Попович

1

Пластмассовый щелчок – резкий, как выстрел.

Клавиша упрямая, но палец отца упрямее.

Свет яростно залил комнату, не давая темени ни малейшей надежды укрыться под кровать, или забиться в уголок, или притаиться в складке одеяла.

– Рота, подъём! – в отцовском зычном голосе плеснулась весёлая власть.

«Первый возглас, репетирует…» – подумал Лука, не шевелясь.

Тимоша вскочил, как будто и не спал.

– Доброе утро, – пискляво-ласковое, и мальчик зашмякал пятками по полу. – С праздником!

– С праздником!

«Благословляется», – понял Лука, не размыкая век, которые кололо электричество, и слыша, как отец бормочет благодушно: «Во имя Отца и Сына…» и чмокает младшего в макушку.

– А с этим что?

– Он опять всю ночь читал, – Тимоша принял тот же насмешливый тон. – Я в три проснулся, специально на часы посмотрел, он ещё не спал… Говорю: «Лука, ты утром не встанешь».

Лука услышал, как приближается отец. Сейчас нагнётся, поцелует, щекоча мокрой бородкой, или начнёт слегка тормошить под хихиканье брата.

Он нехотя сел на кровати с закрытыми глазами и потянулся.

Он тянул руки вперёд со сжатыми кулаками, словно упираясь в невидимую стену.

Он знал всё, что сейчас увидит, открыв глаза.

Увидит, как улыбается отец, бодрый и прямой, русые, сырые, зачёсанные назад волосы, хвостик, перехваченный резинкой: ни одного седого волоска, хотя ему скоро пятьдесят. Длинное тело одето в чёрный подрясник с узкими рукавами; улыбаясь, он поводит плечами, как будто ему тесно. Папа худой. Он говорит, что священники бывают или худые, или толстые, потому что подолгу стоят и это влияет на обмен веществ.

Брат, голоногий худыш (может, тоже потому что много стоит на службах), в белых трусиках и белой маечке, с показной ловкостью заправляет и ровняет постель.

Комната – та же, что и всегда. Старый рассохшийся книжный шкаф, забитый до отказа, икеевская мебель: шкаф для одежды и друг против друга две кровати. По углам комнаты два одинаковых письменных стола, между ними – окно. На столе Луки, кроме ноута и мобильника, куча книг и тетрадей и белые спутавшиеся провода зарядок («Змеиное гнездо», – шутит папа).

На стенах – иконы, а в правом углу над кроватью Луки – деревянное распятие и вечно горящая лампадка.

У брата над изголовьем кнопкой приколот его детский рисунок: огромный жёлтый солнечный круг с красными буквами «ХВ» испускает во все стороны красные молниевидные лучи-стрелы, на которые наколоты коричневые рогатые и хвостатые фигурки бесов, замершие в мучительных изломах и изгибах.

Это Тимоша нарисовал в подарок родителям, однажды на Пасху.

Лука в детстве тоже много такого рисовал…

Он открыл глаза и, продолжая потягиваться, с вялой улыбочкой слабо махнул отцу, не торопясь вылезать из-под одеяла, силой воли утихомиривая неизбежную утреннюю проклятую тугую тяжесть. Лишь бы прыткий братик не подскочил и не сорвал покров…

Братик был занят: автоматично, как будто делая зарядку, крестился и кланялся, касаясь рукой пола, и негромко творил утреннее правило.

В приоткрытую дверь, боднув её и расширив проход, вбежала трёхцветная кошка Чича.

«Угаси разжение восстания телесного», – мысленно попросил Лука, зависая в облаке молитвенной фразы, и это сразу помогло.

Откинув одеяло, он нашарил тапки и шагнул под благословение.

– С праздником…

– С праздником…

Они порывисто расцеловались, троекратно. Влажные скулы отца освежали и бодрили. Кошка тёрлась об их ноги, кружа, мурлыча и пытаясь оплести собой.

– Молиться и мыться, – ласково сказал отец коронную фразу, в смешке его торжествовала всё та же весёлая власть, и вышел из комнаты.

Лука схватил подушку и швырнул в брата. Тот вскрикнул, жалобно, как подбитая птица.

Они пошли умываться. В пластмассовом стаканчике рядышком пёстро стояла вся их семья: две щётки – мамина, белая, и папина, синяя – уже мокрые и распушённые. Братья взяли свои: Лука – зелёную, Тимоша – красную, и начали чистить зубы: Тимоша над раковиной, Лука над ванной.

Он нагнулся и подставил рот под прохладную сильную струю воды, словно с ней целуясь, вымывая пену пасты, ополаскивая всё лицо, жмурясь от брызг. В голове крутилась почему-то песенка на английском: “I’ve been drinkin’, I’ve been drinkin’…”

Ему мнилось, что вода подыгрывает и подпевает чернокожей завывающей девице.

Тимоша как всегда прополоскал рот из чашки с кипячёной водой, он тщательно сплёвывал снова и снова и косился на брата, присматриваясь к шевелению его губ и горловым движениям.

– Эй! Ты чё?

Лука не слышал, упоённый шумом воды и внутренней песенкой. Пристальные глаза Тимоши обличительно расширились, он тронул брата за плечо.

Лука вопросительно смотрел на него вполоборота, продолжая целоваться с водой.

– Ты чё, глотаешь, что ли?

– Не глотаю, не ори! – Лука резко выключил кран и распрямился.

– Я видел, ты пил!

– Отстань!

– Я всё папе расскажу!

В ванную заглянула мать, нарядная, в шерстяном шоколадном платье и шёлковом голубом платке:

– Доброе утро, зайчики! С праздником!

– С праздником! – ответили разом оба, и тут же Тимоша возбуждённо продолжил:

– Он воду глотает.

– Я не глотаю… – Лука, комкая полотенце, утирал лицо.

Они были приучены не пить ни капли до причастия.

За спиной матери выросла фигура в подряснике:

– Что там у вас?

– Ничего, пап, – Тимоша уже звучал умильно, – поторапливаю его.

– Ты и себя поторопи! Выходить пора! Надя пишет, пробки везде…

Отец умел водить, но его возили – во избежание искушений, как загадочно говорил он сам. Лука часто воображал эти искушения, способные встать на пути священника, спешащего на литургию. Шаткий прохожий, всю ночь пробухавший, тенью скользнёт под колёса. Визг тормозов, общий крик… Неподвижное тело, из-под которого расползается лужа крови, в свете фар похожая на вино. А священнику кровь нельзя проливать. Нет, отцу было не до дороги, он, посуровев, готовился к службе и читал каноны из маленького ветхого иерейского молитвослова, надвинув на брови бархатную лиловую скуфейку.

За рулём как всегда сидела Надя, бледно-прозрачная блондиночка, миловидная вредина.

Охранница Каддафи – называл её про себя Лука, где-то вычитавший, что ливийского правителя охраняли боевые девственницы.

Надя была родом из Обнинска, там жили её родители, с которыми, как слышал Лука, она почти не общалась: они были нецерковными, переживали, что потеряли дочь и у неё нет личной жизни.

Когда-то Надя училась в Гнесинке, пришла петь в хор, быстро втянулась и решила посвятить всю себя батюшке. Лука не знал, сколько ей точно лет – могло быть тридцать, могло быть больше, – но выглядела она по-дюймовочьи юно и со временем не менялась, только подсыхала, черты её заострялись, и в этой законсервированной детскости он подозревал какую-то патологию.

В Москве Надя обитала в одной из комнат храмового дома причта. Когда Артоболевские переезжали на дачу, жила с ними.

В жизни Луки одновременно с матерью постоянно присутствовала и мачеха. Лука знал и чувствовал, что она не любит маму, и это взаимно, но ещё больше Надя не терпела других прихожанок. На самом деле мачех было несколько. За внимание отца Андрея и возможность опекать его быт боролись и соперничали. Ещё недавно ближайшей помощницей была Зина, которая потом обиделась на что-то и ушла из прихода.

С Зиной братьям приходилось нелегко, но Надя не жаловала их ещё больше, то обидно поучая, то подкалывая, то закладывая из-за любой провинности. Они платили ей тем же и, если у неё случался какой-то раздор с отцом, умело раздували ссору, стараясь вывести её из себя.

– Не долби, – потребовала Надя от Тимоши, который коленом нервно ударял по её креслу.

– Я не долбю, – возразил мальчик, снова стукнув.

– Тимофей! – отец Андрей обернулся к сыну, и тот испуганно замер.

2

Артоболевские жили на Таганке.

Миновав высотку на Котельнической, машина проползла по набережной вдоль стены Кремля, обогнула Боровицкий холм и, скользнув ближайшими переулками, остановилась в Староваганьковском.

Храм Святителя Николая, где отец Андрей служил одиннадцатый год, затерялся в самом центре города, заслонённый пышным, как свадебный торт, Домом Пашкова.

Надя высадила их у входа и повела машину чуть дальше, чтобы загнать в железные ворота, которые побежал открывать Тимоша.

В это апрельское утро храм казался только что нарисованным на сером ватмане, со своими жёлтыми стенами и железным светло-зелёным куполом. Он был влажен от тонкой мороси и недавно сошедшего снега, и влажно было всё вокруг – небо, асфальт, припаркованные машины, плитка тротуара, высоченная бело-серая каменная ограда с арочным входом. Фреска на храмовой стене ярко манила и будоражила непросохшей краской: сорок – Лука недавно пересчитывал: сорок ровно – обнажённых, в разноцветных набедренных повязках смуглых мучеников на ультрамариновом фоне.

Мама раздала деньги извечным нищим у калитки и поспешила к дому причта – проверить готовность праздничной трапезы.

Лука задумчиво следовал за отцом по кровавому, тёмному от сырости ковру, протянутому из открытых дверей храма до самой улицы. Ковёр для архиерея.

С порога их окружил строгий, глубоко въевшийся душноватый аромат, как будто эти лоснящиеся стены были не из мрамора, а из смёрзшегося ладана.

Они сняли верхнюю одежду в закутке, за свечным ящиком. Лука сменил ботинки на лёгкие штиблеты, любовно обитые мамой войлоком.

Обычно отца пытались задержать разговорами и просьбами, но в этот раз прихожане его не трогали – он стоял и негромко беседовал с людьми, которые сопутствовали высокому гостю.

Архиерея ещё не было, а они уже прибыли и облачились: несколько иподьяконов, дьякон и командующий парадом – горбоносый протоиерей с длинными волосами. «Архиерейская сволочь», – называл их папа шутливо за глаза. Так в старину говорили про тех, кого волок за собой архиерей.

Эти люди источали высокомерие и силу. Особенно Луке не понравился долговязый иподьякон, лет на пять его старше – тонкие губы, аккуратный пробор, – который секундно глянул на него и презрительно сморгнул.

Лука пошёл к алтарю бесшумным шагом по мраморным полированным плиткам.

Он шёл, чуя сладостный цветочный запах: крупные лилии сочно белели из высоких керамических ваз рядом с иконами… От этих цветов белоснежные своды и стены казались белее обычного.

Вообще, Лука мог бы пройти по храму с закрытыми глазами.

Он знал и помнил всё: заупокойный золотой Канон, где свечи шепчутся и тают отлетающими душами, и тусклый образ Богородицы в глубине киота, и мозаику, выложенную цветными острыми камешками в другом, малом, затенённом сейчас приделе, – смиренные Борис и Глеб на вздыбленных конях… И редкие – сумрачными проталинами – старинные росписи на выбеленных сводах. Лука с детства мог показать, где кто изображён, и рассказать историю каждой фрески.

Он шёл параллельно ковровой дорожке, которая достигала середины храма и покрывала квадратное возвышение – кафедру, предназначенную для архиерея, с седалищем без спинки, обитым багряным бархатом.

Уже на солее кто-то резво пырнул его пальцем в спину. Понимая, что это подоспел Тимоша, и не оборачиваясь, Лука надавил на дверь алтаря.

В алтаре они, размашисто крестясь, троекратно, соперничая в скорости и не уступая друг другу, сотворили земные поклоны.

– И укрепи мя в предлежащую службу Твою, да неосужденно предстану страшному престолу…

Снаружи, со стороны царских врат, доносились входные молитвы, которые наборматывал отец, вышедший на солею.

– Простите меня, отцы и братия! – выдохнул он сокрушённо, и ответом ему, как всегда, был растроганный ропот прихожан.

Он влетел в алтарь, обдав сыновей тёплым воздухом, расцеловал престол и, расстегнув пуговицу на вороте, сбросил рясу на руки подскочившему к нему седому пономарю Степану.

Отец принялся торопливо облачаться, тихо молясь и целуя отдельные части одеяния.

Облачение было голубым, как и полагалось в Богородичный праздник.

Лука и Тимоша тоже сняли с вешалок пошитые по их росту, приятно скользящие и прохладные стихари и уложили на столике: сначала заломив крылья рукавов, потом дважды сложив пополам и сделав похожими на пышные пироги.

– Благослови, владыка! – вырвался первым Тимоша.

«Это не игра», – порой серчал отец, заметив, что они соревнуются, кто будет первым, но сейчас он безмолвно рассёк воздух красиво сложенной десницей, опустил её на крест, белевший поверх тканого пирога, и мальчик чмокнул родную руку.

Тимоша с вызовом глянул на брата и бросился в пучину стихаря. Запутавшись в рукаве, чуть его не порвав, он тут же вынырнул из ворота, гордо разглаживая складки и одёргивая полы, маленький и рыжий. «Неужели ему уже двенадцать?» – подумал Лука, безучастным видом показывая, что не собирается спешить.

Он ещё повременил и привычным движением погрузился в своё ангельское облачение, пронизанное острыми солнечными нитями и местами заляпанное воском.

Обычно до начала службы сыновья исповедовались отцу, который был им ещё и отцом духовным. Тимоша отчитался, как обычно, кратко и шёпотом, на ухо папе, низко склонившему голову. Лука стал плести чепуху, что-то пустое – гордыня, долгоспание… – в который раз желая сказать другое, мучительно важное, но не говоря. Он скрыл грех. Опять обманул отца. И отошёл, притворно беззаботный.

Они даже не заметили, как в алтаре возник ещё один человек в подряснике. Он уверенно проследовал к престолу, приложился к его краю и, развернувшись, направился к настоятелю.

Лука смотрел на него с любопытством: невысокий и плотный, вьющаяся чёрная борода, круглая, почти лысая голова, сумрачные глаза с тёмными кругами.

Отец Андрей предупредительно потянулся к человеку навстречу, и тот облобызал его.

Понизив голос, принялся что-то доверительно рассказывать, как будто тоже каялся. Донеслись слова: «монах, монастырь…»

Луке показалось, что от повыцветшего подрясника, залатанного на рукаве лиловыми нитками, пахнет палёным.

– Понимаете, вы в такой день к нам попали, – с неловкой улыбкой разъяснял отец. – Не только праздник, но и архиерейская служба. Но вы не уходите, вы тут постойте, помолитесь, а после литургии приходите к нам на трапезу, поговорим…

– Спаси Христос! – монах широко улыбнулся, так что в углах его глаз возникли острые лучики морщинок.

– Едет! – в алтарь ворвался долговязый иподьякон и потряс над головой мобильником.

Весть вмиг облетела храм: заволновались и загудели прихожане.

Лука и Тимоша переглянулись, по-братски стукнули кулаком о кулак и заспешили за отцом, поведшим отряд в облачениях сквозь народ – по ковровой дорожке.

На улице было по-прежнему гадко и ветрено, в сыром воздухе мелькали колючие брызги, но казалось, всё расцвечивает невидимая краска праздника. Луку и Тимошу вечно утепляли, в такую погоду запрещали ходить без шапки, но только не сейчас. Бог ведь не попустит простыть своим служителям, так же как нельзя заразиться, причащаясь с чумным из одной чаши. Братья ёжились в тонких стихарях, но этот холод ожидания бодрил мышцы и подстёгивал нервы.

Под торжественный перезвон колоколов остановилась чёрная машина, из нее выдвинулся посох, ощупывающий тротуар, показался чёрный клобук, и постепенно выбрался владыка целиком. На груди у него раскачивалась панагия – круглый медальон с иконкой Богородицы. Это был грузный человек, на вид гораздо старше их отца, с щекастым бледным лицом, сужавшимся книзу, и длинной узкой посеребрённой бородой.

Несколько девочек в белых и голубых платочках, дочки прихожан, робко протянули ему каждая по лилии, которые он, благосклонно улыбаясь, передал проворному иподьякону и двинулся дальше, по ковру, внутрь храма, с коричневатым следом пыльцы на шёлковом отвороте рукава своей широкой рясы.

Едва архиерей вступил в храм, два иподьякона ловкими, заправскими движениями набросили фиолетовую мантию ему на плечи.

Тёмный посох теперь заменил золотистый глянцевитый жезл с металлическими ручками-змеями, жадно глядевшими друг на дружку, с язычками-стрелами в разинутых пастях.

Архиерей прошествовал до царских врат, при этом шлейф его мантии придерживал один из прислужников.

Поднявшись на солею, он трижды благословил народ перекрещенными рукой и жезлом.

– Исполаете деспота! – загремел хор. – Исполаете деспота!

Пение, в котором Луке всегда мерещилось что-то кровожадно-грозное, хотя он знал, что это просто пожелание владыке долгих лет жизни.

А тот, придерживаемый под локти, уже переместился на кафедру и замер на круглом коврике под ликующие песнопения хора, позволяя себя разоблачать и облачать… Закружились в таинственных танцах подступавшие и отступавшие, а вместе с ними клобук, мантия, подсакосник, епитрахиль, серебряные поручи… «Как они всё запоминают? – подумал Лука, моргая от этой завораживающей круговерти. – Нельзя сбиться, ошибиться, невозможно упустить ни одну деталь…» Архиерей высоко воздел руки, словно сдаваясь в плен. Иподьякона, сосредоточенные и скорые, заматывали их с двух сторон по часовой стрелке белыми тесёмками…

На подносе подплыла большая митра-корона. Он с натужностью тяжеловеса водрузил её на себя.

Один иподьякон вытащил бороду владыки из-под саккоса, а другой, наоборот, заправил его затылочные волосы.

– Благословенно царство Отца, и Сына, и Святаго Духа… – услышав слабый и благоговейный голос отца, Лука поспешил в алтарь.

Там, в углу, у приоткрытого окна, забранного решёткой, широко крестился новоприбывший монах.

Лука нырнул в укрытие между каменными белыми стенами и выглянул из выреза над низкой арочной дверью. Его взгляд пролетел к середине храма, где молодые паладины продолжали загадочный церемониал возле своего владыки.

Один склонился с серебряным блюдом и кувшином и белым полотенцем на плечах. Другой выхватил кувшин и стал поливать деспоту его сложенные ладонями вверх руки…

В кармане запульсировал мобильник.

Это был Егор из класса, он уже перестал звонить и теперь писал в вацап:

«Ты где?»

«Сегодня праздник», – написал Лука и добавил смайлик с высунутым языком.

Вообще-то сегодня, в понедельник, была контрольная по алгебре.

«Прогульщик!» – ответил друг.

«Нехристь!))» – написал Лука.

– Опять в телефоне?! – заглянул в укрытие Тимоша, злорадно грозя кулаком.

– Ты что, шпион? – Лука быстро схоронил мобильник в прорезь стихаря и, передразнивая, тоже погрозил брату.

Несколько лет назад, когда Тимоша был несмышлёным забиякой, Лука его сдерживал и воспитывал, читал вслух жития святых, объяснял, что нельзя, а что обязательно. Раньше Лука наставлял его, укреплял в вере и цыкал и щипался, если он озорничал в церкви. А потом что-то незаметно поменялось, и теперь уже Тимоша цыкал на Луку.

Словно бы назло брату, Лука не спешил покидать укрытие.

Он перевёл взгляд на певчих прямо за дверью. Им было не до него: они разевали рты и переворачивали листы, а маленькая востроносая регентша всплёскивала руками. Сегодня они пели громче и торжественнее обычного. Он наблюдал совсем-совсем вблизи их тревожные и одновременно отрешённые лица, пока они на разные голоса ткали одну протяжную пряжу…

Тем временем в алтаре стало тесно и суетно – владыка Гавриил вступил в царские врата, и затем набилась его свита.

Лука подобрался поближе к гостю, который на горнем месте уселся на кресло, покрытое голубой парчой, чуть запрокинув спокойное, как бы сонливое лицо к огонькам семисвечника.

– Кадило! – повелительно бросил кто-то из свиты.

Обжигающее слово подхватил местный дьякон, перекинул пономарю Степану, а тот – Луке и Тимоше. Они привычно устремились к электронагревателю.

Лука уложил круглый брикет угля на раскалённые докрасна извивы решётки.

Братья, нагнувшись к самому жару, голова к голове, задули изо всех сил, взметая чёрную пыльцу.

Отец предпочитал модернистскому химическому углю старый-добрый, фундаменталистский, что, разумеется, затягивало дело.

Лука перевернул брикет латунными щипцами, и они снова принялись отчаянно дуть.

Тимоша вздёрнул крышечку кадила за звякающие цепочки. Лука, зажав щипцами, отправил в тёмную чашечку горячий кругляш.

– Дай сюда! – шёпотом прикрикнул Лука на брата, который зачерпнул несколько крохоток ладана дрожащей чайной ложечкой и мешкал, решая, куда их сыпать.

Над кадилом навис лысый монах.

Он как-то шипяще дохнул, и сквозь первобытную черноту вмиг пробилось багровое свечение.

А дальше – Лука видел такое впервые – длинный, чуть загнутый коготь его мизинца принялся метко и быстро цеплять из коробочки смуглые кристаллы ладана и, бесстрашно щёлкая о стенки кадила, ронять их – один за другим – по краям розовеющего пекла.

Этот странный продолговатый ноготь летал туда-сюда, как хищная птица, сквозь нараставший дым.

Монах закончил за какие-то секунды, и Степан потащил дымящее кадило к дьякону, а тот передал его главному гостю.

Архиерей закадил во все стороны, звеня бубенцами и заволакивая алтарь густым клубящимся серебром.

– Исполаете деспота! – загремел грозовой раскат хора.

Лука слушал и смотрел, не видя и не слыша, погрузившись в поток случайных мыслей.

Он привык путешествовать внутри себя во время долгих служб.

Он понимал, что грешит, но утешался тем, что грех нестыдный и нестрашный, исповедовать который легко: «праздные помыслы на службе». Гораздо страшнее тот главный и тайный, справиться с которым не хватало сил. Тот, который делал бессмысленной эту службу и венчавшее её причастие.

– Дикирий! Трикирий! Быстрее! Быстрее! – пронеслось по алтарю.

Пришло время чтения Евангелия, и сыновьям настоятеля по блату было доверено охранять огнями Слово Божье.

Выйдя из разных дверей, Лука и Тимоша со свечами над головами приблизились по солее к амвону, где на подставке аналоя перед дьяконом лежала распахнутая книга, окованная золотой медью.

Лука стоял в профиль к народу, стараясь не шевелиться, не раскачивать свечи и даже лицо держать неподвижным, хотя и скашивал глаза на книгу и поглядывал на брата, который тоже прикидывался истуканчиком.

Воск падал сверху и лизал руки. Сначала это горячо и больно, затем даже приятно: щекотная корочка. Бывало, от неосторожного качка воск лился на голову и мама потом его выстригала.

Лука смотрел на церковнославянские узоры на больших страницах, пока раскатистый голос вытягивал фразы высокими заоблачными пиками, чередуя с крутыми обрывами пауз.

Отрывок, который читал дьякон, начинался в книге киноварью – алой, длинной, красиво нарисованной буквой.

– И вшед к ней ангел рече: радуйся, благодатная… – возглашал он, раздуваемый своим сочным голосом, и ноздри его трепетали, и колыхалось пламя слева и справа. – Рече же Мариамь ко ангелу: како будет сие, идеже мужа не знаю? – дьякон при всей торжественной толщине голоса тончайше менял интонацию, становясь то девой, то её собеседником, то рассказчиком: – И отвещав ангел рече ей: Дух святый найдет на тя… Рече же Мариамь: се, раба Господня: буди мне по глаголу твоему… – Бездонный пятисекундный провал тишины, онемевший храм, взлёт над головами, к гулкому куполу, полному красок и солнечной дымки: – И отиде от нея ааааангеееел…

Дьякон захлопнул Евангелие, звонко защёлкнул застёжки и прошествовал в царские врата, обеими руками воздымая книгу на уровне бороды.

В алтаре Лука сразу же направился к подоконнику. Над бумагой счистил ножом восковую накипь со свечей и освободил фитили, утонувшие в тёплом жире, скомкал бумагу, попутно вытирая пальцы, и швырнул мятый шар в картонную коробку, где копился святой хлам для сжигания.

За всем этим безмолвно наблюдал стоявший рядом монах, который улыбнулся одними глазами или даже морщинками возле них.

Лука кивнул ему и снова протиснулся поближе к престолу, чтобы постараться ничего не упустить.

В ту же минуту перед ним разыгралась неприятная сцена.

– Яко милостив и человеколюбец Бог еси… – бодро начал отец Андрей.

– Черёд владыки! – шикнул на него горбоносый протоиерей.

– …и Тебе славу воссылаем… – невозмутимо подхватил архиерей, сохраняя на лице выражение надмирности.

Луке стало обидно и стыдно за отца, которого оборвали в его же храме.

Папа, как-то косо улыбаясь, снял очки и виновато протёр рукавом.

Он часто говорил: «В церкви, как в армии. Послушание превыше молитвы».

А служба продолжалась, и вот уже хор затянул бесплотными, нечеловеческими голосами, в которых мнилось ледяное бледно-голубое сияние стратосферы: