Непопулярная лингвистика. Английский язык как учитель морали

Почему современные общества всё реже учат морали через церковь и всё чаще через правильные слова

Когда средневековый европеец хотел понять, как ему жить, он шёл в церковь.

Там ему объясняли, что такое добро и зло.

Что считается грехом.

Что считается добродетелью.

Кого следует уважать.

Кого следует опасаться.

Что можно говорить.

Что нельзя говорить.

Какие мысли достойны человека.

Какие мысли опасны для души.

Сегодня большинство жителей Лондона, Нью-Йорка, Торонто или Амстердама в церковь не ходят. Многие вообще считают себя нерелигиозными людьми. Некоторые даже уверены, что живут в полностью светском обществе, освобождённом от догм прошлого.

Однако возникает любопытный вопрос.

Если церковь больше не является главным моральным учителем общества, то кто занял её место?

Школа?

Государство?

Телевидение?

Социальные сети?

Отчасти да.

Но есть и более интересный ответ.

Во многих случаях эту роль постепенно начал выполнять сам язык.

Не книги.

Не проповеди.

Не законы.

А слова.

На первый взгляд идея кажется странной.

Слова ведь всего лишь описывают мир.

По крайней мере, нас именно этому учили.

Сначала появляется реальность.

Потом человек придумывает для неё название.

Получается словарь.

Всё просто.

Но история показывает, что язык редко ограничивается описанием.

Очень часто он начинает объяснять людям, каким мир должен быть.

А это уже совсем другая функция.

Представьте Англию XIII века.

Слова sin (грех), virtue (добродетель), temptation (искушение), salvation (спасение), grace (благодать) были не просто словами.

Они являлись координатами, внутри которых человек воспринимал жизнь.

Когда крестьянин, ремесленник или торговец оценивал собственные поступки, он делал это через готовую моральную систему.

Мир делился на правильное и неправильное.

На грех и добродетель.

На спасение и погибель.

Язык постоянно напоминал человеку, в какой вселенной он живёт.

Можно сказать, что словарь был частью религии.

Но точно так же верно и обратное.

Религия была частью словаря.

Потом Европа начала меняться.

Пришло Просвещение.

Наука.

Индустриальная революция.

Старые религиозные категории постепенно начали терять влияние.

И тогда произошло нечто любопытное.

Моральная структура общества никуда не исчезла.

Исчезли лишь некоторые слова.

На место одних пришли другие.

Вместо спасения всё чаще начали говорить о прогрессе.

Вместо добродетели — о цивилизованности.

Вместо греха — о невежестве.

Человек по-прежнему делил мир на хорошее и плохое.

Просто использовал другую лексику.

Это очень важное наблюдение.

Общества могут менять религии.

Могут менять идеологии.

Могут менять политические системы.

Но они почти никогда не отказываются от морального словаря.

Потому что людям необходимо понимать не только то, как устроен мир.

Им необходимо понимать, каким человеком следует быть.

И язык постоянно отвечает на этот вопрос.

Возьмём простой пример.

Если вы откроете газету XIX века, вы встретите множество слов, которые сегодня почти исчезли из публичного морального обсуждения.

Честь.

Долг.

Благородство.

Добродетель.

Порядочность.

Сегодня эти слова никуда не делись окончательно, но их влияние заметно ослабло.

Зато появились другие.

Authenticity — подлинность.

Inclusivity — инклюзивность.

Empathy — эмпатия.

Respect — уважение.

Awareness — осознанность.

Sensitivity — чувствительность.

Заметьте любопытную деталь.

Я сейчас не утверждаю, что новые слова хуже старых или наоборот.

Речь о другом.

Они выполняют ту же функцию.

Они объясняют человеку, каким человеком следует быть.

Особенно интересно наблюдать за тем, как некоторые слова буквально меняют своё значение в зависимости от эпохи.

Например, слово tolerance.

Ещё несколько десятилетий назад оно в основном означало терпимость в классическом смысле слова: способность мириться с существованием взглядов, которые тебе не нравятся.

Фактически:

I disagree with you, but I tolerate your right to think that way.

Я не согласен с вами, но признаю ваше право так думать.

Однако постепенно во многих общественных дискуссиях слово стало приобретать дополнительный оттенок. Под терпимостью всё чаще начали понимать не просто мирное сосуществование, а позитивное принятие.

То есть смысл незаметно сместился.

Сначала:

Я не мешаю тебе жить.

Потом:

Я обязан демонстрировать одобрение твоего выбора.

Это уже не словарный спор.

Это изменение морального стандарта, зашитое внутрь слова.

Ещё показательнее история слова inclusive.

Формально оно означает:

включающий всех;

никого не исключающий.

Но в современной англоязычной культуре это слово давно превратилось в моральный компас.

Если про компанию говорят:

We are an inclusive workplace.

Мы создаём инклюзивную рабочую среду.

Это не просто описание кадровой политики.

Это заявление о моральной добродетели.

Компания фактически сообщает:

Мы хорошие люди.

Любопытно, что противоположное понятие почти никогда не формулируется напрямую.

Никто не говорит:

We are exclusive and discriminatory.

Мы исключаем людей и дискриминируем их.

Поэтому само слово начинает работать как знак нравственной правоты.

То же самое произошло со словом safe.

Исторически оно означало физическую безопасность.

Например:

The bridge is safe.

Мост безопасен.

The area is safe at night.

В этом районе безопасно ночью.

Но в последние десятилетия возникло выражение:

safe space

безопасное пространство

Причём безопасность здесь понимается уже не физически.

Никто не говорит о грабителях или пожарах.

Речь идёт о психологическом комфорте.

О том, чтобы человек не сталкивался с высказываниями, которые могут его задеть.

Получается удивительная эволюция.

Слово осталось тем же.

Но моральная вселенная вокруг него изменилась почти полностью.

Очень показательно и слово harm.

На первый взгляд всё просто:

harm = вред.

Однако в современном общественном языке понятие вреда постепенно расширилось.

Раньше вредом считалось нечто физическое или материальное.

Сегодня можно услышать:

Words can cause harm.

Слова могут причинять вред.

Или:

Harmful language.

Вредоносная речь.

Само по себе это утверждение не ново.

Люди всегда знали, что словами можно ранить.

Интересно другое.

Понятие вреда начинает распространяться на всё более широкие области человеческого общения.

А вместе с ним расширяется и моральная ответственность говорящего.

Можно вспомнить и слово offensive.

Когда-то оно описывало откровенное оскорбление.

Сегодня диапазон его применения стал намного шире.

Человек может сказать:

I find that offensive.

Я считаю это оскорбительным.

Причём речь может идти не о личном оскорблении, а о несогласии с идеей, шуткой или даже фактом.

Получается любопытный эффект.

Слово начинает работать как моральный аргумент само по себе.

Особенно интересна судьба слова diversity.

Буквально: разнообразие.

На уровне словаря всё предельно просто.

Но в современной публичной речи diversity часто обозначает не просто разнообразие как факт, а разнообразие как ценность.

Разница кажется маленькой.

На самом деле она огромна.

Сравните.

Описание:

The city has a diverse population.

В городе разнообразный состав населения.

Моральное утверждение:

Diversity is our strength.

Разнообразие — наша сила.

Во втором случае слово уже выступает не как описание мира.

Оно выступает как принцип того, каким мир должен быть.

Любопытно наблюдать и за тем, как меняются отрицательные ярлыки.

В Средние века существовали слова:

— sinner — грешник;

— heretic — еретик;

— blasphemer — богохульник.

Они сообщали окружающим:

Этот человек нарушает моральный порядок.

Сегодня в английском публичном пространстве всё чаще работают другие слова:

— racist — расист;

— sexist — сексист;

— bigot — фанатик, нетерпимый человек;

— extremist — экстремист;

— denier — отрицатель

Заметьте: я сейчас не обсуждаю справедливость этих ярлыков.

Интересен сам механизм.

Как и средневековые обвинения, они выполняют социальную функцию маркировки.

Они помогают отделить допустимое от недопустимого.

Праведников от грешников.

Только моральная система стала другой.

А может быть, самый показательный пример последних лет — слово ally.

Буквально: союзник.

Когда-то это было в основном военное или дипломатическое понятие.

Сегодня можно услышать:

Be an ally.

Будьте союзником.

Но речь идёт вовсе не о войне.

Под словом подразумевается определённая моральная позиция, определённый набор взглядов и моделей поведения.

Фактически человеку предлагают не просто поддержать кого-то.

Ему предлагают присоединиться к нравственному лагерю.

Именно здесь особенно хорошо видно, как обычная лексика начинает выполнять функции, которые когда-то выполняли религиозные категории.

В этом смысле многие современные слова удивительно напоминают религиозные категории прошлого.

Не потому, что современное общество внезапно стало религиозным.

А потому, что общество никогда не может существовать без понятий добра и зла, допустимого и недопустимого.

Оно лишь меняет словарь.

Именно поэтому языковые споры последних десятилетий оказываются настолько эмоциональными.

Со стороны они часто выглядят нелепо.

Люди спорят о местоимениях.

О формулировках.

О названиях групп.

О словах, которые ещё вчера казались вполне обычными.

Почему?

Потому что на самом деле спор идёт не о словах.

Спор идёт о морали.

О принадлежности.

О социальной легитимности.

Язык становится ареной, на которой общество договаривается о том, что считать правильным.

Любопытно, что этот механизм прекрасно работает даже тогда, когда люди считают себя полностью рациональными.

Современный образованный человек может не верить в ад.

Может не верить в рай.

Может не признавать никакого религиозного авторитета.

Но при этом испытывать вполне искренний страх произнести неправильную фразу в неправильной компании.

Такой страх невозможно объяснить одной лишь вежливостью.

Здесь уже работают более глубокие механизмы.

Те самые, которые раньше обеспечивали соблюдение религиозных норм.

Разумеется, язык не заменил церковь полностью.

У него нет священников в буквальном смысле слова.

Нет храмов.

Нет литургий.

Хотя иногда социальные сети подозрительно напоминают и то, и другое.

Но язык действительно взял на себя значительную часть функций, которые раньше выполняли религия и идеология.

Он определяет допустимое.

Он маркирует недопустимое.

Он награждает символическим одобрением.

Он наказывает общественным неодобрением.

И всё это происходит настолько привычно, что большинство людей даже не замечают самого механизма.

Возможно, главный парадокс XXI века заключается именно в этом.

Мы живём в эпоху, которая любит считать себя освобождённой от догм.

В эпоху, которая гордится своей рациональностью.

В эпоху, которая постоянно говорит о свободе мышления.

И одновременно никогда прежде люди не уделяли такого внимания правильному подбору слов.

Не потому, что стали лицемернее.

И не потому, что стали глупее.

А потому, что общество по-прежнему нуждается в моральной навигации.

Просто старые кафедры постепенно опустели.

А новые выросли прямо внутри языка.

И когда сегодня человек спорит о словах, он очень часто спорит вовсе не о языке.

Он спорит о том, каким должен быть мир.

И каким должен быть человек в этом мире.

Почему борьба за определение слова — это борьба за власть над реальностью

Есть старая иллюзия, которую большинство людей никогда не подвергает сомнению.

Мы привыкли думать, что слова просто обозначают уже существующие вещи.

Сначала существует объект.

Потом появляется название.

Вот дерево.

Вот камень.

Вот река.

Вот слово для каждого из них.

Кажется, что язык всего лишь наклеивает ярлыки на готовую реальность.

Однако стоит выйти за пределы мира деревьев и камней, как выясняется любопытная вещь.

Большая часть человеческой жизни состоит из объектов, которые нельзя потрогать руками.

Справедливость.

Свобода.

Дискриминация.

Терроризм.

Демократия.

Ненависть.

Любовь.

Нация.

Привилегия.

Травма.

У этих вещей нет физической формы.

Они существуют прежде всего как слова.

Именно поэтому борьба за определение слова почти всегда оказывается борьбой за власть.

Потому что тот, кто определяет слово, во многом определяет саму реальность.

Представьте двух людей, которые смотрят на одно и то же событие.

Один говорит:

Это протест.

Другой говорит:

Это безпорядки.

Физически они описывают одну и ту же ситуацию.

Те же люди.

Те же улицы.

Те же действия.

Но после выбора слов возникает уже две разные картины мира.

В первом случае мы видим гражданскую активность.

Во втором — угрозу общественному порядку.

Событие не изменилось.

Изменилось название.

А вместе с ним изменилось и отношение к происходящему.

Именно поэтому политика так любит словари.

Точнее, не сами словари, а право определять значения.

Любая серьёзная идеологическая борьба рано или поздно превращается в борьбу за лексику.

Посмотрите на слово marriage — брак.

На протяжении веков его определение казалось очевидным.

Затем начались общественные споры.

Изменилось ли само явление?

Отчасти.

Но гораздо важнее было другое.

Началась борьба за то, кто имеет право определять значение слова.

Потому что победитель получал не просто словарную статью.

Он получал право задавать рамку общественного обсуждения.

То же самое произошло со словом racism.

Ещё несколько десятилетий назад большинство словарей определяли расизм относительно просто: убеждение в превосходстве одной расы над другой.

Потом в общественных науках стали распространяться определения, включающие системную власть, исторические структуры и социальные институты.

В результате возникли две конкурирующие реальности.

В одной расизмом может быть любой человек независимо от своего положения.

В другой расизм требует определённых структур власти.

Заметьте: спор идёт не о словаре.

Спор идёт о том, как устроен мир.

То же происходит со словом woman.

Со словом gender.

Со словом violence.

Со словом harassment.

Со словом privilege.

Практически любой крупный общественный конфликт последних десятилетий можно пересказать как конфликт определений.

Люди спорят не столько о фактах, сколько о языке, через который эти факты будут описаны.

Потому что язык создаёт границы допустимого мышления.

В этом нет ничего нового.

На самом деле человечество занимается подобными вещами сотни лет.

Средневековая церковь прекрасно понимала силу слов.

Если человека называли еретиком, это было не просто описание.

Это был приговор.

Слово heretic несло за собой целую вселенную последствий.

Оно определяло отношение общества к человеку.

Его статус.

Его безопасность.

Иногда его шансы дожить до следующего месяца.

Поэтому борьба за право назвать кого-то еретиком была борьбой за власть.

Точно так же сегодня борьба идёт вокруг других ярлыков.

Только набор слов изменился.

Особенно интересно наблюдать за тем, как меняются слова с отрицательной окраской.

Например:

— racist;

— sexist;

— extremist;

— fascist;

— conspiracy theorist;

— denier

Каждое из этих слов одновременно выполняет две функции.

Первая — описательная.

Вторая — моральная.

И часто именно вторая оказывается важнее.

Когда человека называют расистом, спор обычно заканчивается.

Когда человека называют экстремистом, обсуждение резко меняет направление.

Когда человека называют отрицателем чего-либо, аудитория уже получает готовую инструкцию, как к нему относиться.

Слово становится не просто описанием.

Оно становится инструментом социальной власти.

Любопытно, что этот механизм работает и в обратную сторону.

Существуют слова, которые наделяют человека моральным авторитетом.

Например:

— ally;

— activist;

— advocate;

— humanitarian;

— progressive

Они тоже не являются нейтральными.

Каждое из них создаёт определённый образ.

Каждое содержит скрытую оценку.

Каждое подсказывает аудитории, как следует воспринимать человека.

В XX веке французский философ Мишель Фуко посвятил значительную часть своих работ именно этой проблеме.

Фуко постоянно возвращался к одной мысли.

Власть существует не только в законах, армиях и правительствах.

Она существует в языке.

В классификациях.

В определениях.

В способности называть.

Кто определяет, что считается безумием?

Кто определяет, что считается преступлением?

Кто определяет, что считается нормой?

Ответ на эти вопросы во многом определяет устройство общества.

Можно провести простой мысленный эксперимент.

Представьте, что завтра слово addiction — зависимость — будет официально расширено настолько, что начнёт включать почти любую повторяющуюся привычку.

Не изменится ни один человеческий мозг.

Не изменится ни одна биохимическая реакция.

Но внезапно миллионы людей окажутся внутри новой категории.

Изменится политика.

Изменится медицина.

Изменится отношение общества.

Всё из-за одного определения.

Именно поэтому словари периодически оказываются в центре скандалов.

Многие искренне удивляются:

Почему люди так эмоционально реагируют на изменения словарных статей?

Потому что словарь воспринимается как арбитр реальности.

Когда словарь говорит:

Теперь это слово означает ещё и вот это

…для многих людей это звучит как:

Теперь мир устроен именно так

Хотя лексикографы обычно пытаются лишь описывать употребление.

Впрочем, было бы наивно считать, что словари полностью нейтральны.

Каждое определение требует выбора.

Какие оттенки значения включить?

Какие исключить?

Какие примеры привести?

Какие пометки добавить?

Словарь никогда не является фотографией языка.

Он всегда является его интерпретацией.

А интерпретация неизбежно связана с властью.

Иногда эта борьба принимает почти комические формы.

Одни люди требуют заменить слово homeless на unhoused.

Другие сопротивляются.

Одни настаивают на слове illegal immigrant.

Другие предпочитают undocumented migrant.

Одни говорят global warming.

Другие — climate change.

Формально речь идёт о лексике.

Фактически речь идёт о политике.

Потому что каждое название предлагает собственную картину мира.

Особенно хорошо это видно в средствах массовой информации.

Редактор никогда не пишет просто о событии.

Он неизбежно выбирает слова.

Вооружённые люди могут стать:

— fighters;

— militants;

— rebels;

— insurgents;

— terrorists;

— freedom fighters

Хотя речь может идти об одной и той же группе.

Слово задаёт моральную оптику ещё до того, как читатель успеет ознакомиться с фактами.