Эхо чужих теней

ГЛАВА 1. СБОЙ

Дождь не утихал вторые сутки, превращая Ельшинск в размытую акварель, где краски неба, земли и бетона сползли в одну унылую, серо-бурую массу. В салоне такси – на этот раз серый «Логан» с потёртой до дыр обивкой и стойким запахом дешёвого освежителя «Сосновый лес», от которого першило в горле – было душно и влажно. Лев Корвин смотрел в запотевшее стекло, но видел не промокшие панельные кварталы, проступавшие сквозь стекающие струйки, а нечто иное, наложенное поверх реальности, будто проклятый фильтр.

Его пальцы сжали колени, впиваясь в ткань брюк. Мозг, как перегруженный сервер, захлёбывающийся данными, выдавал критические ошибки в виде чужих образов – сиюминутных, нерезких силуэтов, проступавших в размытых огнях фонарей и бликах на мокром асфальте. Он поймал себя на том, что бессознательно различает в этих бликах очертания глаз, ртов. Нет. Не лица. Тени. Эхо чего-то, чего не должно было быть здесь и сейчас, отголоски, застрявшие в складках восприятия. В груди что-то сжалось в тугой, болезненный комок, сердце забилось учащённо и громко. Он чувствовал, как холодный пот, невзирая на духоту, проступал на спине. Резкая, сверлящая боль зашевелилась в висках, на языке проступил знакомый, металлический привкус меди. Он сосредоточился на дыхании: вдох на четыре счета, задержка, выдох. Но выдох срывался. Реальность плыла, и единственным спасением был старый, доведённый до автоматизма, почти животный навык – анализ. Разобрать мир на детали, как часовой механизм.

Якорь. Нужен якорь.

Его взгляд, скользнув по салону, намертво сфокусировался на водителе. Мужчина лет пятидесяти, усталое, обрюзгшее лицо, потрёпанная куртка. Но новые, дорогие, явно брендовые кроссовки, белые, с синей полосой. Яркое противоречие. Лев мысленно оценил его: рост около ста восьмидесяти, вес за сотню. Логическая цепочка: мог украсть, получил в подарок, выиграл. Второе вероятнее… Племянник? Да, племянник. Мысли текли по накатанной, спасительной колее, вытесняя хаос.

Он закрыл глаза, делая вид, что дремлет, и прислушался к водителю. Тот что-то бурчал себе под нос, потом вдруг громко сказал:

– Подарок, понимаешь? Племянник из-за границы привёз. Говорит, дядь, это тебе. Ноги, мол, будут меньше уставать.

Лев не открывал глаз. Голос водителя, только что лениво-равнодушный, на слове «подарок» стал чуть выше, чуть нарочитее. Старая мышца в его сознании напряглась. «Врёт, – безошибочно определил Лев. – Но не по делу. Просто хочет выглядеть значительнее». Этот мелкий обман резко контрастировал с хаосом в его голове. Раньше он чуял ложь. Теперь он чуял дыры в самой реальности.

– Посёлок «Сосновый», – хрипло бросил водитель. – Въезд перекрыт. Дальше – пешком.

Лев кивнул, расплатился и вывалился в объятия ледяной влаги. Холодный воздух ударил в лёгкие, и на секунду стало легче. Его взгляд скользнул по мокрому асфальту, и на одном из бликов, на мгновение, проступил чёткий, геометричный узор – треугольник, заключённый в круг. Он моргнул, и видение исчезло, растворившись в воде. Под ногами хлюпала размокшая земля. Место было оцеплено. Полицейские сновали между мокрыми стволами сосен. Нормальная работа. Привычный хаос. Он сделал несколько шагов по направлению к коттеджу из тёмного бруса, и его резко, с ног до головы, дёрнуло. Волной, идущей из самого дома.

К нему подошёл майор Гордеев. Лицо напарника было серым от усталости, но в глазах читалась тревога.

– Лев, спасибо, что приехал. Тут пахнет твоей старой работой. Картина неестественная.

«Нюх». От этого стало горько и пусто.

– Мой нюх сломался, Сергей. Теперь я чую не ложь. Чую… пустоту. Как дыру в стене, за которой ветер, – тихо, глядя мимо плеча Гордеева, ответил Лев.

Гордеев на секунду замер, изучая его лицо, затем молча, тяжело смотрел на него.

– Чёрт. Ладно, пойдём смотреть. Только держись, брат. Там… не по себе становится.

Лев ничего не ответил. Он подошёл к коттеджу и остановился на пороге. Его снова, с большей силой, дёрнуло.

Воздух в доме был другим. Густым. Тяжёлым. Наполненным. Он словно вибрировал, и сквозь эту вибрацию Лев увидел.

Не призраков, не видения. А энергетические отпечатки, эхо сильных эмоций, вмёрзшие в саму ткань места. В прихожей, поверх грязи от десятков чужих ботинок, он различил другие следы – босые, мелкие, беспорядочные, полные немой, животной паники. От них исходил такой плотный, липкий ужас, что у Льва свело живот судорогой. Холодная волна поднялась по позвоночнику, сжимая горло. Это было не просто изображение; его кожа ощущала ледяной след паники, а в висках ударил молоток чужого сердца. И ещё один запах, слабый, но упрямый – сладковатый, химический, как миндаль и горький миндаль одновременно.

Он заставил себя увидеть обычную грязь, размазанную по полу. Но фантомные, босые следы жгли сетчатку.

– Жертва – мужчина, Руслан Светлов, историк-краевед, – голос Гордеева прозвучал где-то рядом, приглушённый. – Нашли в гостиной. Готов?

Лев молча кивнул.

– Корвин? Ты как?

– Ничего, – голос прозвучал хрипло, чужим. – Убийца вёл жертву сзади. Держал за плечо. Левой рукой. Крепко. У того под пальто остались синяки.

Гордеев коротко, деловито бросил:

– Понял. Потом объяснишь. Идём.

Они вошли в гостиную.

Оперативники стояли по периметру, избегая смотреть в центр. В воздухе висел тяжёлый запах – крови, воска, ладана и того же химического миндаля. Тело лежало в центре сложного, изощрённого узора, выложенного на полу из соли, крупы и угля.

Но Лев почти не смотрел на тело. Его захлестнуло эхо.

Оно было здесь ярким, почти осязаемым. Два силуэта. Один – жертва – корчился в немой агонии. Второй – убийца – стоял над ним, неподвижный. Лев не видел его лица, только сгусток искажённого, тёмного пространства, и чувствовал от него холодное, отстранённое, хирургическое любопытство.

И тогда эхо убийцы повернуло голову в его сторону.

Лев почувствовал на себе взгляд. Пустой и тяжёлый, как свинец, впивающийся прямо в мозг. Он инстинктивно отшатнулся, прислонившись к косяку. Сердце забилось часто и глухо. В висках застучало.

– Держись, – тихо сказал Гордеев.

Лев заставил себя дышать ровнее. Он перевёл взгляд на детали. Взгляд упал на книжную полку. Книги стояли ровно. Но на полу у её основания, в пыли, была свежая, длинная царапина.

– Здесь, – его голос прозвучал громче, чем он хотел. – Ищите здесь. За полкой.

Когда полку отодвинули, за ней оказалась аккуратная ниша. В ней лежал толстый, в кожаной обложке блокнот и пачка исписанных мелким почерком листов.

Лев, не глядя на находку, развернулся и вышел из комнаты, чувствуя, как темнеет в глазах. Он зашёл в санузел, включил воду и умыл лицо. Ледяная вода пронзила сознание острой болью. Он задержался, опёршись о раковину.

Он посмотрел в зеркало. Уставшее, осунувшееся лицо. Взгляд человека, стоящего на краю. И вдруг его отражение дрогнуло. На его лице, поверх его собственных черт, проступили чужие – бледные, восковые, с тёмным синяком у левого виска. Лицо Светлова. Губы приоткрылись в беззвучном крике.

Лев резко отпрянул, ударившись лопатками о стену. Закрыл глаза. «Галлюцинация. Синдром. Сбой. Не реально», – прошипел он сам себе.

Он снова посмотрел в зеркало. Видел только себя. Бледного, с трясущимися руками.

Гордеев ждал его в коридоре, листая блокнот.

– Всё в порядке? Выглядишь, будто видел привидение.

– Мигрень, – коротко отрубил Лев. – Что в блокноте?

– Записи о «геопатогенных зонах» города. Бред. Но одна примечательная: «Чувствую его. Архитектор. Он придёт за моим местом в узоре».

Архитектор. Слово отозвалось в Льве холодным эхом.

– Поехали, – Гордеев похлопал его по плечу, и Лев едва сдержал вздрагивание. – Отвезу.

По дороге в город Лев молча смотрел в окно. Дождь почти прекратился. На улицах появились люди. Живые.

И тогда он её увидел.

Молодая женщина в ярко-жёлтом дождевике выходила из подъезда, неся в руках два стаканчика кофе. Обычная горожанка.

И вдруг её контур задрожал. Воздух вокруг неё исказился. На секунду Лев увидел поверх её живого лица другое – бледное, безжизненное, с пустыми глазами. А на ярком дождевике проступило алое, крошечное пятно, прямо над сердцем.

Видение исчезло. Девушка сделала глоток кофе и пошла дальше.

Лев замолчал, вцепившись в подлокотник. Это было не как со Светловым. Там – эхо прошлой, уже случившейся смерти. Здесь – щемящее, леденящее душу предчувствие смерти будущей. И от этого было втрое страшнее. Он не знал, кто она. Не знал, когда это случится. Не знал, как её спасти.

Но он знал – он только что увидел следующую жертву.

Он не мог отвести взгляд от места, где она растворилась в толпе. В горле стоял ком, а в ушах – оглушительная тишина, наступившая после визга шин его собственного восприятия. Мир вокруг, всего лишь секунду назад бывший серым, но прочным, теперь казался тонкой плёнкой, натянутой над бездной. И в этой бездне плавало лицо незнакомки – живое и мёртвое одновременно.

Мысль, холодная и тяжёлая, как галька на дне, медленно поднялась со дна сознания: чтобы остановить убийцу, ему придётся не просто поверить в кошмар. Ему придётся шагнуть в него. Добровольно. Сознательно. Карьера, репутация, остатки рассудка – всё это стало разменной монетой в игре, правил которой он не знал, но ставку в которой понимал с жуткой ясностью: жизнь против безумия. И выбирать не приходилось.

Он откинулся на сиденье, закрыл глаза, пытаясь запечатлеть в памяти каждую черту её лица, каждый жест. Это был единственный якорь, который у него теперь был. Первая и последняя ниточка, связывающая его с тем, что должно было случиться. И он знал, что не отпустит её, даже если это будет стоить ему всего.

ГЛАВА 2. ЖЕЛТЫЙ ДОЖДЕВИК

В отделе царил привычный, будничный хаос – гул голосов, треск раций, стук клавиатур, – но сегодня каждый звук бил по оголенным нервам, словно молоток. Это был шум нормального, понятного мира, от которого Льва отрезала тонкая, невидимая и совершенно непреодолимая стена. Он сидел в своем кабинете за стеклянной перегородкой, сквозь которую доносились обрывки фраз, и пытался сосредоточиться на рапорте. Буквы расплывались, превращаясь в черные, бессмысленные мурашки. Перед глазами, словно выжженное на сетчатке, стояло то самое лицо – сначала живое, сконцентрированное на чашках кофе, а затем накладывающаяся на него бледная, восковая маска смерти.

Дверь распахнулась резко, без стука. Вошел Гордеев, держа в руках пачку свежих распечаток и два стаканчика дымящегося кофе.

– На, согрейся, – он поставил один стаканчик перед Львом, на чистое место на столе. – От Светлова кое-что расшифровали. Его заметки. Половина – бред сумасшедшего, мистика, символы… но кое-что любопытное, очень.

Лев молча взял кофе. Горячий пластик обжег пальцы, но это ощущение было почти приятным – хоть какая-то прочная, физическая связь с реальностью. Якорь.

– И что же нашёл наш краевед-мистик? – спросил он, делая глоток. Горечь взбодрила.

– Он изучал не историю, а географию. Но не обычную. Составлял карту города по какому-то своему, бредовому принципу. Вот, смотри.

Гордеев положил перед Львом распечатанную карту Ельшинска. На ней были отмечены красным крестиками несколько десятков точек. Возле каждой – дата и непонятные пометки: «узел», «разлом», «точка сборки», «зона нестабильности».

Одним из крестиков, жирным и обведенным кружком, был отмечен дачный поселок «Сосновый», где убили Светлова. Льва будто слегка ударило током. Но его взгляд, скользнув по карте, сам, помимо воли, выхватил другую точку в самом центре города. Район нового бизнес-центра «Башня». Та самая стеклянная девятнадцатиэтажка, из которой утром вышла девушка в желтом дождевике. Точка на карте Светлова и точка в его видении совпали с пугающей, неопровержимой точностью. Это не могло быть случайностью. Его «бред» оказался частью чужой, чудовищной системы.

– Что это за точки? – спросил Лев, хотя ужасное, кристально ясное подозрение уже начало складываться в голове, связывая воедино карту, убийство и его собственные видения.

– А вот это самое интересное. Я сверил с базами. Почти все эти места – неофициальные свалки, заброшенные стройки, старые промзоны, канализационные коллекторы. Где-то находили останки животных, где-то местные жалуются на странные звуки, на необъяснимую тревогу. Но в двух местах… – Гордеев перевел взгляд на Льва, и во взгляде читалась непростая, тревожная догадка. – В двух местах за последние пять лет были найдены тела. Неустановленные, дела прикрыли за неимением улик. И везде – ритуальный бред, похожий на тот, что у Светлова. Совпадение? Может быть. Но мне, как и тебе, не нравятся такие совпадения. Они воняют. Просто я пока не понимаю, чем именно.

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его «видения», всегда бывшие хаотичными, личными, почти интимной пыткой, впервые нашли материальное, осязаемое подтверждение. Его безумие оказалось частью чего-то большего. Системы. Узора.

– Надо проверить остальные точки, – тихо, но твердо сказал он. – Усилить патрули. Выставить наблюдение.

– Уже отдал распоряжение, – кивнул Гордеев. – Но город не резиновый. Все точки не охватишь. Приоритеты нужны.

Лев понимал его. Он и сам бы не поверил, если бы не видел… не чувствовал это сам, кожей, нервами, вкусом крови на языке.

Он снова взглянул на карту. На крестик «Бизнес-центр "Башня"». Он мысленно отметил: все предыдущие точки были на окраинах, в зонах отчуждения. «Башня» – центр, аномалия в паттерне. Архитектор менял почерк, становился смелее, а значит – опаснее и непредсказуемее. И там была она. Девушка в желтом дождевике. Прямо сейчас, не подозревая, что стала мишенью.

– Мне нужно на место, – резко поднялся Лев. – Туда, где жил Светлов. Без группы. Один.

Гордеев нахмурился, отложив стаканчик.

– Лев, ты себя плохо чувствуешь, ты весь на нервах. Давай я с тобой…

– Нет! – отрезал Корвин, и тут же, видя резкое удивление и вспышку обиды на лице напарника, сбавил тон, но не отступил. – Прости. Мне нужно… мне нужно побыть одному на месте. Чтобы почувствовать. Ты же знаешь, как я работаю. Без шума, без лишних глаз. Иначе… эхо стирается.

Гордеев скептически хмыкнул. «Методы Корвина» давно уже были у всех на слуху, но их нельзя было отрицать – они работали. Раньше.

– Ладно. Черт с тобой. Но будь на связи. Каждый час отзванивайся. И… береги себя, – в его голосе сквозь скепсис прорвалась неподдельная, почти отцовская забота, которая сейчас резала слух больнее, чем упреки.

Час спустя Лев снова стоял на пороге коттеджа Светлова. Было тихо. Слишком тихо. Даже птицы, обычно шумные в лесу, молчали. Лев медленно вошел внутрь, и тяжелая дверь захлопнулась позади него с глухим, окончательным стуком, отсекая внешний мир, солнце, нормальность.

Следы работы оперативников были везде – порошок для снятия отпечатков, разметка, запах химикатов. Но под всем этим, как фоновая радиация, по-прежнему висело то самое эхо. Оно стало слабее, рассеяннее, как выдох, но никуда не делось. Оно ждало.

Лев прошел в гостиную, туда, где всего несколько часов назад его захлестнула чужая смерть. Он закрыл глаза, пытаясь отсечь внешние раздражители, позволить картинке возникнуть снова. Без паники, без страха. Просто как данные. Как улики. Он представлял себя сканером, холодным прибором.

Силуэт жертвы. Движение к полке. Холодное, безразличное любопытство убийцы…

Он открыл глаза и подошел к тому месту, где нашли тайник. Полку уже убрали, ниша сияла пустотой, как вырванный зуб. Лев провел рукой по шершавой, холодной поверхности внутренней стены. Ничего. Он уже почувствовал фамильярное подташнивание от разочарования и готов был отойти, как вдруг его пальцы, скользившие по бетону, нащупали едва заметную неровность. Не царапину, а скорее шероховатость, крошечный участок с измененной фактурой. Как будто кто-то нанес что-то клеем, а потом попытался стереть, но не до конца.

Лев достал из кармана телефон, включил фонарик и присмотрелся, приблизив лицо почти вплотную к стене. На сером, неровном бетоне, почти неотличимый от поверхности, был выцарапан маленький, не больше ногтя, идеально ровный символ. Треугольник, заключенный в круг, с точкой в центре. Простой, геометричный, стерильный и от этого еще более чужеродный. Он смотрел на эту идеальную, безжизненную форму, и его охватывало странное, леденящее чувство – не страха, а глубочайшего, космического одиночества, будто он смотрит в бездну, где нет места ничему человеческому, ни теплу, ни боли, ни любви. Эта идеальная форма… от нее веяло такой бездонной пустотой, что стало почти жаль того, кто ее оставил. Это была не просто метка. Это была подпись. Отпечаток пальца пустоты.

Он сфотографировал символ на телефон. Рука снова дрожала, но на этот раз не от страха, а от адреналина, от торжествующей, яростной уверенности. Это была не галлюцинация. Это была реальная зацепка. Первая ниточка, ведущая из лабиринта его безумия. Материальное доказательство того, что он не сошел с ума.

Он вышел из дома, кивнул участковому и сел в свою машину – старенькую «Шкоду Октавию», стоявшую в тени сосен. Нужно было показать символ Гордееву, проверить по базам, начать работать с этим как с настоящей уликой… Его мысли, ясные и острые, прервались, когда он завел двигатель и бросил взгляд на дорогу, ведущую из поселка.

И тут он увидел её.

На противоположной стороне улицы, у остановки, стояла та самая девушка в желтом дождевике. Та самая, с утра. Она с кем-то разговаривала по телефону, улыбалась, жестикулировала свободной рукой. Живая.

И в тот же миг пространство вокруг нее снова поплыло. Контуры задрожали, замигали. Лев зажмурился, с силой, до боли, потерев глаза костяшками пальцев. Не сейчас. Отстань.

Он открыл глаза. Девушка все так же стояла на остановке. Живая, настоящая. Но теперь Лев видел больше. Он видел, как сквозь ее фигуру, словно двойная экспозиция на пленке, проступает другой силуэт – темный, плотный, мужской. Тот самый силуэт с того самого эха из гостиной Светлова. Силуэт убийцы. Они были связаны. Не физически, а тонкой, невидимой нитью, тем шлейфом искаженной реальности, который оставлял после себя Архитектор. Убийца уже выбрал ее. Он еще, возможно, даже не знал ее имени, не следил за ней, но его намерение, его будущее преступление уже отбрасывало тень на ее настоящее, и эту тень видел только Лев.

Он схватился за руль, чтобы унять дрожь, уже другую – не от страха, а от ярости и решимости. Он не мог позволить этому случиться. Он не мог просто сидеть и ждать, пока в городе появится еще один труп, еще одна пустая оболочка. Сообщить Гордееву? Он спишет на паранойю, на стресс, на последствия вчерашнего шока. Приказать взять ее под защиту? Оснований – ноль. Только его, Льва Корвина, сломанное восприятие.

Глупость. Самоубийственная, профессиональная смерть. Карьера, репутация… все к черту, – пронеслось в голове. Но мысль о том, чтобы сидеть сложа руки, была невыносима. Если я сейчас не сверну с этого пути, она умрет. А я буду знать, что видел это и ничего не сделал. Все это прах по сравнению с весом одной неисполненной обязанности. Моего долга. Моего проклятия.

Он завел машину и медленно отъехал, остановившись в ста метрах. Он не знал, что будет делать дальше. Но он мог следить. Он должен был понять.

Автобус подъехал, забрал девушку и еще нескольких людей. Лев медленно тронулся следом.

Выйти из машины. Пойти. Сделать, – прозвучал внутри короткий, резкий приказ.

Он больше не просто наблюдал. Он действовал.

Он ехал, держась на почтительной дистанции, его взгляд прилип к затылку незнакомки, видневшемуся в окне автобуса. Мысли, еще несколько минут назад ясные и острые, теперь превратились в хаотичный вихрь. Что он, собственно, делает? Какой в этом план? Он не имел ни малейшего понятия, куда она едет, что будет делать дальше. Это было чистое, безрассудное импульсивное действие. Но остановиться было уже невозможно. Чувство ответственности, тяжелое и неоспоримое, как гиря, висело на нем. Он был единственным звеном, связывающим эту живую, улыбающуюся женщину с призраком из его кошмаров. И он не мог разорвать эту связь, даже если бы захотел. Он был на крючке. И крючок этот вонзился глубоко.

ГЛАВА 3. ТЕНЬ

Отдел замер, едва он переступил порог. Так, по крайней мере, почудилось Льву. Показалось, что на секунду смолк стук клавиатур и гул голосов, а потом возобновился уже с другим, притворным, показным тембром. Он прошел к своему кабинету, и сквозь стеклянную перегородку ему померещилось, что все они – от майора из соседнего кабинета до курьера с пачкой бумаг – смотрят именно на него. Быстрыми, украдчивыми взглядами, полными того острого, профессионального любопытства, с которым вскрывают труп.

Они знают.

Это было иррационально, как его видения, но столь же неоспоримо. Он поймал взгляд молодой сотрудницы из канцелярии – и ему показалось, что в ее глазах был не просто интерес, а жалость, смешанная со страхом. Она слышала, как он вчера говорил с Гордеевым про «пустоту». Логика шептала, что дверь была закрыта, а стены толстые. Но его изменившееся восприятие кричало обратное: слухи просочились сквозь бетон, как его эхо сквозь ткань реальности.

Он сел за стол, пытаясь сделать вид, что заполняет рапорт. Буквы расплывались. Каждый смех за стеной, каждый обрывок фразы из коридора – «…срочно к Иванову…», «…психиатр выехал…» – его мозг, как перегруженный сервер, немедленно относил к себе. Это была пытка подозрением, где палачом был он сам. Он не знал, что из этого – правда, а что – наваждение. И от этой неопределенности мир вокруг снова поплыл, превращая знакомый кабинет в декорацию гигантской, безмолвной ловушки.

Дверь распахнулась резко, без стука. В кабинете стоял Гордеев. Без привычного стаканчика кофе. Его лицо было напряженным, губы сжаты в тонкую, белую от напряжения полоску.

– Лев, пошли. К Иванову. Сейчас. – В его голосе не было вопроса. Это был приказ.

Полковник Иванов, начальник отдела, сидел за своим идеально чистым, отполированным до блеска столом. Рядом с ним – женщина в строгом, не по сезону темном костюме, чье само присутствие, прямая спина и холодный взгляд кричали о служебном расследовании. Штатный психолог, Петрова.

– Корвин, – начал Иванов, отчеканивая слова, будто зачитывая приговор. – Твои результаты всегда были выше всяких похвал. Но методы… – он сделал театральную паузу, давая слову повиснуть в воздухе, как запаху тления. – После вчерашнего выезда, по словам майора Гордеева, возникли серьезные опасения насчет твоего состояния. И я вынужден к этим опасениям прислушаться.

Гордеев, стоя у стены, смотрел в пол, его плечи были неестественно напряжены, а руки сжаты в кулаки и глубоко засунуты в карманы брюк. Он делал все, чтобы избежать встречи взглядом с Львом. Льва будто окатили ледяной водой. Преданным себя не чувствовал – Гордеев был слишком прямолинейным и честным для подлости. Это была «забота» по уставу, предписанный алгоритм действий при выявлении «нестабильного элемента», и оттого было еще обиднее и горше.

– Я в полном порядке, товарищ полковник, – голос Льва прозвучал деревянно, отрепетированно и фальшиво даже для него самого.

– Порядок или нет, решит специалист, – Иванов кивнул на Петрову. – Ты отстраняешься от оперативной работы до заключения доктора. Направление – на обследование. Сегодня же. Это уже не первый случай, Корвин. После дела Бережного ты не выходил две недели. Мы все понимаем, стресс, выгорание. Но у отдела есть репутация. И я не могу рисковать.

Это был приговор. Официальный, бесповоротный. Клетка. Диагноз. Психиатрическая статья, которая навсегда закроет ему дорогу обратно, в тот единственный мир, который он знал.

Иванов и Петрова вышли. В кабинете остались они с Гордеевым. Воздух застыл, густой и тяжелый. Гордеев поднял голову, его взгляд скользнул по лицу Льва – быстрый, полный невысказанного извинения, растерянности и немой ярости одновременно, – и, не сказав ни слова, он резко развернулся и вышел, громко, с финальным аккордом, хлопнув дверью.

Полчаса в кабинете Петровой показались вечностью. Свет был слишком ярким, слепящим, запах антисептика – слишком едким, химическим.

– Часто ли вас посещают навязчивые образы, Лев Глебович?

– Чувствуете ли вы, что реальность искажается, теряет твердость?

– Были ли в семье случаи психических заболеваний? У родителей, бабушек?

Он отвечал односложно, отстраняясь, выстраивая внутри себя высокую, толстую стену, за которой прятался последний оплот его рассудка. Единственная его цель сейчас – выйти отсюда, не дав им ни единого крючка, ни одной зацепки. Его пальцы тайно сжимали подлокотники кресла, оставляя на мягком, кожаном материале влажные отпечатки.