мне, между прочим, интересную вещь сказал. Видел, говорит, в укромном, непроходном углу толкучки Тихоновскую бабу, которая вела задушевные беседы с неким незнакомым гражданином.

– Дела амурные, – отмахнулся Сорокин с деланым равнодушием, якобы перебирая бумаги на Акимовском столе. Саныч-то заприметил особенное выражение единственного ока руководства.

– Может, и амурные. Только в тот же день, четверти часа не прошло, она наведалась к Людмилке, моей Антоновне… Помните такую?

– А как же, вдова налетчика, которая колхозников стрижет, как овец.

– Вы имеете в виду не ту Милочку, – колко заявил Иван Саныч, – моя, хоть и перекупка, женщина честная. Не строит из себя порядочную и под корень не стрижет, а очень даже оставляет на вырост. Всего-то на треть меньше выплачивает продукцию. Это по-божески.

– Однако, – протянул капитан, прикинув в уме денежные итоги такой вот стрижки.

– А что? – Остапчук решил до конца защищать доброе имя своей старой доброй осведомительницы. – Никто это кулачье не заставляет, постояли бы в официальной очереди.

– Да не обижаю я твою зазнобу, не обижаю. Давай ближе к делу.

– В общем, поговорил я и с Милочкой. И она мне поведала, что девица, похожая на супругу товарища летчика Тихонова…

– Погоди, сразу вопрос, – прервал Сорокин. – Как ты узнал, что о ней речь?

– Фото показал, – невозмутимо пояснил Саныч.

– Откуда…

– А вот. – Иван Саныч достал газетную вырезку, показал. На фото красовалась Тихонова совершенно в ином образе, поэтическом, возвышенном, что-то декламирующая с редким воодушевлением, раздувая хищные ноздри.

– Это что такое, откуда?

Примечания