- -
- 100%
- +
Я трогала его волосы, стараясь делать это осторожно, тихо шептала что-то, боясь разбудить и поражалась внезапному озарению… Вполне возможно, что это он - Константин Николаевич Романов и был причиной того, что таммоя личная жизнь не сложилась.
Потому что нельзя принимать для себя, как эталон или мерило, мужской образ из позапрошлого столетия.
На те же грабли наступила в свое время Цветаева, влюбившись в портрет Тучкова-четвертого, но сумела разделить для себя мечту и жизнь. Я же очаровалась не так внешностью, как внутренней сутью мужчины, похоже даже не подозревая об этом.
И сделала это напрасно.
Нельзя читать чужие письма. Нельзя настолько погружаться в чужие эмоции и по многу раз, мечтательно прикрыв глаза, мысленно повторять это восторженно-мальчишеское… потрясенно-радостно звучащее между строк - «я влюблен по уши!» И с настырным, почти болезненным интересом вглядываться потом в юношеское лицо на парадном портрете - нельзя!
Нельзя сокрушаться его преображению на следующем из них – пышным бакенбардам… просто ужасным на молодом лице. Нельзя любоваться солидным уже мужчиной, пожившим… и делать вывод, что с возрастом он стал только интереснее. Здесь пышные баки шли ему, вполне. И жалеть его изломанную жизнь было нельзя. О том, что мог, но так и не совершил в ней – нельзя было сожалеть.
А потом он произнес те самые слова для меня – «я влюблен в вас по уши!» И с тем самым выражением, что я услышала когда-то между строк.
И будто ментальный удар… романтика момента тогда сбивала с ног! Атмосферный антураж и чарующая прелесть ситуации не оставили мне и шанса.
А еще золотые эполеты… военный мундир.
Он всегда действовал на женщин магическим образом. Профессия военных – умение защищать, а это одно из главных качеств настоящего мужчины. Военный мундир это веками запечатляемый на женской подкорке сигнал: здесь твой щит от всех бед этого мира. Тут безопасность, опора, крепость и спасение для тебя и ваших будущих детей. Может и не всегда это оправдано, и даже наверняка, но воспринимается почти безусловно.
А потом случился наш первый поцелуй и первая близость.
Я смогла отказаться от продолжения, хватило ума и силы духа сделать свой выбор. И это было разумно, только это и было правильно. Я успешно давила в себе тоску, замещая ее чувствами к своему ребенку, старалась не думать, пыталась забыть. И у меня почти получилось. Даже сомневалась - так ли сильно любила?
А теперь - это. И даже если что-то там ушло, то сейчас я влюблялась заново.
Нельзя было остаться равнодушной к настолько высокой нравственности и духовной чистоте. «Низменное это во мне»... да слов нет! Может я вижу мир как-то иначе? Но то наше с ним было не о распущенности, а о жадности жить. А еще я сразу уловила в нем какой-то внутренний надлом, почти отчаянье. Или что-то другое, но тоже очень неправильное, то, что нужно срочно обезвредить и устранить. И ожидаемо мигом возникла нормальная женская потребность - пожалеть, успокоить, любить.
Я усмехнулась, вставая с края кровати.
Конечно, получилось у него не слишком обходительно и политесно. Далековато от понятия «деликатность» или даже «пристойность». Да и хрен бы с ними - пристойностями, когда тебя так хотят – до почерневших глаз и голодного волчьего взгляда. До сорванной напрочь крыши.
Он застал меня врасплох. Порыв ему навстречу случился… протест сформироваться не успел.
Потрясенно приоткрыв рот от пронизывающего ощущения, я покорно прикрыла глаза, рассыпаясь внутри на сотни тысяч удовольствий. И то ли обреченно, то ли с облегчением понимая, что трепыхаться поздно - уже случилось и происходит. Смирилась и приняла, отсекая сознание от окружающего мира и полностью сосредотачиваясь на своем удовольствии.
А потом я смотрела на него спящего и вообще черт знает что чувствовала. Одни только перчатки на его руках чего стоили. Хоть плачь, хоть смейся – меня только что бесцеремонно рardonnez-moi… отымели в белых перчатках и "не снимая ботфорт". Классика.
И это было незабываемо - расплывалось мое лицо в улыбке, потому что вряд ли такое повторится. Порыв, момент - вся прелесть в нем. И в измотанном то ли дорогой, то ли воздержанием, то ли жизненными коллизиями мужчине.
Понимая, что продолжаю и никогда не переставала любить его, я помнила сейчас и то, что, по сути, ничего меж нами не изменилось. Просто еще один кусочек счастья, еще один порыв, еще один момент. Я была готова к этому тогда и сейчас тоже решила ничего не менять.
Выяснять отношения и свой статус, планировать что-то совместное дальше завтрашнего дня точно не стоило. Я согласна была оставаться тайной любовью этого мужчины. Любовницей при жене – нет, но его женитьба еще где-то там… в далеком будущем.
Сейчас случился порыв… бывает. Но как быть дальше? Я не знала.
В той своей жизни без вопросов оставила бы Костю у себя, накормила, отлюбила, проводила бы потом, собрав в дорогу – все, как положено. Но здесь? Я решила инициативу не проявлять, предоставив действовать ему.
Проснувшись через пару часов, мой гость не выказал смущения или неловкости – похоже уже способен был контролировать свои действия и эмоции. Крепко поцеловав меня тайком, потянул носом и широко улыбнулся.
- Яблоки… и опять ты пахнешь яблоками.
Я улыбалась в ответ, пожимая плечами – допустим, не совсем и я. В доме целая корзина их, она и благоухает.
Извинившись за то, что вынужден отлучиться на время – его ожидал то ли сослуживец, то ли попутчик, Костя ушел. А я еще постояла, глядя ему вслед и чувствуя себя странно донельзя. Сон… не сон...
Где-то через час он вернулся, но тянуть меня в дом больше не стал. Мы чинно поужинали во дворе, как когда-то с Отто. Я все еще была немного не в себе… или пускай - слегка растеряна. Поэтому много говорила, задавала вопросы… а он подробно отвечал, не отводя упорного, пристального взгляда и ужасно смущая меня им. Я излишне суетилась, наверное... ерзала на стуле и густо розовела. Непонятно было – что теперь, когда опять и как вообще? А я бы не отказалась повторить и больше того – хотела этого.
Даша угрюмо молчала, занимаясь ребенком, хотя перед этим я подробно объяснила ей что к чему – она сама давно уже должна была понять, что мой официальный брак чистая фикция. Я честно и долгое время пыталась сблизиться с ней, перевести отношения если не в дружеские, то хотя бы в добрососедские. Но она упорно выдерживала какие-то свои, неведомые мне границы. Ну… нет, так нет – решала я в который уже раз. Сейчас мне точно было не до нее.
Я хотела новостей и услышала их: Россия получила рецепт борьбы с холерой, заимствованный у немецких врачей. Православная церковь взяла на себя просветительскую миссию во всем, что касалось эпидемии. А та уже широко шагнула по русской земле, хотя к Москве еще не поднялась и западных губерний не достигла. Здесь я с облегчением выдохнула и засуетилась уже радостно, настойчиво подкладывая гостю еду.
- Ты тревожилась о родных? Им ничего больше не грозит, надеюсь. Если только всё, что делают сейчас, действительно верно, - похоже чуточку сомневался в этом Костя.
- Не сомневайся. Я лично знакома с профессором Вундерлихом и бывала в Тюбингенском университете. А тревожусь уже не столько о Мише и маменьке... где-то на Кавказе брат - мой кровный, но дальний родич Саша Барятинский. Оттуда ведь всё и началось? Вот о нем я часто вспоминаю, за него и правда боюсь, - на радостях потянуло меня на откровенность.
- Разве князья Шонуровы-Козельские имели родство с Барятинскими? – отложил Костя приборы, демонстрируя таким образом полную заинтересованность и внимание.
- И мы, и они произошли от Рюрика. Родня и правда далекая, но… не смейся только пожалуйста – мы с ним побратались. Пока только условно - он предложил обменяться нательными крестами и даже прислал свой… или его копию. Просто как заявление о намерении. А я так и не собралась, замоталась как-то… а потом началось все это – с холерой. Ты будешь там ближе к нему, напиши, узнай пожалуйста. Я писала, но ответа нет. Доставку корреспонденции я переадресовала, и маманька писала мне за это лето… два раза… - постепенно замедлялась я и совсем умолкла, понимая выражение его лица – зря подняла тему писем.
Замерла и сглотнула, ожидая расспросов, а может и разборок, но Костя будто даже с усилием отвел взгляд… посмотрел на траву, потом в светлое небо, на котором неведомым образом уже потихоньку проступали самые яркие звезды.
Из глубокого ущелья, в котором расположился Бад-Урах, они становились видны еще засветло, да и ночью виделись особенно четко и ярко. Эффект подзорной трубы? Я не знала. Но факт.
- Костя… ты хочешь что-то сказать?
- Да… я успел увидеться с Оленькой, она еще оставалась в Петергофе, когда я уезжал… - резко сменил он тему.
А потом мы говорили о Севастополе, его службе там и еще куче интересных вещей, имевших прямое отношение к моим начинаниям и инициативам.
Когда Эльза подала травяной чай, уже темнело. Опорожнив чашку маленькими глотками, Костя вернул ее на стол и спросил, глядя мне в глаза:
- Сейчас я уйду, но вернусь... ты откроешь мне? Хочу быть с тобой этой ночью. И днем, насколько это будет возможно – на шесть-семь дней задержаться я смогу.
- Я хочу того же... открою, Костя! - тихо засмеялась я, чувствуя наконец свободу и легкость – прояснилось хоть что-то. И инициатива исходила не от меня. Это уже достаточно прилично для этого времени? Вряд ли, конечно.
Я плавала во многих вопросах.
Разница в двести лет сказывалась почти на всем. До этого я не так и сильно это прочувствовала, держась на достаточном расстоянии от мужа и Ольги в том числе. Получалось как-то нивелировать и удачно обходить самые острые углы. Мелкие мои косяки принимали за чудачества юности или странности творческой натуры... или может наивность институтки. Но проведя эти дни рядом с Костей, я впервые настолько отчетливо прочувствовала разницу между им и мною.
Уровень бытовой культуры, речи, воспитания… все это я «исполняла», контролируя каждое свое слово и жест. Полностью расслаблялась и становилась собой только ночью и это было безусловно счастливое время. Костя уходил в сумерках, возвращался уже в полной темноте и тихо скребся в мое окно. Ступая на цыпочках, я кралась к двери и открывала ему - мы играли в Ромео и Джульетту.
Играли свою прекрасную романтичную мистерию, таились и шифровались, хотя от кого там?..
Даша тихо стучала среди ночи в дверь, и я выходила кормить Диму, возвращалась потом… конечно и она, и Эльза знали, а может и слышали, что за этой дверью я не одна. Но молчали, как и положено хорошим слугам, а я похоже уже приняла эту реальность – дружба между представителями разных слоев общества если и возможна, то, к сожалению, это не наш случай.
Граница в отношении меня и слуг была, но и меж нами с Костей она существовала. Безукоризненные манеры, свои условности и правила поведения, присущие высшему свету; разносторонняя образованность и высочайший интеллект, как результат. Менталитет и самоощущение представителя высшей аристократии… это было у него в крови. Всосалось с молоком матери и прививалось с пеленок все годы взросления. Вспомнились кстати слова Ольги о том, что в пять лет она уже говорила и писала на трех языках.
Вот крохотный, но такой говорящий пример… Все эти семь суток Костя время от времени удалялся, вежливо извиняясь и как-то это объясняя, пока я не заметила одну закономерность и не сделала вывод – он отлучался в туалет. Скорее всего туда, где они с товарищем сняли дом. Я не знала, что делать с этими выводами, а потому ничего и не делала. Вряд ли ему так было удобнее. Скорее, соответствовало понятию о приличиях. Так что я тоже не отлучалась при нем на горшок даже прокомментировав это как «отойду попудрить носик». Раз уж понятие «что естественно, то небезобразно» здесь еще не прижилось, приходилось терпеть.
И таких примеров было достаточно.
Явно же до уровня его сословия во многом я не дотягивала, но удачно скрывала это. Ждала ночи, чтобы с радостью предаться наконец «низменному» - уставала за день соответствовать. И огорчалась понятно своему несоответствию.
Забеременеть я не боялась – кормление грудью было в полном разгаре. И все-таки… возраст девятнадцать и двадцать один был опасен – фертильность обоих зашкаливала, а второго своего ребенка я хотела делать когда-нибудь осмысленно и ответственно.
Один наш раз с Костей – ладно… но в том, что пикантные моменты мы повторим и еще не раз, я была уверена, как и в том, что множить риски не стоило. А потому собиралась воспользоваться старым и надежным, надеюсь, способом – кусочком мякоти лимона. В кислой среде мужские живчики не выживают...
Ранним вечером второго дня, когда еще не стемнело, но Димка уже уснул в доме, мы разожгли во дворе небольшой костер. Это было моим желанием или прихотью, которую Костя оценил:
- В прошлом… да и впервые, пожалуй, я сидел вот так, когда уезжал от тебя прошлый раз. Речники готовили ужин на костре, мы приставали к берегу…
- Спой для меня, Таис, - каждый вечер просил он меня потом.
И я брала гитару… по моей просьбе он нашел для меня где-то в Бад-Урахе гитару – пускай и не такую идеальную, как подарок Фредерика, но вполне себе годную.
Болели нежные кончики пальцев, отвыкшие от металла струн. Я терпела сколько могла, но потом переходила на a cappella – Костя хотел много моего пения. Любая боль стоила того, как он смотрел на меня - любуясь, с нежностью, а когда и восторженно. И от этого было приятно и горько сразу.
Чужие песни, чужие знания, чужая внешность и голос – что из этого он любил во мне больше всего?
- Представь себе весь этот мир, огромный весь…
Таким, какой он есть, на самом деле есть -
С полями, птицами, цветами и людьми,
Но без любви, ты представляешь – бе-ез любви-и? – смотрела я в любимые глаза.
- Есть океаны, облака и города,
Лишь о любви никто не слышал никогда-а…
- Отпусти на октаву, - шептал он очарованно.
- Я-то отпущу, – смеялась я, - но разбужу тогда всю округу.
- Ты права, не слушай меня. Продолжай, Таис… - прикрывал он веки, вслушиваясь и замирая.
У меня было много их… песен. Я разнообразила это лето, делая подробный чертеж ручной мясорубки, знакомой до последнего винтика – собиралась взять патент, но и о возвышенном не забывала. Понимала, что когда-нибудь память станет подводить и я элементарно забуду… упущу, потеряю безвозвратно. Не хотелось этого. Вот и вытаскивала из головы когда полный текст песни… может частично и перевирая его - нечаянно. А когда получалось вспомнить только урывки текста, но яркие, крепко запавшие по какой-то причине в память.
Костя слушал:
От метели дикой сердце мое рвется,
Ведьма-вьюга злая за спиной смеется.
Слишком долго было пусто свято место
И я в церковь еду - воровать невесту… - отчаянно горевали струны и мой голос.
Его глаза влажно блестели, отражая пламя костра.
- И я бы украл тебя. Знал бы тогда – украл.
Я улыбалась ему, получилась печально.
Не украл бы. Он мог обманывать себя, но меня не получится. Восторженный, порывистый, характер взрывной… но человек он думающий. И совесть у него есть, а еще он не просто любит, но и уважает родителей.
Брак аристократов, это всегда взаимная выгода и договоренность. Бывали случаи, когда молодежь бунтовала и заключались тайные браки или невесту брали увозом… но все они заканчивались разочарованием ровно тогда, когда уходила первая страсть. И тогда на первый план выступали проблемы, созданные ребятами под влиянием чувств и момента. И Костя тоже… возможно уже сейчас, глядя на меня через костер, он тихо осознает это – не украл бы.
А случись все-таки… как долго протянула бы я, корчась в душе от страха, что вдруг… когда-нибудь он узнает? В женском самопожертвовании есть своя прелесть конечно, но я уженачала уставать. Устала играть для него не свою роль, хотя и справлялась с этим на ура. Устала от корсета и перчаток… устала контролировать себя во всем, боясь разочаровать его, а того хуже - насмешить.
И с немецкой речью все было гораздо проще – она примитивнее нашей и не так сильно отличалась от современной мне. А вот словесные обороты в исполнении русской аристократии порой казались мне даже излишне вычурными. Устала горевать и гадать – а хоть что-то из моего… настоящего моего имеет для него значение? А если да, то что именно?
Тянуло признаться в своем попадании, открыться ему и успокоиться наконец.
Может поймет и не осудит, не испугается и не отшатнется, не воспримет чем-то инородным и лживым – чем по сути я и являлась для всех в этом мире. Исключая разве отца Иоанна. Но его я, по большому счету, использовала в своих целях, и он это понимал. Костя мог понять так же, а это уже вещи разные.
Понимание этого и остановило меня в одну из ночей, когда близость тел и душ казалась настолько полной, что душу просто рвало изнутри. Было наслаждение, восхищение, восторг! Хотелось доверия. Полного, чтобы стопроцентная честность меж нами.
Но я промолчала, крепко прижавшись к теплому плечу и задавив в себе опасный порыв. Страшно было потерять то немногое, что для нас с ним еще возможно. Всенашеи так закончится рано или поздно. Так пускай лучше поздно. И я опять пела для него вечером, сопровождая пение гитарой – душа болела гораздо сильнее пальцев.
Завралась… но остановиться уже не получалось – приходилось соответствовать образу. Да и был грешок… или даже потребность такая, почти непреодолимая – нравиться ему. Одобрения его, любования хотелось. Я кайфовала от его восторга, взглядов, признаний… сама ему радовалась и насмотреться не могла, почти и не чувствуя уже стыда. Старалась не думать о плохом, и страх тоже потихоньку уходил.
После пары дней, когда Дима был фактически брошен на Дашу и занималась я им только при кормлении, беспредел этот я решила прекратить. Не потому, что Даша… хотя и это тоже, а потому, что - ребенок. Мама для него сейчас - целый мир, а я лишаю его этого мира. И я тоже скучала, но навязывать общество своего ребенка Косте не хотела. Зачем? Но теперь возник другой вопрос – а почему нет, если сын часть меня?
И я решила показать своему гостю достопримечательности Бад-Ураха, начав с водопада.
Собирались на прогулку вдвоем, без Даши. От помощи, предложенной Костей, я отказалась – уже привыкла к весу своего ребенка. Корсет в этом, как ни странно, помогал – испытывая все-таки нагрузку, спина не болела. Закрепив на себе слинг, я удобно устроила в нем довольного, пускающего бульбы сына и крутнулась перед Костей, взметнув подол немаркого синего платья. Хвасталась.
- Выглядит очаровательно, но предпочтительнее, чтобы ребенком занялась нянька, - позволил себе мужчина осторожное замечание, - мальчик уже довольно тяжелый.
- C'est la vie? - пожала я плечами, - но мы будем часто отдыхать.
На этот момент прошло трое суток из семи. Наши отношения плавно перетекали в следующую фазу, склоняясь от сугубо романтичной и чувственной в сторону бытовой. Костя держал в руках коврик и сумку для пеленания и отдыха и с легкой обеспокоенностью, но и с интересом наблюдал странное для него приспособление слинг и моего ребенка.
Ничего, впрочем, удивительного.
Мое чудо было спокойным и улыбчивым мальчиком. Колики, обычные для этого возраста, почти не мучали его – я еще не прикармливала и очень ответственно относилась к своему рациону. А если все-таки… то делала все, о чем помнилось с младенчества племянников – теплая пеленка на животик, массаж, лежание на пузике перед кормлением, газоотводная трубочка.
А еще Димка уже умел смеяться - и в ответ на собственное забавное гуление, но особенно радовался моему ласковому токованию над ним и песням. К музыке этот ребенок был неравнодушен еще в утробе, и иногда мне казалось, что его плач был просто требованием очередного концерта – так быстро он успокаивался и умолкал, услышав мое пение.
О том, что интерес Кости к Димитрию мог быть не таким и безобидным и он мог выискивать в нем черты биологического отца, я старалась не думать. Если когда-нибудь сын и станет похож на Дубельта, то еще очень нескоро.
В горах уже чувствовалось скорое приближение осени – жара незаметно ушла, оставив после себя приятное тепло. Все вокруг еще по-летнему зеленело, но воздух, особенно утренний, казался особенно прозрачным и чистым, как ключевая вода.
У последнего дома в пригороде, там, где следовало свернуть с дороги на тропинку, ведущую к водопаду, нам встретилась толпа женщин в швабских костюмах. Короткие, до середины икр юбки, полосатые чулки, пресловутые шляпки, полные алых помпонов…
- Скоро осень, - проводив их взглядом, отметила я: - Штутгарту к лицу лето... осенью он снова по крыши утонет в тумане. Не хочу уезжать отсюда.
- Здесь тесно. Тебе действительно нравится жить в этом месте, доме? – осторожно поинтересовался Костя.
- Человеку на самом деле мало надо – крыша над головой, простая еда. В Смольном условия были гораздо хуже, так что я привычна даже к лишениям, а где ты их здесь видишь? У меня есть две помощницы, и кто-то там из соседей-мужчин помогает Эльзе, я расплачиваюсь с ним через нее. Спокойствие… это все, чего я хочу, - понесло меня с какого-то в откровения.
Может это и побудило его спросить:
- И ничего больше? Совсем ничего?
- Может еще отдохнуть, - остановилась я на красивой полянке, - присядем здесь?
- Присядем, - мягко согласился он.
Улыбался, глядя, как я устраиваю на коврике малыша, сажусь сама, расправляя юбки. Хлопаю рукой рядом с собой, приглашая сесть его.
- Давай - спина к спине? Так можно полностью расслабиться. Прикрой глаза и дыши всей грудью… чувствуешь – какой необыкновенный здесь воздух? Густой, как мед, – потянула я носом.
Послушно умостившись за моей спиной, Костя прислонился головой к моим волосам и потерся о них затылком, портя мою прическу. Гулил рядом Димка и тянул ручки к пролетающим в небе птицам. Я полностью расслабила мышцы, прикрыла глаза и не удержалась - тихо засмеялась, переживая короткий момент простого, тихого, но необъятного по размеру счастья.
- Таис… почему ты отказалась от моих писем?
Глава 2
Вопрос, конечно, интересный…
Настроение рухнуло, радоваться резко расхотелось.
Вступать в дебаты на тему общего будущего смысла я не видела, но ответить надо было и желательно правду.
- Ты долго не отвечал, и это заставило меня задуматься и переосмыслить то письмо. Я вспомнила каждое свое слово и наконец поняла, что разочаровала тебя. Судила о том, что должно быть вне женских интересов. Позволила себе советы в самоуверенной манере, - выдохнула я.
Наверное, нужно как-то оправдаться?
- Если нужно объяснение… в том моем состоянии ожидание твоего ответа становилось почти невыносимым. И я просто прекратила это. Прости, - закончила я отстраненно.
Встав на колени, склонилась над сыном, ладонью проверила пеленки.
- Костя, мне нужно перепеленать ребенка. И сразу пойдем дальше – здесь совсем рядом уже, но теперь все время по лесу и тропа каменистая.
- Да, конечно, не буду мешать, - встав, мужчина замер спиной к нам.
Я быстро достала из сумки сухие пеленки, тихо уговаривая малыша потерпеть. Он радостно смеялся, почувствовав полную свободу и мельтеша всеми конечностями. Громко загулил, и это было уже не бессмысленное мычание, а возгласы. И я тоже заулыбалась, прогоняя подступившие было к глазам слезы. Пыталась уловить в новых звуках какой-то смысл.
Ни один мужик не стоил вот этого! Ни одному из них я не нужна буду настолько сильно. Пусть на какое-то время, до взросления, но так и замыслила природа.
Услышав шорох, оглянулась – Костя крепил на себе слинг.
- Дальше Димитрия понесу я, - кивнул в ответ на мой взгляд.
- Костя… ты просто не понимаешь - он же может…
- Не имеет значения – дальше его несу я, - тихо, но твердо повторил он.
- Последнее слово за мужчиной… даже если рискуешь оказаться мокрым? – хмыкнула я, не глядя на него: - Повинуйся и не высовывайся со своим мнением, женщина? Как скажешь.
- Женское мнение имеет значение. Насколько большое – зависит от женщины. Я ценю твое - и сейчас, и всё то, что было в письме. Но последнее слово – ты права, оно всегда будет за мной, и я не понимаю твоей иронии в связи с этим. Я старший в этой… экспедиции и в наших отношениях также главенствую. Сейчас я принял на себя ответственность за вас… и за нас с тобой когда-то. Всегда выслушаю тебя, но окончательно решать мне – ты права. Ты не можешь быть равной мне во всем… и не потому, что я не хочу этого, а потому что у меня больше возможностей. Сейчас они в том, что я сильнее. И дальше Димитрия несу я. Об этом - все, но и в дальнейшем, Таис… на шаг, на полшага, но я всегда буду впереди, иначе перестану чувствовать себя мужчиной. В том числе это касается окончательности решений, - звенел напряжением его голос, - подай мне Димитрия, я уже знаю - что и как нужно делать.