Непопулярная лингвистика. Английский язык как учитель морали

Как словари одновременно описывают язык и формируют его

Существует одна чрезвычайно живучая иллюзия.

Большинство людей искренне считает словарь чем-то вроде термометра.

Он ничего не меняет.

Ничего не решает.

Ничего не навязывает.

Он просто фиксирует реальность.

Вот слово.

Вот его значение.

Вот пример употребления.

Казалось бы, всё предельно просто.

Однако история словарей показывает совсем другую картину.

На самом деле словарь никогда не был пассивным зеркалом языка. Он всегда находился в странном положении между наблюдателем и участником игры. Он одновременно описывает язык и влияет на него.

Именно поэтому словарные статьи периодически становятся причиной культурных войн, газетных скандалов, академических конфликтов и политических кампаний.

Потому что словарь отвечает не только на вопрос:

«Что означает это слово?»

Он ещё отвечает на вопрос:

«Чьё понимание этого слова считается официальным?»

А это уже вопрос власти.

Наивное представление о словаре возникло сравнительно недавно.

Большую часть человеческой истории никакого единого стандарта языка не существовало. Люди говорили так, как говорили их соседи. В одном городе слово звучало одним образом, в соседнем — другим. Правописание могло меняться от страницы к странице. Даже имя одного и того же человека нередко записывали несколькими способами.

В Англии XVI века это никого особенно не безпокоило.

Сегодня подобное кажется невозможным. Но именно словари сыграли огромную роль в создании ощущения, что существует один правильный язык.

Когда в 1755 году Самуэль Джонсон выпустил свой знаменитый словарь, он не просто собрал слова. Он начал создавать языковую норму.

Одни варианты попадали в словарь.

Другие оставались за его пределами.

Одни формы получали официальный статус.

Другие постепенно вытеснялись.

Формально Джонсон описывал английский язык.

Фактически он помогал создавать тот английский, который придёт после него.

В этом и заключается главный парадокс любого словаря.

Представим, что миллионы людей используют какое-то слово.

Редакторы словаря долго отказываются его признавать.

Для части общества оно остаётся «неправильным».

Затем словарь включает его в новую редакцию.

На следующий день слово не меняется.

Но меняется его статус.

Учителя начинают ссылаться на словарь.

Журналисты начинают ссылаться на словарь.

Редакторы начинают ссылаться на словарь.

Судьи иногда тоже.

Получается любопытная ситуация.

Словарь вроде бы лишь описал существующее употребление.

Но одновременно он повысил его легитимность.

Наиболее заметно это становится там, где язык соприкасается с идеологией.

Возьмём выражение:

illegal immigrant — нелегальный иммигрант.

Ещё недавно это считалось совершенно стандартным термином.

Логика проста.

Человек находится в стране незаконно.

Следовательно, он illegal.

Однако затем всё больше организаций начали продвигать другую формулировку:

undocumented immigrant — иммигрант без документов.

Или:

undocumented migrant — мигрант без документов.

Сторонники новой терминологии утверждали, что человек не может быть «нелегальным». Незаконным может быть поступок, но не сама личность.

Противники отвечали:

— Если человек нарушил миграционное законодательство, почему мы должны делать вид, что этого не произошло?

На первый взгляд это спор о словах.

На самом деле это спор о том, как общество должно воспринимать миллионы людей.

Когда словарь включает новую формулировку, он уже участвует в этой борьбе.

Ещё интереснее история слова terrorist.

Представьте вооружённую группу.

Она взрывает здания.

Убивает людей.

Ведёт войну против государства.

Как её назвать?

Terrorists — террористы.

Militants — боевики.

Insurgents — повстанцы.

Rebels — мятежники.

Freedom fighters — борцы за свободу.

Физически речь может идти об одной и той же группе людей.

Но после выбора слова возникает совершенно разная моральная картина мира.

Словарь здесь не создаёт политику.

Но он неизбежно соприкасается с ней.

Потому что между террористом и борцом за свободу лежит не лингвистика.

Там лежит власть.

Особенно показательна история слова woman.

Ещё сравнительно недавно большинство словарей определяли его примерно так:

adult human female

взрослая человеческая особь женского пола

Позже появились формулировки вроде:

a person who identifies as a woman

человек, идентифицирующий себя как женщина

И сразу выяснилось, что спор идёт вовсе не о словаре.

Люди начали обсуждать биологию.

Право.

Спорт.

Медицину.

Феминизм.

Права меньшинств.

Вся эта гигантская общественная дискуссия внезапно оказалась привязана к нескольким строкам словарной статьи.

Именно тогда становится очевидно: словарь не просто отражает реальность.

Он помогает обществу договориться о том, какой эта реальность считается.

То же произошло со словом racism.

Традиционно его определяли довольно просто:

prejudice or discrimination based on race

предубеждение или дискриминация по расовому признаку

Однако позже в академической среде распространилась формула:

prejudice plus power

предубеждение плюс власть

То есть расизмом считается не просто неприязнь к представителям другой расы, а неприязнь, подкреплённая системным доминированием.

На первый взгляд разница невелика.

На практике последствия огромны.

Если принять первое определение, расистом потенциально может быть любой человек.

Если принять второе — далеко не любой.

Поэтому спор о словаре моментально превращается в спор об устройстве общества.

Любопытно и слово hate speech.

Попробуйте найти универсальное определение.

Очень быстро выяснится, что это почти невозможно.

Для одних hate speech означает прямые призывы к насилию.

Для других — широкий спектр оскорбительных высказываний.

Для третьих — любую речь, которая унижает определённые группы.

Каждое определение приводит к совершенно разным последствиям для свободы слова.

И каждое словарное уточнение становится маленьким политическим событием.

Но, пожалуй, самый показательный пример последних лет связан со словом misinformation.

Формально всё выглядит просто.

misinformation

ложная информация

Однако немедленно возникает следующий вопрос:

Кто определяет, что является ложью?

Газета?

Университет?

Правительство?

Алгоритм социальной сети?

Экспертное сообщество?

С этого момента начинается борьба уже не за слово.

А за право определять реальность.

Конечно, не всякая словарная война связана с политикой.

Иногда речь идёт просто о том, как меняется язык.

Классический пример — слово literally.

Традиционно оно означало:

буквально

Но носители языка уже много поколений используют его как эмоциональный усилитель:

I literally died laughing.

Я буквально умер от смеха.

Никто, конечно, не умер.

Все понимают, что это гипербола.

Когда словари начали фиксировать такое употребление, часть публики пришла в ярость.

Люди говорили:

— Словарь капитулировал перед безграмотностью.

— Теперь слова больше ничего не значат.

На самом деле словарь сделал именно то, что должен делать хороший словарь: признал существующее употребление.

Но общество восприняло это как культурное решение.

И в определённом смысле было право.

Потому что любое признание новой нормы влияет на дальнейшую судьбу слова.

Особенно забавно то, что словари одновременно обвиняют в противоположных грехах.

Одни считают их слишком консервативными.

Другие — слишком прогрессивными.

Одни говорят:

— Вы не успеваете за живым языком.

Другие говорят:

— Вы слишком быстро узакониваете языковую деградацию.

На практике обе претензии неизбежны.

Потому что словарь постоянно балансирует между двумя ролями.

С одной стороны, он должен фиксировать реальную речь.

С другой — служить ориентиром для миллионов людей.

А эти задачи далеко не всегда совместимы.

В эпоху интернета ситуация стала ещё интереснее.

Сегодня новые слова появляются быстрее, чем когда-либо в истории.

Сначала рождается мем.

Потом появляется сленг.

Затем его начинают использовать миллионы людей.

И только спустя годы слово попадает в словарь.

Так произошло с doomscrolling, rizz, simp, binge-watch и десятками других выражений.

Получается любопытный порядок.

Сначала язык создаёт народ.

Потом его фиксируют лексикографы.

Но после фиксации словарь начинает влиять на дальнейшую судьбу этих слов.

Поэтому вопрос о нейтральности словаря имеет довольно простой ответ.

Словари стремятся быть объективными.

Хорошие лексикографы действительно стараются описывать язык, а не командовать им.

Но абсолютная нейтральность здесь невозможна.

Потому что сам акт определения уже меняет положение слова в обществе.

Словарь не диктатор языка.

Но и не безучастный наблюдатель.

Он одновременно архивариус и участник процесса.

Летописец и арбитр.

Зеркало и инструмент.

И именно поэтому люди так внимательно следят за тем, какие слова попадают в словарь и что именно там о них написано.

Потому что спор о словаре почти никогда не бывает спором о словаре.

На самом деле это спор о том, чья версия реальности получит официальный статус.

P.S. В СССР норму русского языка формировало центральное телевидение. Однако мало кто знает, что их язык формировал словарь не очень русского Розенталя. Как-то пришла совершенно серьёзная директива: отныне в прогнозе погоды следует дожди произносить как «дожжи». Это — новая «русская» норма. Хотя ларчик открывался просто: словарь Розенталя переиздавался каждый год, а чтобы его переиздавать, каждый год нужно было менять в нём хотя бы букву, хотя бы запятую. И дикторы стали говорит дожжжи, правда, не очень долго, поскольку кто-то скоро понял, что тогда и в отчётах о съездах партии придётся говорить «вожжи», а не вожди. Русский язык строится на аналогии, но немногие его «знатоки» это чувствуют…

Почему хорошие манеры исторически служили инструментом отделения элиты от простолюдинов

Существует ещё одна чрезвычайно успешная языковая иллюзия.

Большинство людей убеждено, что хорошие манеры появились потому, что людям хотелось быть добрее друг к другу.

Звучит вполне разумно.

Не перебивай собеседника.

Не чавкай за столом.

Не кричи.

Не плюй на пол.

Не сморкайся в скатерть.

Последний пункт сегодня кажется странным, но когда-то был вполне актуален.

На первый взгляд история вежливости выглядит как история цивилизации.

Люди постепенно учились вести себя лучше.

Становились культурнее.

Внимательнее.

Тактичнее.

Однако если с пристрастием посмотреть на происхождение большинства правил хорошего тона, обнаружится менее романтическая картина.

На протяжении многих столетий хорошие манеры были не столько проявлением доброты, сколько системой распознавания своих и чужих.

Иначе говоря, своеобразным социальным паролем.

Который позволял элите мгновенно определить, кто перед ней стоит.

В современном мире человеку достаточно взглянуть на аккаунт в LinkedIn, диплом университета или размер банковского счёта.

В средневековой Европе всё было сложнее.

Большинство людей не умело читать.

Документов почти не существовало.

Паспортов не было.

Социальное положение приходилось определять по внешним признакам.

Одежде.

Акценту.

Манере держаться.

И, конечно, поведению.

В результате хорошие манеры постепенно превратились в форму социального контроля.

Человек мог надеть дорогую одежду.

Мог купить лошадь.

Мог попытаться подражать аристократии.

Но стоило ему неправильно взять бокал или обратиться не тем титулом — и маска спадала.

Особенно интересно происхождение самого слова courtesy — вежливость.

Оно происходит от слова court.

Двор.

Королевский двор.

Изначально courteous person означал вовсе не доброго человека.

Он означал человека, умеющего вести себя при дворе.

То есть человека, знакомого с правилами элитной среды.

Фактически в самом слове спрятана его истинная функция.

Вежливость была языком двора.

Языком высшего общества.

Языком тех, кто находился рядом с властью.

По той же причине многие нормы поведения кажутся странными, если воспринимать их как проявление доброты.

Возьмём классический английский этикет XVIII века.

Существовали десятки правил относительно того:

— как сидеть;

— как стоять;

— как держать руки;

— как входить в комнату;

— как представлять гостей;

— как обращаться к людям разных рангов

Какая часть этих правил делала мир добрее?

Не так уж много.

Зато все они прекрасно выполняли другую задачу.

Они помогали отделять людей, выросших внутри элиты, от всех остальных.

Представьте молодого аристократа и богатого торговца.

Первый вырос среди этих правил с рождения.

Он впитал их автоматически.

Второй может иметь больше денег.

Может быть умнее.

Может быть талантливее.

Но ему придётся специально изучать то, что для первого естественно.

И даже тогда он будет совершать ошибки.

Именно так работают культурные барьеры.

Они выглядят как воспитание.

Но одновременно являются системой допуска в клуб.

Любопытно, что язык здесь играл не меньшую роль, чем сами манеры.

В Англии XIX века огромное значение имело не только то, что вы говорите.

Важно было, как именно вы это говорите.

Произношение становилось социальной визитной карточкой.

Одно и то же предложение могло мгновенно выдать происхождение человека.

Не случайно позднее возник знаменитый акцент Received Pronunciation.

Так называемый «правильный английский».

Он был не просто способом произносить слова.

Он был пропуском в определённый социальный мир.

Человек мог сказать:

Good morning.

Но его гласные зачастую сообщали о нём больше, чем сама фраза.

В этом смысле вежливость удивительно похожа на современные профессиональные жаргоны.

Представьте двух программистов, которые обсуждают работу.

Через пять минут разговора новичок уже перестаёт понимать половину слов.

Не потому что они хотят его обидеть.

Просто язык группы выполняет функцию фильтра.

То же самое столетиями делали хорошие манеры.

Они создавали ощущение естественности для своих и ощущение неловкости для чужих.

Особенно показателен английский культ small talk.

Многие иностранцы до сих пор недоумевают, зачем англичане и американцы задают вопросы, ответы на которые их почти не интересуют.

Как дела?

Как добрались?

Какая сегодня погода?

Хорошие выходные?

С точки зрения передачи информации всё это выглядит безсмысленно.

Но задача здесь совсем другая.

Small talk — это социальная смазка.

Способ показать, что вы понимаете правила игры.

Что вы безопасны.

Предсказуемы.

Социально компетентны.

Человек, который сразу переходит к делу, часто воспринимается как грубый не потому, что сказал что-то плохое.

А потому, что проигнорировал обязательный ритуал.

Тот же механизм можно увидеть в бесконечных английских смягчителях.

Представьте две фразы.

You’re wrong.

Вы неправы.

И:

I’m not entirely sure that’s the best approach.

Не уверен, что это лучший подход.

Формально смысл может быть одинаковым.

Но социальный эффект совершенно разный.

Английская элитная культура столетиями оттачивала искусство выражать конфликт таким образом, чтобы он выглядел почти как согласие.

И чем выше поднимался человек по социальной лестнице, тем чаще от него ожидали владения этим искусством.

Не случайно многие английские формулы вежливости буквально невозможно перевести на русский без ощущения комизма.

Например:

With the greatest respect…

Со всем возможным уважением…

Очень часто после этой фразы следует уничтожающая критика.

Или:

That’s certainly one way of looking at it.

Это, безусловно, один из способов взглянуть на ситуацию.

На практике такая реплика нередко означает:

Какая потрясающая чушь.

Здесь проявляется важная особенность элитной коммуникации.

Чем выше статус группы, тем реже она использует прямое столкновение.

Предпочтение отдаётся намёкам, полутонам и ритуальным формам.

В XIX веке этот механизм достиг почти карикатурных масштабов.

В Британии существовали целые руководства, объяснявшие, как правильно пользоваться столовыми приборами, кому первым подавать руку, когда снимать шляпу и каким образом представлять людей друг другу.

Фактически речь шла о социальном экзамене.

Человек, который не знал этих правил, автоматически считался менее образованным, менее культурным и зачастую менее достойным.

Хотя между умом и способностью правильно держать вилку связь довольно загадочная.

Самое интересное заключается в том, что подобные механизмы никуда не исчезли.

Они просто изменили форму.

Сегодня роль старинного этикета часто играют другие вещи.

Правильная терминология.

Правильный акцент.

Правильные политические формулировки.

Правильный набор культурных сигналов.

Как и прежде, общество любит превращать принадлежность к определённой группе в признак морального превосходства.

А язык остаётся главным инструментом этого процесса.

Это не означает, что хорошие манеры бесполезны.

Вовсе нет.

Жить среди людей, которые умеют контролировать себя и уважать окружающих, значительно приятнее.

Проблема в другом.

Исторически вежливость никогда не была только про уважение.

Она всегда была ещё и про иерархию.

Про принадлежность.

Про социальные границы.

Про способность отличить своих от чужих.

Поэтому хорошие манеры оказались одним из самых эффективных социальных изобретений в истории.

Они позволили элите превратить собственные привычки в универсальный стандарт культуры.

И сделать так, что этот стандарт многие века воспринимался не как инструмент власти, а как простая и естественная добродетель.

Как слова sin, vice и wickedness уступили место toxic, problematic и harmful, хотя сама моральная функция осталась прежней

Если бы житель средневековой Англии внезапно оказался в современном Лондоне, его поразили бы многие вещи.

Самолёты.

Смартфоны.

Электричество.

Отсутствие чумы.

Но, возможно, сильнее всего его удивило бы другое.

Люди по-прежнему безконечно обсуждают добро и зло.

Только делают это совершенно другими словами.

Средневековый человек постоянно слышал вокруг себя слова вроде:

— sin — грех;

— vice — порок;

— wickedness — злодейство, нравственная испорченность;

— temptation — искушение;

— virtue — добродетель

Современный англоязычный человек гораздо чаще слышит:

— toxic — токсичный;

— harmful — вредный;

— problematic — проблемный;

— offensive — оскорбительный;

— unsafe — небезопасный;

— inappropriate — неуместный

На первый взгляд это совершенно разные миры.

На второй — различия оказываются не столь велики.

Потому что моральная машина общества никуда не исчезла.