Квадратное привидение

Мам, я не хочу

Это было далеким тысяча девятьсот каким-то годом, когда я, застенчивая четырнадцатилетняя школьница сменила одно учебное заведение на другое, незнакомое, а оттого пугающее своими смутными перспективами на будущее.

Хуже всего, что девочки нашего класса уже вовсю флиртовали с мальчиками, активно красили волосы и лица, умело пользовались бигудями-липучками и плойкой и даже носили лифчики, а я, что называется, ни кожи – ни рожи даже не имела представления обо всей этой тонкой науке по названием «женственность», поэтому реально рисковала остаться среди продвинутых сверстниц позорной «белой вороной», а то и вовсе жалким изгоем бескомпромиссного подросткового общества.

Надо ли говорить, что пацаны не обращали на меня никакого внимания? Скажу. Хотя этот факт, учитывая мою природную зажатость, неловкость и катастрофическую робость, можно назвать удачей. По крайнее мере, одноклассники надо мной не издевались. И на том спасибо.

В начале нового учебного года школьников старших классов неизменно отправляли на сбор урожая, и я, пришедшая в новую школу в конце учебного года и еще не успевшая толком адаптироваться, с леденящим желудок ужасом ожидала, когда останусь наедине с этими жестко матерящимися разрисованными куклами 24 дробь 7.

Уже ближе к сентябрю, почти не спящая ночами от тягостных предчувствий, почему-то особенно разволновавшись после воскресного обеда, я решила озвучить, наконец, свои сомнения любимым родителям.

– Мам…

– Чего тебе, Оля? Сегодня твоя очередь мыть посуду, не канючь! Ты же знаешь, что отменить дежурство невозможно, – моя мама, помешанная на трудолюбии и патриотизме, вряд ли позволит мне увильнуть от сельскохозяйственных работ по причине подросткового малодушия.

– Папа… пап.

– Да, Оля. Ну и что ж, что воскресенье? Я мыл посуду прошлым воскресеньем и не умер. И ты не умрешь. Ты будешь жить, – довольный своей совсем несмешной тирадой, отец широко улыбнулся, обнажив некрасивые, желтые от курения табака зубы и неторопливо поднялся из-за стола, – Спасибо, Ксюшенька.

Этот жалкий подкаблучник точно не заступится за меня перед деспотичной матерью. Не то, чтобы я считаю ее деспотом, но…

– Мама, я не хочу ехать на поля с этими… с этим классом! – заявила я громко, сама пугаясь своего визгливого, с истерическими нотами, голоса и вжимая непокорную голову в плечи.

– И почему же? – мать со спокойным недоумением уставилась на меня суровыми, внимательными и пытливыми, голубыми, как небо, глазами. Удивленный моим выпадом, отец передумал уходить к себе в комнату для традиционного послеобеденного сна и, предвкушая что-то интересненькое, снова важно присел на табурет, с любопытством разглядывая по очереди то почти рыдающую меня, то свою ненаглядную упертую Ксюшеньку. Не то, чтобы я считаю ее упертой, но…, – Я слушаю твои доводы, Ольга.

Если «Ольга», значит злится, но меня уже понесло.

– Эти… девочки, они же ужасные! Со мной никто не общается! Они просто не замечают меня! Я не знаю о чем с ними говорить! Эти девочки… Они красятся! – мне так хотелось максимально подробно рассказать обо всем том ужасе, что творится со мной в моей голове, что я просто не находила слов. Я с чувством всхлипнула.

– Красятся? – подхватил мое последнее, видимо зацепившее его слово отец и грозно скривился, делая вид, что невероятно возмущен. Но глаза его, темные и немного навыкате, оскорбительно заискрились от едва сдерживаемого хохота, – Какое безобразие.

– Максим, прекрати ерничать! – возмущенно цыкнула на мужа все понимающая мать и сдвинула тонко выщипанные брови к переносице, отчего стала похожа на бабушку Зину, папину маму, редкостную мегеру по версии своей невестки. Отец присвистнул, равнодушно пожал мужественными плечами, мол, разбирайтесь тогда сами, и снова поднялся из-за стола, почесывая сытое пузо.

– Ну, я пошел.

Мать проводила его недовольным взглядом.

– Человек должен уметь находить общий язык с любым индивидуумом. Слышишь меня, Ольга? Даже, хм, такими… вульгарными, хм, прости господи, девицами. Да, они портят свои лица косметикой, которой не умеют пользоваться, и выглядят обезьянами, а не девочками, но… Ты меня поняла? – я судорожно сглотнула, понимая, что план определенно провалился, и тихонько заплакала. Может стоит пожаловаться, что мои милые одноклассницы еще и выражаются, грязно, как солдафоны? А некоторые из особенно отвязных нагло курят в туалете, прогуливая уроки? Но что это изменит? – Прекращай свои сопли. Ты же знаешь, как я это не люблю. Я перевела тебя в школу поближе к дому, чтобы ты была счастлива, а ты ревешь, как корова. Это недостойное поведение, отвратительное. Иди мой посуду и подумай, что ты творишь!

Я вовсе не поняла, чего такого отвратительного натворила, поэтому мне вдруг отчаянно захотелось крикнуть несговорчивой маме в ответ что-нибудь по-настоящему обидное, типа «дура» или «сама ты корова», но я сдержалась. Бог свидетель, что моя мать, по крайней мере в тот момент, заслуживала самых-самых нехороших слов, потому что была глупа. Не то, чтобы я считала ее совсем глупой, но…

– Ладно-ладно, мамочка, – зло прошептала я себе под нос, щедро намыливая губку «Пальмирой», – Я тебе еще покажу. Я еще научусь тебе показывать. Я еще…

– Что ты там бубнишь, неблагодарная? Мой молча, бессовестная. И экономь… Экономь!

Одноклассники

Когда день Х настал, я уже почти смирилась со своей незавидной участью человека-отшельника и, пока тряслась на кочках в стареньком, воняющим бензином и семечками автобусе, отчаянно молила небо лишь о том, чтобы меня не заселили в вагончик с самой, на мой взгляд, стервозной девочкой из параллельного класса Викой.

Исподтишка поглядывая на крепкие Викины плечи и на щуплого, явно проигрывающего фактурой, рыжего Никиту Гущу рядом с ней, я то и дело удивлялась, почему Гуща так широко лыбится и явно млеет от близкого присутствия этой вульгарной, бесконечно плюющейся особы с обесцвеченным конским хвостом и жуткими «петухами» в прическе.

Будто прочитав мои мысли, Вика одним решительным движением распустила свой неаккуратный хвост, вытаскивая пеструю резинку вместе с клоком соломенно-желтых волос и надевая ее на запястье.

– А не спеть ли нам песню, Натаха, Ирка? – произнесла она развязно, вытягивая изо рта розовую жвачку.

– Не плачь, еще одна осталась ночь у нас с тобой…, – затянула бархатистым контральто грудастая не по годам Ирка, будто только и ждавшая разрешения выступить. Еще бы, ведь она не только училась в музыкальной школе, но еще и гордилась этим, вспоминая о своей несомненной гениальности к месту и не очень.

– Еще один раз прошепчу тебе, – подхватила писклявым и слабым голоском разрисованная, как матрешка, Наташа Смирнова, жутко лажая. Эта самоуверенная мамзель, дочка своего папы-«почти прокурора», была всегда и везде железно уверена, что четко попадает в ноты, в дамки и в первые красавицы мира. Не знаю, как ей это удавалось, но многие, кроме меня, естественно, реально соглашались, что Наташенька талантливая и артистичная.

– Девочки-девочки, стоп-стоп, – разволновавшаяся Ольга Петровна, наша классуха, сидевшая рядом со мной, отчаянно заерзала, тщетно пытаясь заставить девчонок прекратить петь неприличную, по ее разумению, песню.

– Ты мой!!! – дружный хор девичьих голосов перекрыл ее неубедительные возражения разнокалиберными воплями.

– Ну… пойте… пусть поют, – обреченно вздохнула смутившаяся училка и виновато обернулась ко мне, как будто ища утешения, – Такие девчонки у нас… звонкие!

Девчата довольно долго пели, перевирая слова и забывая целые куплеты, а потом, видимо, устали и последние полчаса сидели молча, уныло пялясь каждая в свое окошко. Понемногу степь сменилась вначале куцыми, жиденькими лесопосадками, а потом слева неожиданно ярко и напористо зазеленели густые, щедрые, невероятно живописные виды восхитительного лиственного леса, уходящего в бесконечность.

– Ну, вот. Мы уже близко, – с радостью объявила повеселевшая классуха, сладко потягиваясь затекшими в дороге конечностями.

Надо сказать, что места нам открылись до того удивительные, до того поражающие своим девственным лесным величеством, что даже не производившие впечатление романтиков пацаны оживленно загалдели. А по мнению авторитетной, неизменно жующей жвачку Вики, недельное проживание в трудовом лагере под К ***кой обещало стать для нас всех настоящим приключением.

– Лес, твою мать, блин, лес настоящий! – то и дело восхищалась она по дороге и позже, уже затаскивая свои многочисленные сумки в импровизированный, выкрашенный зеленым домик, точнее вагончик бытового назначения, и поднимала обведенные черным карандашом глаза к небу, видимо в знак благодарности, – Лес! Настоящий, сука, лес! Оторвемся, твою мать, оторвемся, – заметно было, что скудного Викиного лексикона явно не хватает ей для описания всей глубины своего бьющего через край, практически щенячьего восторга.

– Оля, все наши вагончики заняты, но ничего, мы подселим тебя к параллельному классу, – весело прощебетала легкомысленная классная руководительница противным, по-девчачьи тонким голоском и, бесцеремонно подхватив меня под руку, увлекла по бетонной дорожке, – Ничего, там отличные девчата! Вы непременно подружитесь.

«-Ага, и Вика», – обреченно подумала я, отворачиваясь от навязчиво цепляющейся за меня крашеной блондинки с тонкими губами цвета романтичного розового вечера и окончательно падая духом.

– Нина Артемовна, скажите своим девочкам, что у вас пополнение. Скромница наша Оленька Петрова, не обижайте ее. У вас девочки, хи-хи, сложные, – и бесбашенная училка затолкала меня в стойло этих бешеных кобыл.

Слава богу, алгеброичка Нина Артемовна, жесткая сорокалетняя тетка, с тяжелым взглядом и волевым подбородком, вошла в вагончик, вслед за мной, и, слегка отодвинув меня мощным плечом в сторону, и грозно зыркнула на подопечных, предупреждая их возможное возмущение моим вынужденным вторжением.

– Вот. Будет жить. И только попробуйте мне, – слегка помогла моей социализации педагог и важно удалилась.

Девчонки равнодушно отвернулись от меня, продолжая разбирать сумки и пакеты, негромко переговариваясь. Девочек было всего-то четверо, а кроватей шесть, поэтому я выбрала самую крайнюю, возле двери, чем невольно привлекла внимание черноволосой соседки.

– Ты чего, это, через кровать? – удивленно приподняла она на меня густые черные брови. Я отметила, что девочка была восточных кровей, яркая от природы и совсем не размалеванная, как другие.

– Она боится, – включилась в разговор высокая и плотно сбитая Вика, выплевывая надоевшую ей жвачку прямо на пол, – Нас все боятся, бля, как будто мы твари какие-то, – она задиристо тряхнула обесцвеченной копной когда-то русых волос.

– Боишься, что ли? – как ни в чем не бывало продолжала приставать ко мне восточная красавица, казалось, не замечавшая воинственного тона подруги.

– Нет, я просто, – я почувствовала, что краснею, как помидор, – Ну, это… ну, – я окончательно растерялась.

– Что ты ей объясняешь, Фарида? У вас армяней так, бля, принято? Она, бля, не уважает тебя, нах! – Вика презрительно покачала головой.

– Твое дело, конечно, – Фарида по-прежнему игнорировала матерящуюся и плюющуюся во все стороны Вику, продолжая вежливо беседовать со мной, – Просто, если ОНИ придут, ты не успеешь спрятаться.

– Кто ОНИ? – я испуганно сгорбилась.

– ОНИ. А ты с краю… Я не армянка! – обратилась она, наконец, к завалившейся в постель прямо в обуви, Виктории, – Я сто раз говорила.

– Ой, бля, е, какая разница? Армянка, грузинка… кто там еще?

– Не надо меня оскорблять, а то сама будешь с НИМИ разбираться!

– Ладно-ладно…

– Кто такие «ОНИ»? – страх придал мне немного смелости, и я снова задала свой вопрос странной Фариде, которую опасалась обижать даже матерая Вика. Я уже не считала удачной идею оставаться на крайней кровати, возле самой двери, и опасливо озираясь, перебралась поближе к девчонкам.

– Вот дуры кусок, – громко засмеялась сменившая гнев на милость Вика, истерично запрокидывая голову на подушку, – Да местные придут трахаться! Кто еще? – она несколько раз недвусмысленно подергала тазом, изображая половой акт. Двое других девчонок глумливо захихикали, – Впрочем, тебе-то откуда знать, что такое «трахаться»?

– Целка, – брезгливо поморщилась Наташа Смирнова.

– А ты нет? – поставила ее на место смелая Фарида, чем окончательно завоевала мое уважение, – Шалава ты у нас, Наташ? Не знала.

Вика и другая деваха покатились со смеху, тыча пальцами в раздосадованную оскорблением Наташу.

– Сами вы…, – насупилась она обиженно, – А еще подруги.

– Нашла печаль, – Вика перестала смеяться и растянулась на своей кровати, томно и загадочно улыбаясь, – Трахаться приятно…

– Девоньки, на обед! Потом на поле пробный заезд! На помидоры! – прервала обещавший быть горячим разговор одна из училок, громко постучав ключом о железную дверь.

«Пробный заезд» затянулся до самого заката, пока солнце на горизонте не растеклось всеми оттенками красного. Уставшие и голодные, мы уже ненавидели эти чертовы, специфически пахнущие кусты с розовыми плодами разнообразной формы и размера, когда Нина Артемовна громко скомандовала закругляться.

– Где автобус? Сколько можно? – возмущалась она вместе с другими учителями, теребя несчастного мужичка в застиранной робе, по-видимому, не шибко авторитетного, – Мы что здесь ночевать будем? Дети есть хотят. Безобразие!

Мужик вяло защищался и растерянно разводил руками, жалея, что не смылся пару часов назад вместе с агрономом.

Сельский автобус, перекособоченный и неуклюжий, наконец, появился вместе с клубами пыли и довольными возгласами замученных работой ребят. Неугомонные училки, недолго думая, переключились с несчастного мужичка на водителя.

– Сломался, имею право. Будете орать-вообще уеду, – недружелюбно отозвался тот, пожав плечами, и все заткнулись.

Ехали в полной тишине. Проклинали помидоры. Хотели домой.

Когда автобус поравнялся с кромкой леса, Вика, которая сидела прямо передо мной, заметно заерзала, то и дело выглядывая в окно и пытаясь разглядеть в стремительно угасающем дневном свете что-то одной ей понятное.

– А можно Вас спросить? – вдруг крикнула она в сторону водителя, пугая задремавшую рядом Нину Артемовну, – Водитель, а, водитель?

– Ну, спроси, – буркнул себе под нос ненавидящий весь мир дядька.

– А правда у вас в лесу приведение живет?

– Какое? – дядька раздраженно хмыкнул.

– Квадратное, – не успокаивалась настойчивая Вика, ничуть не обиженная очевидной неохотой водителя общаться.

– Правда, – и дядька легким рывком задвинул себя засиженной мухами шторкой, давая понять, что разговор окончен.

Пейзаж за окном понемногу накрывала сизая мгла. Очень скоро за окном погасли все краски. В кромешной темноте мы подъехали к нашему лагерю и выбравшись из автобуса, испуганно столпились возле ворот. Электричества не было. Безлунное, затянутое облаками небо лишь усугубляло положение.

– У меня фонарик с собой есть. Наверное, электричество отключили. Тут сельская местность, отключают часто. Вот я фонарик и взял.

– И где Ваш фонарик, Михаил Владимирович?

– Э, видимо в вагончике забыл…

– Все у Вас через… не как у людей.

– Вы бы сами, Нина Артемовна, поинтересовались, куда едете. И фонарик взяли!

С недовольным фырканьем, автобус скрылся во тьме. Стало по-настоящему жутко. Понемногу мои глаза привыкли к иссиня-черной темноте пасмурного деревенского вечера, и я смогла различить смутную человеческую фигуру, неуверенно крадущуюся вдоль забора. Это физрук Михаил Владимирович пошел искать свой фонарик.

– Ах, е… твою мать, – негромко выругался он, видимо ударившись, – Эй, кто-нибудь! Сторож! Что за…

Послышался отчаянный собачий лай и звук отпираемой двери. Вместе со столбом яркого света на пороге сторожки показался кое-как одетый, по-видимому, уснувший пьяный сторож с керосиновой лампой в руках.

– Ой, эт вы! Ой, эт вы… что ж вы так долго… Серюня, фу! Серый, кому говорю?

– Проводите детей, наконец. Безобразие! – раздраженно гаркнула на бестолкового пьянчужку Нина Артемовна.

– Ой, да что ж так поздно… Люба-Люба! Зажигай свечи, ужинать приехали.

Я почувствовала себя средневековой барыней, вернувшейся в свое мрачное загородное поместье затемно, когда помятая, дурно пахнущая, видимо бухавшая со сторожем, кухонный работник Люба, степенно провожала нас в столовую, попутно зажигая длинные свечи в настенных подсвечниках. Прям готический замок какой-то. Я невольно залюбовалась мерцающими тенями на потолке.

– Ольга Петровна, а где здесь туалет? Полдня терплю, обосрусь сейчас, – прервала мои размышления одна из одноклассниц.

–Мартынова, ты же девочка, как ты выражаешься?

–Девочка-не девочка, а обосрусь, – продолжала несчастная Мартынова, всем своим видом показывая, насколько сильно хочет в туалет.

Никто даже не засмеялся. Многие тоже давно терпели.

– Люба, проводите девочек. Михаил Владимирович, а Вы мальчиков.

Я тоже устремилась вслед за девчонками, по следам оказавшейся довольно проворной для ее пухлой комплекции Любы, освещавшей наш путь керосиновой лампой. К моему удивлению, неугомонная Люба решительно вышла через заднюю калитку и засеменила по узкой тропинке, стремительно углубляясь в пугающий своей неизвестностью страшный темный лес. Неожиданно мы оказались перед кое-как сбитым деревянным строением.

– Это… туалет? – демонстративно поморщилась дерзкая Вика, кивая в сторону толчка, – Я лучше в кусты.

–Не советую, – отозвалась Люба грубым низким, каким-то заупокойным голосом.

– Привидение? – поежилась испуганная Мартынова, хватаясь за урчащий живот.

– Нет, крапива, – без смеха возразила Люба, лениво отворачивая от нас одутловатое, с темными кругами вокруг глаз лицо, и опустила лампу на землю, – Ну, вы срете или мне тут до утра торчать?

– Дура ты, Люба! – плюнула в сторону годившейся ей в матери кухарки Вика и смело шагнула в темноту, – Кто со мной? – Казавшаяся обескураженной Фарида молча двинулась вслед за подружкой. Переминающаяся с ноги на ногу, давно страдающая Мартынова поспешила занять туалет, перед которым уже образовалась довольно длинная очередь.

Я оказалась почти в самом конце.

Небольшую полянку бодро освещала слегка чадящая керосинка, поэтому заблудиться я не боялась. Сбегать в заросли по-маленькому я точно успевала, ведь Мартынова явно засела надолго. Привидения, если они и были, местных не пугали, иначе они не стали бы отстраивать сортир в лесу, поэтому я посчитала логичным по этому вопросу не беспокоиться. Сбегаю быстро и будь, что будет.

Я повернулась лицом к умиротворенно шуршащему листьями лесу и сошла с тропинки правее, намереваясь спрятаться за ближайшими кустами. Ноги утонули в чем-то приятно мягком, возможно, это был мох или еще что-то похожее. Шаги стали совсем беззвучными. К моему разочарованию, близлежащие заросли оказались негостеприимно колючими, поэтому я была вынуждена углубиться еще дальше. Наконец, я почувствовала себя более-менее комфортно и доверчиво сняла штаны, приседая за маленьким, аккуратным холмиком. Надеюсь, это не муравейник.

ОНО смотрело на меня двумя немигающими желтыми глазами с соседнего дерева. Я почувствовала, как струйка пота медленно и липко стекает по моей вмиг покрывшейся гусиной кожей спине. Левую ягодицу что-то защекотало…

Первобытная, обдающая кожу ледяным дождем паника охватила все мое толком не пожившее еще субтильное тело.

Кое-как натянув трусы и шорты, вне себя от непередаваемого ужаса, царапая колени и обдирая о колючие кусты локти, я стремглав ломанулась туда, где надеялась найти людей и помощь. Зацепилась за корневище и с глухим оханьем растянулась на мягкой подстилке зловещего леса. Вскочила и снова побежала, почти не осознавая, что делаю. Только я и деревья. Везде деревья. Кругом деревья. Лампа, где эта чертова вонючая лампа?! Но света нигде не было. Люба, где эта глупая Люба? Холодная темнота, пугающая своим ледяным равнодушием, сжимала мое маленькое жалкое существо со всех сторон.

– Люба-а-а-а! – завопила я, что было сил, закрывая глаза руками, – Люба-а-а!!!

– Стой, чего орешь? – дружелюбный Михаил Владимирович осветил меня своим ярким фонариком и миролюбиво улыбнулся, – Подглядывать пришла?

Видимо, совсем одурев от испуга, я отбежала в другую сторону и вышла к мужскому туалету, по другую сторону лагеря. Вот конфуз!

– Я заблудилась, – пролепетала я, едва слышно, и в порыве сиюминутного доверия, которое случается между двумя людьми посреди темноты, вдруг решилась признаться, – Там что-то было, ОНО смотрело на меня.

– Где?

– Там, – я поняла, что показать, где находилось нечто, что ТАК меня испугало, точно не смогу и пристыженно умолкла. Я была абсолютно дезориентирована, – Я не знаю.

– Понятно.

Мой переполненный впечатлениями мочевой пузырь вдруг напомнил о себе настойчивым, почти болезненным позывом.

– Михаил Владимирович, – тут уж точно не до стеснений, – Я, хм, в туалет так и не сходила.

– Ну, это, – физрук слегка смутился, – Ну, это, какая разница. Иди в мужской. Я, это, посторожу.

– Спасибо Вам большое.

Зря я ему рассказала, конечно. Взрослые дядьки не воспринимают слова малолетних соплюх, вроде меня, серьезно.

Минус один

Когда через некоторое время школьники и учителя снова собрались в нашей средневековой, освещенной чадящими свечами столовой, оказалось, что Никита потерялся.

Встревоженные училки негромко переговаривались за своим, стоящим чуть поодаль от наших, столом, пока сторож вместе с единственным мужчиной-педагогом Михаилом Владимировичем отправились на поиски рыжего Гущи. Я задумчиво размазала по тарелке остывшую, а оттого невкусную рисовую кашу и вдруг осознала, что толком не ела с самого утра. Мои безрадостные переживания по поводу отсутствия общения и поддержки среди сверстниц явно отступили на второй план. Благодаря перебоям с электричеством, все стали намного терпимее друг к другу, и я уже не чувствовала той разрушительной неуверенности в себе и своем статусе. Мы все были одинаково напуганы, а оттого равны.

– Ну, ты, мля, доедаешь или нет? – только сейчас я увидела сидевшую со мной за одним столом, уже казавшуюся родной, Вику, с аппетитом уплетающую свою порцию, – А то мне отдай, твою мать, – она без спроса взяла у меня с тарелки кусок сливочного масла и нагло намазала на свой кусок хлеба.

Что ж, пожалуй, нужно прекращать выделываться, а то, вашу мать (как сказала бы Вика), останусь без ужина. Я набрала полную ложку водянистой, мерзкой на вид, каши и с отвращением отправила ее к себе в рот. Гадость. Отставила тарелку в сторону. В желудке протяжно заурчало.

– Бери, если хочешь, – кивнула я Вике застенчиво.

– Вот еще, за тобой доедать.

– Ольга Петровна, – встала из-за стола Наташа Смирнова в решительном порыве, – А если кто-то ночью захочет в туалет? Кто нас проводит? Тут лес, самый настоящий лес, возможно даже волки, – она поежилась, – Не хватало еще заблудиться, как Никита. Мой папа будет очень Вами не доволен, – и Наташа, зло и удовлетворенно хмыкнув, села, всем своим высокомерным видом давая понять, что с ее отцом шутки плохи.

– Наташенька, – начала было Ольга Петровна елейным голоском, но ее тут же прервала боевая, немного взъерошенная Нина Артемовна.

– Отставить, – выкрикнула она с армейским задором, – Отставить эти малодушные мысли. Во-первых, волков здесь нет, – педагог слегка покосилась на затеявшую уборку Любу, отчего та заметно потупилась, – Во-вторых, мы сейчас будем дружно убирать за собой!

– А гадить-то нам куда? – оживился Андрюха Платонов, уже несколько месяцев безответно ухлестывающий за недоступной Смирновой и радостный от того, что представилась возможность выпендриться перед симпатичной девчонкой.

– В ведро, – выручила озадаченных неудобным вопросом учителей раскрасневшаяся от физического труда Люба, – Ведра с водой вам поставим, да и дело с концом, – подвела она утешительный итог.

– Фу, – презрительно скривила губы Смирнова, изображая крайнюю степень неудовольствия, и задумчиво почесала явно сгоревший сегодня нос.

– А по-мне, мля, сойдет, – вытянула длинные ноги сытая и румяная от проведенного на беспощадном солнце дня Вика, – Ваще нормально…

– А по-большому? – не унимался осмелевший Андрюха.

– А в ведро и сри! – рассмеялась бесстыжая Вика, посылая Платонову воздушный поцелуй.

– Потерпишь, – зло рявкнула Нина Артемовна, недовольно зыркнув на надоевших ей досужих школьников, – Давайте со столов убирайте, живо-живо!

Когда нас всех, наконец, развели по домам, облачность заметно поубавилась и на небе то тут, то там замаячили звезды. Из окна вагончика слегка забрезжило слабое свечение.