Добробор. Заповедная усадьба

В свое время я принял мудрое решение и не пустил старшую Белугину на вал. Ей, конечно, было плевать на мои запреты, но сначала настырной дамочкой занялся Шалун, а когда она, дважды упав и расквасив себе нос о перила, все же доползла на четвереньках до середины лестницы, в дело вступил Злюка. Да, дух – любитель маньяков и прочих темных личностей вернулся к нам. Зачем и почему – для меня было загадкой. Марина как-то неохотно говорила о мотивах своего подопечного, но уверяла, что он будет вести себя хорошо. Я же скорее обрадовался, чем огорчился. Добрыня не даст злобному духу вредить нам, зато меня перестала грызть совесть, подбрасывая картинки, в которых какая-нибудь больная на голову медсестра или, упаси боже, врач под воздействием питающегося людской тьмой духа начнет вредить и без того больным детям.

В общем, Злюке хватило пары минут, чтобы заставить упрямую мамашу, в которой тьмы было на полтора маньяка, не только убраться с лестницы, но, кажется, и обмочиться со страху. Хорошо хоть не убежала в лес к лешему, а то он паникеров любит, да еще и с темной душой. Увел бы к своей подружке кикиморе, а мне потом объясняй ребенку, куда девалась ее мама. Я ведь сразу предлагал этой стерве кров и пропитание в Нижнем, всего лишь за помощь в уходе за больными детьми, но амбиции этой женщины распространялись намного дальше.

– Алиночка, доченька! – раненой птицей бросилась к дочери мать, но осмотрительно дождавшись, пока ребенок сойдет с лестницы.

Злюка у нас еще тот мерзавец, но дрессировщик стерв отличный.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Тебя никто не обижает? – продолжала театрально причитать мамаша, при этом бросив на меня такой обвиняющий взгляд, будто я – деспот, садист, а может, и вовсе педофил.

Я лишь скрипнул зубами и глубоко вздохнул. Женщин бить нельзя, даже таких, как бы сильно ни хотелось. Поведение старшей Белугиной нельзя назвать запредельно стервозным, но в совокупности выбешивало неимоверно. К лестнице уже спешила Вера Ильинична, и я еще раз вздохнул, предвкушая очередную серию мексиканского сериала, так сказать, в натуре. Женщина-врач давно в мыслях своих удочерила Алину, и уж точно ее любовь к девочке была куда чище и бескорыстнее, чем у родной матери. Увы, в такие моменты солидность и рассудительность напрочь слетали с бывшей заведующей педиатрическим отделением, превращая ее в обычную женщину:

– Прекратите эту сцену! Вы тревожите больных детей.

– Значит, деточек вам жалко?! – змеей зашипела Белугина. – А мой кровиночки не жалко?!

– Хватит паясничать! – завелась Вера Ильинична. – Вы все прекрасно понимаете. Алина помогает детям и учится. Это нужно прежде всего ей.

– Я – мать, я сама знаю, что нужно моей дочке!

Ну вот сколько можно? И хуже всего то, что Алина вынуждена на это смотреть. Причем перепалки между женщинами становились все жарче, грозя однажды перейти в таскание за волосы. Я не хотел влезать в эту свару и раньше просто ждал, пока они выдохнутся. Так обычно и случалось, но то ли сегодня обе были в ударе, то ли снова взыграло то странное чувство, охватившее меня, когда я объявил себя хозяином этого места. В общем, придется мне сыграть роль царя Соломона в дележе ребенка. Правда, древний способ тут, увы, не сработает.

– Хватит, – не очень громко, но жестко сказал я, и было что-то в моем голосе такое, что заставило женщин замолчать.

А еще Добрыня, который благодаря появлению Алины еще больше расширил зону своего влияния, хорошенько так встряхнул пространство вокруг нас. Меня это приободрило, а вот спорщиц напугало.

– Зоя Ивановна. Давайте честно, чего вы хотите?

– Я хочу забрать свою дочь домой, – упрямо заявила Белугина.

– И максимум через неделю ее у вас отберут, причем бесплатно.

– Я не продавала свою дочь, меня вынудили! – Намек она поняла правильно и тут же перешла на ультразвук.

– Вас никто не обвиняет, – поморщившись, сказал я, – просто говорю как есть. Алине нужно развиваться, а значит – лечить.

– Она может развиваться и дома, – не унималась мамаша, добивая мое терпение.

– Как в прошлый раз? – вновь не удержалась Вера Ильинична. – Ты же едва не угробила своего ребенка. Трижды!

– Не твое собачье дело…

– Хватит! – теперь пришлось повысить голос. – Вера Ильинична, мы тут не пытаемся выяснить, кто виноват. Нам нужно решить, что делать. Зоя Ивановна, вы же отлично понимаете, что спрятаться не получится, особенно если Алина будет исцелять хоть за деньги, хоть без них. Тем более без контроля медиков, а значит, с риском для себя. Тогда почему не спрятаться у нас? Я не говорю, что смогу обеспечить ей полную защиту, но вы сами убедились, что определенные возможности у нас есть.

Судя по исказившемуся лицу Белугиной, она понимала, о чем я, но мне на ее переживания было как-то плевать:

– У вас есть два варианта. Либо остаетесь жить и работать здесь, и сможете видеть дочь каждый день, либо…

– Да какая тут жизнь! – перебила меня женщина. – В лесу? В бараке, где вместо нормального туалета вонючая дырка? Поселите меня вместе с дочерью.

– Это невозможно, – решительно ответил я.

Вот уж чего делать точно не стоит, так это впускать такой мощный раздражитель в наш и без того хрупкий мирок. Впрочем, я попытался смягчить отказ:

– Не беспокойтесь, условия в Нижнем вскоре улучшатся и…

– А деньги? – снова перебила меня эта неугомонная женщина.

– Зоя Ивановна, у нас никто не получает зарплату, даже я.

– Да не нужны мне ваши гроши. Я не собираюсь таскать утки за чужими детьми! Мне нужна моя доля.

– Какая доля? – немного растерялся я, хотя быстро понял, о чем она говорит.

– За лечение.

– Мы не берем денег с пациентов. Это же дети, – попытался урезонить я разошедшуюся женщину, но, похоже, она уже полным ходом направлялась к истерике.

– А нужно брать! Там родители не такие уж бедные! Да и взрослых можно лечить. Уверена, вы как-то наживаетесь на моем ребенке! Все, я забираю Алину, и мы уезжаем! Вы не имеете права удерживать ее силой!

– Никого мы не удерживаем. Алина, – повернулся я к девочке, которая побледнела и явно сдерживала слезы с большим трудом. – Твоя мама права. Мы не можем держать тебя здесь силой. Если захочешь уехать, так тому и быть.

Скользкий момент, да и приемчик подленький, но необходимый. Мамашу я могу послать далеко и надолго. Мне на нее плевать, но если в памяти ребенка останется хоть тень принуждения, последствия могут быть непредсказуемыми и крайне плачевными.

– Я хочу остаться, – тихо пискнула девочка, но ее услышали все.

– Неблагодарная! – взвизгнула Белугина.

С подсказкой Добрыни я чувствовал, что до этого дамочка больше изображала истерику, но сейчас окончательно слетела с нарезки.

Женщина ухватила все еще стоящую рядом дочь за руку и потащила к себе. Алина начала упираться и заплакала. Вторая рука матери дернулась, словно она хотела ударить дочь. Движение скорее рефлекторное, и вряд ли она действительно собиралась бить, но кое-кому хватило и этого. Мне даже волосы взъерошило от порыва ветра, а через секунду Белугину отшвырнуло от девочки. Я едва успел схватить дернувшуюся следом Алину.

Над отлетевшей метра на три и упавшей на спину женщиной заклубилось знакомое темное облако. В такую ярость домовой не впадал, даже когда к нам в подвал ломились убийцы. И разозлился не только он – без помощи Добрыни на большом расстоянии от дома, да еще и днем, у Колывана не получилось бы сдвинуть даже щепку.

– Колыван! – строго крикнул я и с трудом подавил желание сказать «фу». – Прекрати немедленно!

Нависшая над Белугиной, явно давившая ей на сознание черная дымка с горящими глазами тут же растаяла. Боюсь, теперь домовому придется долго восстанавливаться, лишив нас своего искрометного общества.

Передав ребенка Вере Ильиничне, я подошел ко все еще лежавшей на траве женщине. Изображать джентльмена и помогать ей подняться желания не было.

– Вы сами сделали выбор. У вас остался только один вариант. Езжайте в город и устраивайте свою жизнь, как хочется. С Алиной можете видеться по выходным. В село скоро поедет машина, дождитесь ее вон на той лавочке. Можете пойти пешком, но я бы не советовал – в лесу живут куда менее гостеприимные господа, чем наш Колыван.

Кто бы сомневался, что сил у Белугиной вполне достаточно, не только чтобы подняться на ноги, но и залепить мне пощечину. Однако и благоразумия тоже было куда больше, чем она хотела показать. Да и Колыван напугал ее до чертиков. И все же женщина не могла не оставить за собой последнее слово:

– Я это так не оставлю. Я вас всех засужу!

Резко развернувшись, она порывисто зашагала к лавочке у дальнего барака. Я же вернулся к своей подопечной:

– Алина, мне очень жаль, что так получилось, но поселить твою маму наверху я просто не могу. Ты это понимаешь?

Девочка, конечно, была в шоке, но данный нюанс нужно было прояснить прямо сейчас.

– Понимаю, – печально вздохнула Алина, а затем, явно представив, что могла устроить ее мамочка наверху, зябко передернула плечами.

– Может, отложим обход больных? – спросил я и получил в ответ вполне ожидаемую реакцию.

– Нет! – вскинулась Алина и расправила плечи, причем явно копируя манеру поведения Веры Ильиничны. – Им плохо. Они меня ждут.

– Ну, тогда пошли помогать страдальцам, госпожа целительница, – улыбнулся я и протянул Алине руку, за которую она тут же взялась.

Внутри барак выглядел не так простецки, как снаружи. Сосновцы постарались на славу, и плотно подогнанные доски были выкрашены в белый цвет. Основное пространство разделено ширмами на восемь отсеков с двумя койками в каждом – для ребенка и сопровождающего. В основном это были матери. Сейчас у нас находилось пять пар.

Прямо у входа имелось отдельное помещение с широким входом. Туда мы и направились. У Алины здесь было специально оборудованное рабочее место. Подогнанный под ее рост стул оплетали провода, уходившие к приборам на столе. Что интересно, для больных у нас никакой особой аппаратуры кроме обычного кардиографа не было. С диагностикой юная целительница справлялась сама. А вот для контроля за ее состоянием Вера Ильинична откуда-то выписала кардиомонитор и электроэнцефалограф. Процесс закрепления датчиков на теле и водружение на голову девочки странной конструкции выглядел жутковато, но обе участницы делали это спокойно и привычно.

К больным Алина не ходила, их доставляли на место ее работы без сопровождения родителей. Детские кровати имели колесики. Бледного мальчика лет пяти Вера Ильинична прикатила через минуту. Целительница начала водить над ним руками, проговаривая вслух свои наблюдения, а доктор впилась глазами в экраны приборов, отслеживая состояние Алины. За два месяца девочка успела нахвататься медицинских терминов, из которых я понимал едва десятую часть, но это вообще не мое дело. Моя задача даже не столько в обучении, сколько в обеспечении и защите. Вот этим и займусь.

Выбравшись на свежий воздух, я позвонил Зинаиде Захаровне и пояснил ей сложившуюся ситуацию.

– Да уж, это проблема, – подытожила опытный педагог и чиновница. – Плохо, что Алина не может лечить тяжелых. Есть у меня одна дамочка. У ее сына церебральный паралич. Если бы вы смогли хоть немного улучшить его состояние, она бы эту Белугину в бараний рог скрутила и вообще лишила родительских прав.

– Нет, мы так рисковать не можем. Вера Ильинична сказала, что к тяжелым Алину раньше совершеннолетия подпускать не стоит.

– Ладно, – шумно вздохнула Зиза, – я попробую что-то сделать. До связи.

– До свидания, Зинаида Захаровна. Вас ждать на выходных?

– А куда же я от вас денусь? – с явно читающейся улыбкой сказала моя бывшая начальница.

Если нас с Леной можно назвать приемными родителями для юных магов, то Зиза – любящая бабушка.

Добрая улыбка на моих губах продержалась недолго. Белугина действительно может нам навредить. Очень не хочется торопить события, но как бы ни цинично это звучало, Алина для нас не только дополнительный фактор риска, но и возможная, причем немалая часть оборонительной стратегии. Элита Беларуси в политическом плане – давно подневольное сословие, но в некоторых важных вопросах отступать не станут. Возможность обеспечить здоровье своим детям может толкнуть власть имущих на серьезные поступки. Впрочем, все это так – мои хотелки, но отбрасывать я их не собираюсь, как и рисковать девочкой. Так что вариант с ведьмой-репетитором становится безальтернативным.

Я сразу понял, что антиквар обманул меня, но не заморачивался по этому поводу. Очень уж не хотели связываться с ведьмами мои консультанты. Филипп Филиппович из мохнатой кожи вон лез, вспоминая все что можно по травничеству и зельеварению, терзая себя муками распечатки родовой памяти. Польза была, но слишком маленькая. Алина послушно повторяла слова ведьмовских наговоров, которые Баюн выуживал из родовой памяти. Но ни правильный подбор трав, ни скрупулезное повторение процесса варки зелий не помогали. Целебные отвары давали минимальный эффект – совершенно не такой, как у внучки Николая Николаевича. К тому же Баюн говорил, что мощные зелья готовятся персонально под каждого больного. В общем, нам нужна ведьма, чтобы изучить этот аспект и поставить его на службу Алине.

Пускать такого опасного чужака в наш мирок я не боялся. Ведьма будет жить в Нижнем под неусыпным контролем всей стаи наших духов. Правда, ее еще нужно заполучить и, что самое главное, заставить сотрудничать. Поэтому я, отвезя антиквару монеты, напомнил об обещании, да еще и с намеком. Надеюсь, он справится, потому что в нашем положении спасти может только очень быстрый прогресс. Увы, из серьезной силы Добробор может рассчитывать лишь на магию одиннадцатилеток. Иногда от ощущения собственного бессилия выть хочется, но тут уж ничего не поделаешь. Остается последовать совету Марка Аврелия – делать что должно, и будь что будет.