Сосед по парте

Опять «Чужой в доме»!

Когда дверь в нашу квартиру открылась после одного поворота ключа, я понял, что «Чужой в доме» (кстати, старые детективы, которые так любят пересматривать мама и Марта, – это та-акая скука!). Я тихо открыл дверь и почти бесшумно проскользнул внутрь, но незваный гость наш уже стоял на пороге кухни, засунув руки в карманы облегающих джинсов и смотрел на меня, наклонив голову.

– Привет, Никита.

– Здравствуйте, – пробубнил я, стягивая со спины рюкзак, и одновременно снимая кроссовки.

– Давай, – он протянул руку к рюкзаку.

– Не надо, – я размахнулся и забросил его прямо в свое бунгало. С одной стороны я не нуждался в помощи, с другой – непривычному человеку не рекомендовалось разглядывать мой потертый бэг с автографами половины класса.

Очутившись в своей комнате, я принялся размышлять, что делать с дверью: закрыть ее сразу или оставить открытой на некоторое время, а потом прикрыть. Но когда я решился и потянулся к ручке, этот Алексей Николаевич, уже появился на пороге.

– Я поставил суп в микроволновку. Переоденешься – давай за стол.

Прямо «буря и натиск», как говорит наша русичка, когда мы активно на чем-то настаиваем.

– Я маму подожду, – сказал я, как мне показалось, весьма категорично.

– С мамой ужинать будешь, а сейчас поторопись, а то опять придется все разогревать, – ответил он, как будто оглашая решение суда.

Когда мы молча ели грибной суп, я ужасно злился на себя. Ну почему я ему подчинился, этому мужику! Я ведь демонстративно включил комп и еще раз отказался. Так нет! Он встал у меня за спиной и сказал «давай скорее». И как-то так сказал, что я, как идиот, потащился в кухню.

Грязную тарелку я поставил в мойку, сказал в пространство «спасибо» и направился к себе. Потом я закрылся в комнате и до прихода мамы сидел, как на иголках. Слышал, как он возится на кухне, похоже моет посуду, и ждал, что в любой момент гость этот может войти и сунуть нос в мои дела. Поэтому я стал набирать реферат о комарах. Дело в том, что ИнАфузория, разобравшись со мной, объявила, что завтра вместо технологии будет ее урок, и, в наказание, мы с Вандой должны написать работу о комарах. Я открыл википедию и узнал, что, кроме малярийного, существует еще 2.999 видов этих кровопивцев, и они живут с мелового периода. Поскольку вряд ли они досаждали цератопсам и тираннозаврам, я стал искать, чьими же вампирами они были. Похоже им достались пра-пра-мышки и какие-то наши далекие предки-приматы, которые начали разделяться с утконосами. Хорошенькое дело! Наши предки все погибли, а комары в первозданном виде заполнили весь шарик да еще изводят человеческий род лихорадками! Тут мне захотелось пересмотреть «Парк Юрского периода». Я закончил реферат и нашел «Затерянный мир». О незваном госте я совершенно забыл и опомнился, когда услышал в коридоре мамин голос. Я выглянул из комнаты. Мама снимала сапоги, а рядом стоял этот… одноклассник, держа в охапке ее пальто и сумку. Обычно мама раздевается сама, а сумку у нее забираю я. А теперь я был как бы третьим лишним. Ну, я молча закрыл дверь и возвратился к столу. «Юрский период» пришлось вырубить и заняться уроками.

Лермонтов. Слава богу, «Песню про купца…, то есть про царя» и семейные ценности уже закончили. Русичка ушла в отпуск, и у нас новый учитель. На завтра «Осень», «Молитва», «Когда волнуется желтеющая нива» и любимое стихотворение. «Ниву» прочитать на одном дыхании невозможно. Это же одно предложение в четыре строфы. Я как будто спускался по крутому склона в овраг, набирая воздух перед каждым «когда», как перед уступом. «Когда…, Когда… Когда…и, наконец, «Тогда». Остановился и выдохнул. Потом я приготовил коробок, чтобы попробовать, хотя бы одну строфу написать обожженной спичкой, как Лермонтов в каземате, но тут в комнату вошла мама. Она обняла меня сзади и прижала мою голову к своей холодной щеке.

– Как ты, Кит?

Я постарался вывернуться.

– Ма-ам! Не надо! Все нормально!

– Ты голодный?

– Мы суп поели.

– Молодцы. Сейчас ужинать будем.

С чего это она? Не обнимаемся мы обычно! Такие отношения у меня только с бабушкой Маней были! Вот все в маме было в тот день какое-то другое Как будто ее подменили! Она суетилась, говорила искусственным голосом, как наши девчонки, когда они выставлялась перед кем-то. Все делала будто на показ! И я думал, скорее бы этот Андрей Николаевич убрался восвояси! Не нравился мне этот театр!

Ночные разговоры

Среди ночи я проснулся. В доме напротив горело только несколько окон, и я понял что очень поздно. Луна была почти полная, и в полутьме можно было различить стопку постельного белья на разложенном кресле. Я вышел в коридор. В кухне горел свет. Через стеклянную дверь, затененную сверху настенным календарем, была видна мамина спина, прикрытая пуховым платком. Что-то скрипнуло, звякнуло, и я замер. Потом раздался мамин голос. Обычный, только усталый.

– Он сказал, что я обманулась: вечно девственная гурия – худшее, что можно было пожелать в его возрасте.

Незваный гость наш при этих словах шумно выдохнул и стукнул по столу. Что-то упало и покатилось.

– Лешка, не трогай! Обрежешься!

Видно было, как мама отклоняет в сторону чужую руку, протянутую над столешницей.

– Скотина! Какая же он скотина! – громко выругался мамин одноклассник.

– Тише, разбудишь Никиту! – испугалась мама.

Я проскользнул в свою комнату и нырнул в постель. Кто такие «гурии» я разумеется, знал. Это прекрасные девушки из восточных сказок. И непонятно было, почему наш гость так возбудился.

Когда я проснулся, никого в комнате не было, а на собранном кресле лежала аккуратная стопка измятого белья.

Днем мы с маминым одноклассником тоже не встретились. После уроков я только ненадолго появился в доме, чтобы переодеться, перекусить и успеть к четырем часам в бассейн. Пока джемпер одной рукой стягивал, успел в гугле набрать «гурии это». На всякий случай. Когда закончил одеваться, взглянул на монитор… А там, в ВикиИсламе, та-а-кая картинка 72 девственниц! Я даже оглянулся, вдруг я не один в квартире! И надпись там соответствующая была.

Я всю дорогу до бассейна пытался вспомнить поточнее слова, сказанные мамой ночью, и сложить их в одну фразу. Теперь мне казалось, что в ней должно быть, что-то важное для меня. Но у меня не получалось. Я так увлекся этим, что, «спасая» кирпичи со дна, чуть сам не утонул.

В этот вечер наш гость пришел, когда я читал в постели книгу, которую мама принесла из библиотеки, как «списанную», 1940 года издания. Он зашел ко мне в комнату, поздоровался и присел на край дивана. Я поджал ноги и отодвинулся к стене. Мамин приятель это заметил, но ничего не сказал, а протянул руку и развернул книгу так, чтобы увидеть обложку.

– «Поселок Тру-ля-ля», – прочитал он вслух. – Я думал, ваше поколение такими книгами не увлекается. А мы Джека Лондона очень любили. «Время-не-ждет» я сравнительно недавно перечитывал. Впрочем нет, по твоим меркам давно, лет пять назад. Мы в тот год на заимке в тайге неделю прожили. Выехали на охоту, а тут завьюжило. Ветер слушали, грелись у печки и нашли в растопке книгу без обложки. Спасли.

– Мы – это кто? – спросил я исключительно из вежливости.

– Четыре технаря из НИИ.

– А-а-а-… протянул я.

– А ты думал бородатые трапперы, – он засмеялся. – Но одного из этих парней когда-то порвал медведь, а у тех двоих, что его спасли, – после отморожения не хватало пальцев на ногах. Так что и они знали цену жизни и дружбы.

– А Вы… – начал я.

– …был четвертым.

Он задумался, а я испугался, что он начнет рассказывать какую-нибудь душещипательную историю. Но он помолчал недолго, а потом встал и вышел.

Когда я проснулся среди ночи, кресло было разложено и поверх белья накрыто пледом. Из-за плотно закрытой двери в кухню, как и в прошлую ночь, доносились голоса. Я сделал, что хотел, спустил воду, но, судя по всему, они не обратили на это никакого внимания. И я задержался в коридоре.

– Если я и жалел о чем-то, – произнес с паузой между словами мужской голос, то только о том, что оставил тебя и Пашку – двух неприспособленных к жизни идиотов – без присмотра.

– Ну, да, – тихо засмеялась мама, – самый мудрый из адыгов! Тебе ли не поучать других.

– Вспомнила! И с чего физик дразнил меня этим «адыгом»?!

– Ну как же! Смуглый, грива в кудрях, глаза, как угли! Черкес! Дитя гор! Он любил тебя, дурака! Говорят, когда узнал, что ты в университет не стал поступать, чуть не плакал. Старик к тебе привязался, а ты…

– А я… Я виноват во всех земных грехах… – сказал наш гость, как будто прочитал строчку из стихотворения.

Они замолчали, и я затаился. Решил, что уйду, когда они опять заговорят и меня не услышат. Но тут началось самое интересное.

– Кит спрашивает об отце?

– Спрашивал, потом перестал.

– Но ведь придется что-то ответить.

Я даже дышать перестал. Года два назад мама сказала: «Ты просто поверь мне, что это был хороший человек. Но есть люди, которым семья не нужна. Он уехал, и я не знаю куда». Неужели сейчас ответит?!

Молчание было очень долгим, а потом наш гость сказал:

– Но мне ты можешь ответить, почему я не узнал о ребенке тринадцать лет назад?

– Это бы что-нибудь изменило? – ответила мама с вызовом.

– Представь, могло.

Мама не то засмеялась, не то закашлялась.

– Леша, дай закурить.

– У меня в куртке… – не договорил фразу мужской голос, и через стекло стало видно, как наш гость поднимается со стула.

Я метнулся в комнату и накрылся с головой. Но долго не выдержал, стал под одеялом задыхаться. Сердце колотилось так, как будто я только что пробежал стометровку.

«А что, если он мой папаша?»

Мама редко курила. Если только с Мартой после библиотечный посиделок по случаю чьего-то дня рождения. А дома – никогда. Значит, очень волновалась. Потом я стал думать о «прочерке». А что, если он мой папаша? Стал вспоминать, как мама мне сказала: «У МЕНЯ нет человека ближе» или «У НАС…?» И еще: «Хороший человек, но семья ему не нужна».

Понятно уже, что она считает хорошим и этого своего «соседа по парте». Мне, кстати, он что-то там о тайге рассказывал, но о своей семье – ни слова. Ни разу не сказал, «а вот моя или мой». Но со мной разговаривал, как будто мы родственники! Я долго вертелся в постели, думал, что так и не усну, но закрыл на минуту глаза, а когда открыл, то услыхал будильник.

В школе Ванда все время тормошила меня и махала перед лицом ладонью: «Очнись!» А я и вправду как будто жил в параллельном мире. Как в «Шестом чувстве». Не то я привидение среди живых людей, не то я – живой, а вокруг меня призраки.

Последним уроком была химия. Мы невзлюбили химозу сразу же после первого урока. Ванда заявила, что она настоящая Долорес Амбридж. Я думаю, этим Ванда в очередной раз хотела напомнить Родьке, что она действительно прочитала «Дары смерти», и он остался ей должен два шоколадных батончика. Кстати, я предложил им для проверки не очень сложный тест на знание всех семи книг о Гарри Поттере, и они с Родькой набрали одинаковое количество баллов – шесть из десяти. После этого Шишкарев сказал: «Фиг вам я буду читать эту хрень!» Так что, боюсь, Ванда своих батончиков не дождется.

Во время опроса меня пронесло, и, когда химоза стала объяснять нам как умственно отсталым детишкам, что держать руку в пламени спиртовки, как Муций Сцеволла, не надо и не стоит пробовать на вкус стиральный порошок, я совершенно отключился. Очнулся я оттого, что меня трясли за плечо. Я открыл глаза и уткнулся взглядом в некое подобие украшений каменного века, которое химоза, таскала на жилистой шее как вериги. Говорят, что в старших классах она демонстрировала эти бусы в качестве коллекции уральских минералов.

– Приятных снов, Ивлев, – нависая надо мной пропела она с иезуитской интонацией. – Но, боюсь, завтра на практическом занятии тебя ждет неприятное бодрствование.

После уроков Ванда потащилась в музыкалку на сольфеджио, а Шишкарев с мамашей – к зубному врачу. Я позвонил маме и выяснил, что дома никого нет. На всякий случай, я все же обошел всю квартиру и, вернувшись в прихожую, поставил замок на предохранитель. Потом я улегся на диван и включил OS-ты Морриконе. Под «Музыку, Которая Заставляет Плакать Мою Душу» я стал размышлять, что было бы, объявись в моей жизни Отец. Под «Крёстного отца» – стал представлять в этой роли нашего незваного гостя. А когда запела труба из «Шерифа» – пришел к выводу, что не нужны мне никакие перемены, и расслабился.

Что с того, что у Ванды есть папаша-водила, который не помнит, в каком классе она учится. А Родькин богатенький фазер от своих щедрот разрешает старшему сыну проводить пару недель летом вместе с детьми от новой жены. Ванда, в сухом остатке, своего отца стесняется, а Родька – так просто ненавидит его. Нет, проблем от этих папаш больше, чем пользы. И мне «хороший человек», который «в семье жить не может», – тоже не нужен. Меня все в моей жизни устраивает. И если у нас с мамой нет майбаха и мы не ездим летом на Канарские острова, то не потому что у нас неполная семья. У Ксюхи из параллельного отца тоже нет, но все это она имеет. Ее мать – хозяйка косметических салонов. Только я с Ксюхой точно не поменялся бы местами. Наблюдать, как твоя мамаша девочку из себя строит и с учителями заигрывает, – хуже не придумаешь.

Потом я стал думать, а какой МОЯ мама смотрится со стороны. Аскольд Сергеевич однажды сказал:

– Вам, Ирина Ивановна, очень подходит Ваша фамилия… ИВИНА. Люблю я это дерево за особую его красоту: гибкость, женственность и трепетность.

Мама тогда рассмеялась и спросила:

– Так кому же Вы все-таки делаете комплимент: иве-плакучей или мне?

А Аскольд Сергеевич поклонился и сказал совершенно серьезно:

– Обеим, голубушка.

В библиотечном кружке

Тут до меня дошло, что через полчаса у нас занятие с Аскольдом Сергеевичем и я опаздываю! Позвонил Ванде, попросил сбросить на мэйл решение по алгебре и побежал в библиотеку. Даже поесть не успел.

В прошлом году староста библиотечного актива, бывший театральный художник Аскольд Сергеевич предложил организовать театрально-художественную студию. На общественных началах. Вообще-то студия – это громко сказано. Получился кружок на шесть человек. Но мне там нравится. Первым мы поставили кукольный спектакль «Маша и медведь» и выступили с ним в Центре детского развития «Росток», который находится в том же здании, что и библиотека. Я несколько месяцев ходил, перемазанный клеем и обвешанный прилипшими бумажками. Но получилось очень натурально, к тому же я так рычал за медведя, что малыши визжали от восторга. Сейчас мы готовим «Ночь перед Рождеством» и будем выступать в колледже, откуда три наших участника – Настя, Кристина и Колян. Четвертый участник – юное дарование Виктория семи лет, племянница Марты. Пятый – гардеробщица Прасковья Ивановна или «бабушка Прыся» для Вики, а шестой – я. Мы со студентами занимаемся куклами и декорациями, Прасковья Ивановна шьет костюмы, а Вика постоянно тиражирует эскизы медвежьего домика на лесной поляне. Во время занятий Аскольд Сергеевич включает проигрыватель, и мы слушаем классику. Он считает, что музыка развивает нашу фантазию, которую убивает телевидение и гаджеты.

Иногда он просит изобразить в рисунках то, что мы представляли, когда звучала та или иная пьеса. Не всегда то, что у нас получается, его радует. Когда мы прослушали «Сладкую грезу» Чайковского, Настя и Вика изобразили «валентинки», Колян – торт со свечками, я – эскимо, а Вика – большущую конфету. Ну, мы с Коляном, разумеется, прикалывались, но девичья половина абсолютно искренне пыталась запечатлеть в акварели свои мечты. Потом пришел черед «Карнавалу животных». Тут было получше. Девчонки изобразили рыбок в аквариуме и Лебедя, Колян – куриное семейство с цыплятами, а я – слона. Конечно, самой завораживающей пьесой был для меня «Аквариум», что я и постарался скрыть всеми доступными мне способами. В результате Аскольд Сергеевич был во мне разочарован, зато мама все поняла и, посмеиваясь, шепнула мне на ухо: «Ты бы лучше «Персонажа с длинными ушами» изобразил!»

После занятий мы с мамой вернулись домой вместе, а вскоре явился и наш гость. В каждой руке он держал связку плоских коробок. Оказалось – это пицца. Четыре варианта!

– Я же не знал, что вы любите!

– И мы должны будем питаться ими всю неделю? – спросила мама довольно ядовито.

– Нет, съедим, сколько сможем, а остальными будем торговать на вынос, – безмятежно ответил «сосед по парте».

Мама вздохнула, взяла у него коробки и понесла на кухню.

– Ладно. Отнесу завтра в библиотеку.

Пока этот мамин Лёша-Алёша раздевался, я соображал, как мне себя вести: отказаться от ужина или (ради мамы, разумеется) попробовать, что он там принес. Сегодня в школе, как обычно по пятницам, были постные щи и рыбные биточки. За все годы я не видел никого, кто бы проглотил хотя бы один из этих серых комочков по собственному желанию. Так что, несмотря на все мои душевные терзания, есть мне очень хотелось, к тому же пиццу я люблю. В общем, к концу ужина нераскрытой остались только одна коробка.

Я отвалился от тарелки сытым и сонным, переписал в тетрадь то, что прислала мне Ванда – наш математический гений, прочел по диагонали текст по истории и завалился в постель. Ничего нового из биографии мамы и ее школьного друга я в эту ночь не узнал, потому что не просыпался до сигнала будильника. Я этот сигнал, часто меняю. У меня в детстве «Открой глазки» был, «Петухи» и много еще чего. А в этом году «Имперский марш».

«Сосед по парте» и «соседи по столу»

Завтракали мы втроем, и я все думал, как бы незаметней убраться из дому, чтобы мамин одноклассник за мной не увязался. Но не успел я натянуть куртку, как наш гость уже стоял у двери одетым. Как только за нами захлопнулась дверь подъезда, из дома напротив выбежал Шишкарев и направился к нам.

– Приятель? – спросил мамин «сосед по парте».

Я кивнул.

Поравнявшись с нами, Родька засопел и сказал: «Здрасть!»

– Здравствуй!

Наш гость протянул ему руку:

– Алексей Николаевич. Будем знакомы.

– Шишкарёв, – ошарашенно ответил Родька, отвечая на рукопожатие, и стал потихоньку уподобляться помидору. Но, собственно говоря, как он должен был себя назвать, если все семь лет в школе у него не было другого имени.

– Футболист? – спросил «Алексей Николаевич», рассматривая наклейки на Родькином рюкзаке.

– Не-а, – «выразительно» ответил Шишкарев и совсем засмущался.

Тут из-за угла выбежала Ванда.

– Про футбол – это к ней, – сказал я, выручая приятеля. И сказал истинную правду. Дело в том, что я единственный в нашей компании, кто может раз пятьдесят набить мяч и знает пару финтов типа обводки, но футболом не интересуется. Мне бы просто погонять мяч. Недолго. У меня выносливости не хватает. А вот Шишкарев бредил футболом еще с детского сада. Но в пятом классе при отборе в секцию, он смог прыгнуть с места только на сто сантиметров, ни на сантиметр больше, и остался за бортом. Зато он знает все известные клубы мира и владельцев «золотых мячей» за последние десять лет. Что же касается Ванды, то ее двоюродный брат, девятилетний прыщ Макс, занимается в футбольной секции. Так вот он и его папаша регулярно посвящают все семейство Вишневских в футбольные новости. И не успел я и глазом моргнуть, как мы с Шишкаревым уже плелись хвостом за Вандой и маминым одноклассником, которые темпераментно обсуждали успехи Аршавина в «Арсенале» и что светит нашей сборной на «Евро-16».

Мы попрощались с нашим гостем у автобусной остановки и вошли в школьный двор.

– Прикольный мужик, – сказал Шишкарев, оглядываясь.

– Классный дядька, – поддержала его Вишневская. – Он кто, родственник?

– Из Новосибирска, – ответил я уклончиво.

«Прощайте, ребята, был рад с вами повидаться!»

«Сосед по парте» пробыл у нас еще три дня. Но я так и не узнал, продолжились ли их с мамой ночные посиделки. В бассейне были зачетные занятия, я ужасно уставал и, как ни старался подольше не засыпать, отключался едва касался головой подушки. Один раз я проснулся за час до сигнала будильника и единственный раз увидал нашего гостя спящим. Он лежал, охватив руками подушку. Тихо. Но когда раздался «Имперский марш», кресло было уже собрано. Ко мне с расспросами он не лез, и я понемногу стал к нему привыкать, хотя мне не совсем нравилось, что мама в его присутствии становилась какой-то… несамостоятельной, что ли. Он приносил продукты, мыл посуду и накрывал стол к ее приходу. Одно меня радовало: судя по всему, папашей мне он не был.

Мамин одноклассник покинул нас неожиданно: встал после вечернего чая, вышел в переднюю, потом вернулся уже одетым с сумкой на плече и сказал совершенно буднично:

– Прощайте, ребята, был рад с вами повидаться!

Мама так и застыла у раковины с чашкой в руке.

– Леша…

Он улыбнулся, но как-то невесело, и исчез за порогом.

А мама опустилась на стул, не выпуская из рук мокрую чашку, и застыла. Шумел водопад из крана, но шаги на лестницы были долго слышны, а потом хлопнула дверь в подъезде. И всё…

Когда наш гость приехал, я все боялся, что он будет совать свой нос в мои дела. Но получилось так, что он меня почти не замечал. И представьте, я этому не радовался. Мне было почему-то досадно. А тут еще Ванда говорит:

– Этот твой… из Новосибирска… чем-то на тебя похож. Руками так же размахивает. И ноги…

Я вскинулся:

– Что еще с ногами?!

– Чего ты? Длинные!

– Ну, ты даешь! Прям вот так за один раз все разглядела!

– А я его раза три встречала, когда из музыкалки шла. Он первым здоровался. Мы о защитнике Жиркове говорили. Ну, что ему выносливости не хватало. Как тебе, между прочим.

– Ты с ума сошла! – взвился я. – С чего это вы меня обсуждали. Кто тебя за язык тянул?!

Ванда демонстративно отошла от меня и пальцем у виска покрутила:

– О тебе это я сейчас сказала. Мы тебя и не вспоминали, с чего это ты дергаешься!

Ну, я сразу же сдулся, но Ванда еще пол дня старалась в мою сторону не смотреть.

«Главное в человеке не внешность, только…»

После отъезда «соседа по парте» я спросил маму:

– Ты только с… Андреем Николаевичем дружила или еще с кем-нибудь?

– С Пашей. Павликом Шубиным.

– А с девочками?

– У меня не очень получалось. Нет, хорошие отношения со многими были, но дружила с Лешкой и Пашей.

– Но Ванда с нами подружилась, потому что она некрасивая. Девчонки над ней смеются. А ты ведь была… нормальная, красивая даже.

– Ну, знаешь! – возмутилась мама. – Ванда будет очень интересной женщиной, а вот эти ваши кукольные красавицы, которые над ней смеются, превратятся в обычных клуш.

– Да нет, – стал я оправдываться. – Я же понимаю, что главное в человеке не внешность, только, как же Ванда с ее шнобелем станет красоткой?!

– Боже, Кит! Какой еще «шнобель»?! У Ванды прелестное живое личико! У неё чУдные глаза, рот выразительный, высокие скулы и нос хорошей лепки. Это сейчас нос великоват, но пропорции скоро изменятся!

Я ничего не ответил. Только плечами пожал. Глаза у Ванды действительно чудны́е, как у совы, а рот… О таком говорят «рот до ушей, хоть завязочки пришей». Про скулы я не понял, где они у нее, а нос никак не может стать меньше! Но для меня все это не имеет никакого значения. Как мне совершенно неважно, Шишкарев красивый или нет. Я с ними в разведку готов пойти и порву любого, кто их обидит. И точно знаю, они так же ко мне относятся. И все же красивые девчонки – они сразу красивые. Вот Даша Вольская из девятого. Я когда в «Тамани» прочитал о том, как редко у нас встречаются «правильный нос и маленькая ножка», то сразу мысленно представил Дашу. Вот у нее все это есть. И правильный нос, и маленькая ножка. И вот она идет по коридору, где полно людей, и никого не заденет, не сделает ни одного неловкого движения. А Ванда, если на этаже будет хоть один человек, обязательно его толкнет, а то и с ног сшибет. Не нарочно. Она жуткая дылда, и кажется, что рук и ног у неё как-то больше, чем надо.