Обновлённая память

«БРИГАНТИНА ПОДНИМАЕТ ПАРУСА»

«Прощай и будешь прощён».

В виноделии есть важный момент — декантация вина, когда в процессе созревания происходит переливание из бутылки в специальный графин для насыщения кислородом (аэрации), очистки от осадка на дне и создания торжественной атмосферы дегустации.

Авторский замысел подобен метафоре с выдержкой вина — в набросках под зелёным сукном терпеливо ждёт своего часа воплощения в печатном слове. Этот процесс ожидания может длиться годами. И какое же удовлетворение получает пишущий человек, когда наступает это космическое озарение, когда с еле сдержанной радостью чеканит он по слогам гагаринское «Поехали!»

Способ общения с героями предстоящего повествования я выбрал опосредованный. Места действия, имена изменены, но страна осталась узнаваемой для многих из нас. Это наше прошлое, наша боль и радость, наша опора в жизни настоящей.

Итак, отправляемся в путешествие. Двадцатый век. Начало восьмидесятых годов.

Получив от отца долгожданное письмо, Виктор обрадовался и встревожился одновременно. Радость и облегчение вызвал у него оптимистичный тон весточки: «У меня всё нормально. Питаюсь хорошо. Не пью. Поправился. Одним словом — порядок в танковых войсках! Собираюсь на операцию глаза. Жду вызов из области». Встревожило желание отца срочной встречи. Что случилось? «Передай, сынок, сестре своей Надежде, что папка и её шибко ждёт в гости… На звонки она не отвечает. Видать обиду на меня, старого дурня, за маму держит. Уж, потрепал я нервы всем вам… Хочу, чтобы простила меня: дюже тяжко».

Мама Виктора, Мария, угасала долго и в муках. После нелепой гибели старшего сына отчеканила страшный приговор себе: «Скоро и я уйду». Из цветущей улыбчивой голубоглазой красавицы вмиг превратилась в сгорбленную с посеревшим морщинистым лицом, с бескровными в складку потрескавшимися губами старуху. Начали сыпаться один за другим некогда жемчужной белизны зубы. Когда-то пышные густые каштановые волосы клочьями выпадали, оставляя на голове спутанные редкие седые пряди. Закончив в войну курсы медицинских сестёр, повидав страдания на госпитальных койках тяжелораненых красноармейцев, Мария категорически запретила больничным медсёстрам ставить ей обезболивающие уколы, когда коварный рак яростно пожирал её плоть: «Хочу уйти при памяти. Всё вытерплю».

Надежда при грудном младенце разрывалась между отцом и матерью. Самой бы отдохнуть — дочка шибко беспокойная: чувствует крошечка всеобщую тревогу. Надо и матери вовремя поменять постель (в больнице сиделки не оказалось) да и отец чудить стал — запил то ли от страха неминуемой потери жены, то ли оттого, что стал слепнуть.

Когда всё свершилось, сын и дочка неуверенно предложили родителю перебраться к ним в соседний район, на что тот резко отрубил: «Здесь мой дом, здесь мама… Не смогу я сидеть колодой в ваших пятиэтажках. Езжайте с Богом! За меня не переживайте: и не то перенёс за жизнь свою». Хотел, видать, детям послабление сделать — умаялись они сильно за это страшное время.

Позже от своих земляков Виктор узнал об отцовских страданиях. Оказавшись в обнимку со своим горем, Афанасий КушнИров свалился в штопор — сутками не вылазил из-под одеяла. Прикладываясь к очередной бутылке, стоявшей под кроватью, проваливался в липкую бездну беспамятства, выл от горя, страха и одиночества. Вскакивая со своего лежбища среди ночи, босиком (благо середина мая по-летнему была уже тёплой) вдоль заборов по тёмным безлюдным проулкам, иногда и на карачках (когда покидали силы) добирался до кладбища. Обнимая и целуя не успевший затвердеть и остыть могильный холмик, страшно голосил по Марьюшке своей. Потом до дна выхолощенный слезами и болью, возвращался в осиротевший дом и валился в опостылевшую без простыней и наволочек вонючую постель, тупо устремив взор на пробивавшиеся сквозь полузашторенные нестиранные занавески настырные лучи восходящего солнца, слушал последние известия об очередной послебрежневской правительственной чехарде, доносившиеся из стоявшего у изголовья на тумбочке транзисторного приёмника «Альпинист»…

Отработав ночную смену в локомотивном депо и уходя на 48-часовые выходные, Виктор укладывал в рюкзак гостинцы от себя и сестры, преодолевая мучительную тоску и тревогу, садился на мотоцикл и за двести километров мчался проведать отца.

Каждый раз по приезду в родительский дом (после смерти матери) Виктор сильно нервничал: батя, закладывая от горя за воротник, не соображал — какого сыну смотреть на его небритую опухшую от самогонки физиономию. Из крепкого сильного, некогда здорового духом и телом мужика Афанасий превращался в безвольное животное. Глядя на стремительно деградирующего отца, сын произносил внутренний монолог: «Я ведь тобой гордился… Ведь твои же слова: «Мужик тогда остаётся мужиком, когда проходит, не согнувшись, через все испытания. И что же? Трепло ты, батя». Чуть не плача от обиды и бессилия, Виктор хватал за грудки Афанасия, вытаскивал из «берлоги» на свет и окатывал холодной водой из бочки у крыльца. Тот, мыча и матерясь, пытался отпихивать сына ослабевшими руками, но Виктор, скрипя зубами и покрывая в ответку батьку отборным матюгом, доводил дело до положительного результата.

Наскоро приготовив обед, усаживал умытого и выбритого отца за стол и насильно заставлял его есть. Афанасий занудно клянчил пятьдесят капель для поправки пошатнувшегося здоровья.

— Всё, батя, никаких пятьдесят грамм! Ведь от запоя ласты завернёшь! Подумай о нас с сестрой, наконец, о внучке своей! Надежда с ума сходит от твоих вывертов, у неё от нервов и молоко пропало, а ребёнка кормить надо. Пожалей ты их, наконец!..

Получив от родителя это срочное послание о встрече, Виктор в очередной раз внутренне напрягся, растревожился и, как ни удивительно, в нём проснулся странный азарт от предстоящей встречи. Будет ли спокойно, не суетно обоим им — отцу и сыну?.. Ой, как хочется этого покоя и раскованности, желания как можно дольше быть в родных стенах — как это было, когда жива была мама…

Сворачивая на родную улицу, Виктор ощутил резкую барабанную дробь в висках: на лавочке у дома под широким шатром щедро цветущей черёмухи увидел фигурки двух сидящих. Один — отец. А рядом… Кто эта женщина?

Уперев колесо «Восхода» в забор у калитки, заглушив мотоцикл, наш герой распрямил с хрустом затёкшую спину; от длительной езды покалывали кончики пальцев рук, да и ступни ног легонько треморили. Афанасий стремительно шагнул навстречу, обнял сына и прижался губами к его небритой и пыльной щеке. Вздрогнули плечи.

— Всё, всё, пап! Ну, ты что? Всё нормально. — Виктор, сконфузившись от собственного радостного порыва встречи, старался успокоить отца.

— Худенький ты, папка, какой! А голова-то вся белая… — Он крепко прижал к себе родителя.

— А кулаки по-прежнему — кувалды! Быка свалить сможешь! — Раскатисто засмеялся.

— Богатырь!

— Да, куда там… Был да весь вышел. — Вытерев огромной ладонью с узловатыми фалангами пальцев слёзы счастья, отец отстранился от сына и представил стоявшую в напряжённом ожидании маленькую женщину в цветастом по-деревенски повязанном под затылок платке.

— Знакомься, — волнуясь, подбирая нужные при данной процедуре слова, чтобы не смутить Виктора, да и самому быть убедительным в своём представлении, Афанасий, сделав резкий выдох, выпалил:

— Это Устинья Дмитриевна, моя… это… короче, мы порешили быть вместе. Вот.

— Всё нормально. Я рад за вас.

Опешив от батькиного признания, Виктор осторожно пожал протянутую маленькую, слегка дрожащую холодную ладонь женщины. Соврал — радости-то не было. Было смущение. Но надо брать себя в руки и принимать ситуацию достойно, не расстраивая ни отца, ни его избранницу.

Войдя первым в дом, Виктор увидел посреди небольшого зала круглый стол, покрытый не успевшей отлежаться свежей, пахнущей клеёнкой с изображёнными белыми подсолнухами по фиолетовому полю — знать, готовились к встрече. Вокруг иконы Богородицы в потемневшем медном окладе был повязан полотняный рушник с красными, как на вышиванках, гладью рисунками. Над зеркалом, как и при матери, глядели старательно ретушированные портреты молодых и красивых родителей, а рядом, чуть ниже, — портрет той, с кем сейчас отец…

Устинья Дмитриевна заметно волновалась, суетливо расставляя на столе яства. Присаживаясь на краешек стула, конфузилась, отвечая на вопросы о здоровье, погоде, стесняясь своего западно-украинского говора. Слегка пригубив из стопки, вновь улетала на кухню за очередной порцией съестного, а через полчаса и вовсе покинула двух мужиков, сославшись на срочность прополки грядки с луком. Афанасий в знак согласия кивнул головой, не стал настаивать на её непременном присутствии за столом. Да, и то — стесняется шибко, не привыкла ещё к новой родне.

Наступила напряжённая пауза. Опустив голову, Афанасий начал медленно выстукивать вилкой по краю столешницы в такт тикающим часам-ходикам, висящим у серванта рядом с отрывным календарём двухлетней давности, успевшим пожелтеть от времени. Майская цифра «26» на листе календаря была обведена жирным чёрным кругом…

— Ты это, пап, спрятал бы его, — кивнув в сторону календаря, тихо произнёс сын.- Чего душу рвать-то?

— И то верно… Забыл убрать. Я щас.

Виктор придержал за плечо отца.

— А она тебе нравится?

— Кто?

Афанасий съёжился в ожидании следующего вопроса, с тревогой взглянув на сына.

— Да, ладно, папка, расслабься, — улыбнувшись, Виктор легонько похлопал по плечу отца.

— Заботливая она у тебя. И слава Богу!.. Держи пять! — Звучно приложились ладонями.

— А твоя лапища ещё больше моей! — Афанасий неожиданно громко рассмеялся. Через мгновение его осенило. Прищурив серые глаза, уперев свой лоб в лоб сына, обнял его за шею, озорно подмигнул и заговорщически прошептал: «А не рвануть ли нам… му-зы-каль-ны-е картинки?» «А давай!» — Виктор решительно принял вызов бати.

Кинулись к комоду. Скинув накидки с гармошки и баяна, разобрали инструменты по своим грудям: Афанасий — гармошку, Виктор — баян.

Пробежавшись гаммами по ладам (помнят ручки!), выйдя на дворовый простор, уселись на верхней ступеньки крыльца. Обдало майским мягким теплом, перемешанным со сладким запахом цветущей черёмухи.

— Пап, с чего начнём? — Виктор застыл пальцами в стартовой позиции.

— «Саратовские переборы!» Пойдёт? — Афанасия разбирало от предстоящего подзабытого музыкального состязания с сыном.

Определив «в мажоре» тональность, начали медленно расправлять меха. Словно играя в поддавки, предоставляли друг другу лидерство — соло. Обоих начинало распирать восторгом от совместного музыкального действа. Иногда переглядываясь, с улыбкой подмигивали — давай теперь ты первый, а я в погоню! Достигнув апогея музыкального повествования, словно лыжники с крутой горы — отец и сын пустились в такие переборы, что пальцы обоих заплясали, словно муравьи в порушенном муравейнике. Тут уж не до уступок — кто кого! И вот финиш! Короткое «тремоло» правой рукой и двойной коронный щёлчок пальцами левой руки по инструменту. У-ух!

— Молодцы — засланцы! — Афанасий, сияя от радости, ухватив Виктора за шею, упёрся своим лопатистым носом в такой крупный сыновний предмет физиономии.

— Устинья! Бросай ты эти грядки! Сидай з намы!

— Та я тут пороблю трохи… — Оцепенев от увиденного и услышанного, стояла она, держась за приоткрытую калитку, не решаясь присоединиться к компании музыкальных виртуозов.

Долго ещё, до самого заката, когда полулетняя прохлада начала ласково укутывать прогретую за солнечный день землю, отец с сыном состязались в игре и вокале: была тут и «Рябина кудрявая» — любимая песня матери (пели в «терцию»), блатная «Как-то по проспекту с Манькой я гулял» — солировал Афанасий, а напоследок рванули «Идёт солдат по городу». С придурачиванием прошлись строевым до калитки, ведущем в улицу, развернулись и, барабаня пальцами по инструментам, ещё раз, акапела, громко повторили припев солдата, идущего по городу. Затем, ещё раз перейдя на строевой шаг, закинув инструменты за спину, вошли в дом и с грохотом плюхнулись на диван. Заржали как жеребцы!..

— Ну, что, сын, давай ещё тяпнем по одной: праздник всё-таки — ты вот приехал!.. А мы вот с Дмитриевной переживаем… — вдруг не приглянемся… А ты молодец! Прости, сынок, тяжко одному-то — вот и сошлись. Да и мама твоя во сне приходила с советом. — У отца вдруг приподнялись плечи. Сдерживая всхлип, он резко опрокинул в рот рюмку водки.

— Всё хорошо, батя, я очень рад, что ты сейчас под присмотром… — Виктор взглянул на лик Богородицы и увидел… мамины глаза — спокойные, красивые, ласковые, любящие…

— Ты это давай, закусывай! Да втроём чайку попьём. — Афанасий заботливо придвинул сыну глубокую тарелку с уже остывшей картошкой и почти не тронутыми громадными котлетами с подливом.

— Пойду я, пожалуй, прогуляюсь… Всё было очень вкусно. Спасибо. — Виктор обнял за плечи подошедшую к столу Устинью. Та, застеснявшись, с благодарностью коротко чмокнула его в щёку.

— Ладно, развейся. Мы закроемся на крючок, а ты, как придёшь, стукни в стенку пару раз. ЛадЫ? — Афанасий и Устинья, проводив гостя до калитки, ещё некоторое время смотрели ему вслед, пока тот не растворился в густом сосняке, окружающем сельский клуб.

Проходя по обезлюдившему окунувшемуся в вечерние сумерки парку, Виктор впервые за минувших два года был спокоен. Долгий пресс переживаний сиротства наконец-то перестал сжимать сердце. И, как тяжело больной, оправившийся от изматывающего тело недуга, наш герой чувствовал лёгкое головокружение, вдыхал с долгой задержкой ароматы, словно в хороводе обвивающие его, — родные ни с чем не сравнимые запахи сосновых майских иголок и зарождающихся на мощных ветвях молодых зелёных шишек.

На улице Центральной у лесопунктовской конторы Виктор разглядел сидящую на пачке ошкуренных столбиков небольшую фигурку человека с гармошкой. Пьяненький заплетающимися пальцами пытался выводить «Когда б имел златые горы».

— Здорово, дядя Миша! Не признал? — Тот откинул слегка наклоненную голову к забору.

— Это же я, Витя, Афанасия Кушнирова сын! Ну, узнал?

Миниатюрное цвета печёного яблока лицо, испещрённое мелкими паутинками-морщинами, засияло в широкой улыбке. Полутусклая лампочка на столбе осветила ровную гребёнку верхних железных зубов.

— Витька, сынок! — Сдёрнув с щупленьких плеч гармонь, дядя Миша ткнулся головой в грудь присевшему рядом Виктору. Дыхнув плотным перегаром, шибко расчувствовавшийся, попытался облобызать нежданного собеседника.

— Ты молодец! Папку не забываешь! Приехал… А батя у тебя — во! Мужик что надо! А играет-то как! Не то, что я… «ты-на, ты-на у Мартына что-то там болтается». А ты-то не забыл гармошку? С отцом, небось, рванули переборы?

— Было дело… Пробежались маленько, — Виктор дружелюбно похлопал по плечу этого маленького человека.

— А вы-то как с тётей Дусей?

— Ушла Евдокия… Вслед за мамой твоей ушла, — дядя Миша коротко всхлипнул и полез во внутренний карман мятого с драным локтём пиджачка. Вынув ополовиненный шкалик «Московской» и звучно выдернув зубами газетную затычку, протянул Виктору.

— Давай, сынок, помянем наших мамок… Тяжко одному. Ох, тяжко… Давай ты — первый, а я потом… — Виктор коротко выдохнул и сделал большой глоток. Занюхав тыльной частью ладошки, протянул остатки дяде Мише. Опорожнив чекушку, тот катнул её ногой в канаву. Закурили.

— Знаешь что, Витёк, — затянувшись до ногтей, а затем затушив замусоленный окурок о кожаную подошву хромача на медной подбойке-гвоздиках, совершенно трезво и рассудительно вымолвил:

— Время подходит, уходим мы — старики, а вам жить. Да… Ты вот в отца — цепкий, со стержнем. Я ведь всё про тебя знаю: с артистов ушёл и не спился. Профессию имеешь сурьёзную: на «железке» -то балбесов не держат. Денежная, небось, работёнка? Да… И с женой разбежавшись, не рассопливился. Стало быть, усёк, что не твоя была баба. А вот мой недотёпа по своей всё ноет — любовь, мать их ити… А батьку своего прости. Мать уж не вернуть, хоть и любит её до сих пор. А жить-то надо. Одному мужику на старости ну никак нельзя: переломит как ветер тростинку. А вот вдвоём — оно как-то крепше. Да и не так скучно. А любовь — одна бывает, единственная. Да… Каждому — свой срок. А пока жив, то и думать нужно об ей — об жизни. И папка твой вот выкарабкался — сошёлся, и вам покойней с сестрой. Не осуждай батьку, Витя.

Помолчав, дядя Миша встал с нагретого и отполированного не одним его задом столбика, собрав меха гармошки, засунув трёхрядку под мышку, протянул Виктору маленькую с тонкими пальчиками ладонь. Сказал напоследок:

— И меня прости, что маленько хряпнул… Тебя вот увидел и полегчало. Ты уж не забывай родной угол, почаще приезжай… Тебе когда на работу?

— Да послезавтра в день.

— Ну, бывай. Пошёл я. А отцу привет.

Обнял Виктора. Потоптавшись на месте и растерев свободной рукой отсиженную ногу, дядя Миша быстро удалился в проулок. Входя во двор своего дома, крикнул вслед удаляющемуся в темноту нашему герою:

— А гармонь, Витёк, не забывай! Она как мать — и согреет, и успокоит! Слышишь?..

Лягушачий мощный хор, небо, усеянное миллионами подмигивающих звёзд, запах парного молока из каждого подворья… Хорошо. Присев на лавочку у родной калитки, упёрся ладонями в штакетник изгороди. С хрустом потянулся… Всё. Пора на боковую. Стукнув в стенку и услышав ответное «тук-тук», поднялся гость по высоким ступенькам крыльца, разувшись у порога на веранде, вошёл в открытую отцом дверь.

Не включая свет, сел на краешек приготовленной ему кровати. От отцовского предложения попить чайку Виктор отказался: поздно уж, да и тётю Устинью будить не хотелось — умаялась ведь от дневных переживаний.

Мерно тикали в доме часы-ходики; сквозь щель задвинутых цветастых штор пробивался острый лучик от горевшей над крыльцом лампочки. Вокруг неё в стремительном танце кружили мошки и пушистые мотыльки. У изголовья на тумбочке по-прежнему стоял приёмник «Альпинист», вручённый военкомом района отцу в честь Дня Победы.

Раздевшись, Виктор окунулся в мамину перину. Перевернулся на живот, согнув левую ногу в колене и, обняв громадную в свежей наволочке подушку, мгновенно провалился в крепкий без напряжений и тревог сон.

Войдя утром в спальню, Афанасий нагнулся к похрапывающему сыну, осторожно сомкнул его ноздри носа. И как в детстве (вопрос-ответ) прозвучала утренняя побудка:

— Чей нос?

— Савин. — Не открывая глаз, гнусавил Витька.

— Что делал?

— Славил.

— Что выславил?

— Копейку.

— Что купил?

— Конфетку.

— С кем съел?

— Сам.

— Зачем сам съел? — Смеясь, отец легонько крутанул кончик раскрасневшегося носа, затем резко выдернул из-под головы измятую тёплую подушку.

— Подъём, гулеван! Всё проспишь! Глянь — какая красота на дворе! И завтрак остывает. Вставай, вставай!..

Тщательно выбритый, подстриженный «под бокс»… Когда только успел? Видно, Дмитриевна с первыми петухами озадачила отца привести себя в порядок, а он и не возражал. Не пожалел и «Шипра» — выпрыскал полфлакона и «разил как восемь парикмахерских!» От этого «букета», шебанувшего в нос, Виктор вскочил с кровати, впрыгнул в штаны и выпорхнул на свежий воздух. На крылечном козырьке деловито трещала воробьиная компания, катая клювами по ложбинкам шифера многочисленных гусениц.