Честные папоротники
- -
- 100%
- +
Кассандра, шар из хрусталя
Кассандра шар изхрусталя катнёт – а он пологий, будтоторс героя, сжимающий себяв водоворотВиталий ШатовкинПервое, на что обращаешь внимание, читая эти стихи, – это плотность стиха, его теснота, о которой Тынянов говорил, как об условии собственно поэтического произведения, и еще – какая-то не сразу понятная неправильность чего-то, сбой чего-то. Очень быстро становится ясным, что первый уровень сбоя происходит в плане несоответствия акустики стихотворения его графике – стихи откровенно построены на визуальном несовпадении строки и их ритмической организованности, которая обыкновенно оформляется на письме так, что каждая ритмическая единица регулярного стихотворения – строка, стоит отдельно, обозначая строгий ритмический отрезок звучания.
Стихотворения Шатовкина не подчиняются этому правилу – визуально первая строка классического по звучанию четверостишия может быть продолжена в своей позиции второй строкой, в свою очередь теряющей свой ритм и метр благодаря графическому сращению с третьей строкой и т. д.
Благодаря этому (в общем-то, простому, почти механическому приему) в восприятии стихотворения читателем возникает некоторое зияние, некоторый зазор – следуя в первую очередь графике, он читает стихотворение, написанное верлибром, а следуя слуху, прислушиваясь к рифмам, он начинает слышать внутри верлибра еще и организованное регулярное стихотворение, которое словно «протаивает» сквозь свою верлибрическую основу. Простой прием «неправильной графики» приводит к тому, что слух читателя угадывает сразу два одновременных звучания, два «исполнения» одного и того же текста, который начинает мерцать и двоиться, как по ритму, так, в связи с этим, и по своему поэтическому смыслу, ибо, как все мы знаем, смысл слова в поэзии связан с его ритмическим контекстом, его напевным произнесением.
В силу этого слова и их смыслы в поэзии Шатовкина также начинают петь на два голоса, сдвигать самих себя – каждое слово стремится обнаружить и продемонстрировать свой смысловой зазор, некоторое смысловое зияние внутри себя самого.
Пользуясь сравнением, можно сказать, что трещина, возникшая в стекле стихотворения, пошла не только в его длину, но стала ветвиться, множась, подробно мельчая, охватывая и заполняя всю его плоскость, каждый мельчайший фрагмент. У слова стихотворения, как и у самого стихотворения, возникает «двойник», не очень-то на него похожий, или, выражаясь точнее, вторая ипостась, словно обусловленная другой точкой обзора с иной перспективой, другой «точкой сборки».
Немного преувеличивая, можно сказать, что мы имеем дело с процессом шифровки и дешифровки смыслов и ритмов, процессом припрятывания, сокрытия, пряток:
Прятки в Пьяном лесу
За каждым тень тянулась словно бант, но неохотнодвигались близняшки – их спринт напоминалседло кобылы, прижавшейся к обочинелесной. На фоне шелеста сырыхберёз и клёнов – блеснёт стеклом слоёным водоёми понесёт тебя за угол дома. Дай сил не статьмишенью для клевца, в просак попастьзастуканным на месте – считатьдо ста, заучивая песню. Пока вокруг не рассекретятблеф – притворствуй, будь похож на реверанс,на камушек в расстегнутых сандалиях —дай сумеркам унять твою фигуру:лес Пьяный, как заполненный сервант – сверкнёт иобовьёт мускулатуру. Кто вышел из игры – тотхерувим с распахнутым во рту собачьимлаем – здесь в сетках панцирныхи свита, и звезда: кто проиграл,тот больше не играет, ноловит дым и чует-–провода.Здесь в обличии верлибра прячется «белый стих» написанный традиционным пятистопным ямбом, а смыслы слов, благодаря упомянутому приему с графикой, образуют сетку трещин и значений, которая выполняет роль сокрытия-обнаружения, структурно тождественную игре в прятки.
Введение простейшего приема – графического сдвига – приводит, как мы видим, к далеко идущим последствиям. Игра – это прятки смыслов, игра в прятки – это прятки смыслов и самих их носителей вдвойне. Все это присутствует в поэтике Шатовкина. Но в ней существует еще одна форма пряток – это сон и как предельная их форма – сон детский, заново организующий смысловое положение спящего – мы его видим, а он нас не видит, мы здесь, а он и здесь, и – там; то, что видит он, мы видеть не можем. Смыслы здесь также двоятся, образуют некоторую, близкую к сакральной, границу, спящий человек всегда иномирен, всегда обнаруживает зазор и зияние в нашей повседневности:
в районе локтевого сгиба —кирпич влетающий в окно – на берегвыпавшая рыба. Кровит её надорванный плавник, покавокруг срастаются краями – тень шторки и ночнойкошачий крик – не покидай убежище своё внадежде перепрятать страшный сони рассказать о нём наутро маме.Вообще же, тема детства, детского сна, детских игрушек, детской болезни – постоянна в книге «Честные папоротники». И здесь различим еще один классический зазор: взрослый-ребенок. Фантастика детских снов и душных кошмаров пронизывает почти сюрреалистические образы и видения стихов. Многие из них посвящены той или иной детской игрушке, часто в сновидческом аспекте восприятия:
Похожий – на нательный,медныйкрестик, игрушечный фанерный самолётик, нечаяннозабытый в крепком сне: вы с ним – раз в год —закрылками сомкнётесь, чтоб вместевспомнить о случившейся-–весне.Некоторые стихи прямо посвящены детским игрушам, например, «Ослик», «Калейдоскоп» и другие, но игрушечное название соотносится с усложненным и метафорическим материалом, вовлеченным в поэтическую речь, вполне косвенно, обозначая и называя, скорее, атмосферу рассказа (показа), нежели саму игрушку.
Вообще же мир этой поэзии очень плотный, очень телесный. Существующая тенденция перетягивает мир внешний со всеми его звездами, окрестностями, городами и стройками – внутрь, внутрь тела:
а под флиской Надым, суетитсяретортой и стройным аптечным стеклом. Дажекажется, вроде бы он на цепях повисает:здешний воздух, как будто окладОсобое значение имеет орган дыхания и само дыхание как выражение границы телесности и связи внутреннего и внешнего миров. Вообще тактильность свойственна в этой «прячущейся» поэзии – губам как инструменту предельного и несомненного восприятия, связанного и с дыханием-жизнью, и с телом:
…ослица – превозмогая немоту и натяжение губ напропасть между словами и свисткомили
веснагубами к ней прижалась и пьет во всетринадцать ртов не отзываясьили
Ткнётся веселой губой в перебитыйландшафт – пряча в коробку от спичек чужойбрудершафти так далее, больше сорока раз на протяжении книжки. «Губы» в этом поле смыслов – и орган речи, и орган дыхания-жизни, и орган, которым можно с невероятно-первичной несомненностью, свойственной младенцу, удостовериться, что тепло и реальность мира – здесь рядом. Хочется сказать, что «губы» в этой поэзии – орган предельного телесного видения, расширенного в круг, в окружность жизни, ибо сквозь губы струится дыхание, сквозь их разомкнутость, сквозь их живую пустоту. И круг, окружность, сфера, снятые с формы губ наполняют ткань стихотворений, я бы даже сказал – переполняют их:
и бохайское зеркальце водит по мертвому кругу, накоторый внахлёст высыпают из недр жемчуга…или
Свет провисший, похожий на лампочку вмайском жуке, он, готовый взбрыкнуть, округлитсядо водочной стопкиили
Кассандра шар изхрусталя катнёт – а он пологий, будтоторс героя, сжимающий себяв водоворот —где шар, дитя круга, к тому же носит функцию гадательную (прячущуюся/являющую), стоя рядом с пророчицей Кассандрой.
Структурная организация этой поэзии напоминает ячеистую сеть, не случайно «снящуюся», как и большинство вещей автору –
Я в брошенной марле увидел густеющий луг, где вкаждой ячейке зарыт одуванчика шорохСамо стихотворение организовано, словно ячеистая плоскость, в которой, играя смыслами, прячутся-обнаруживают себя слова со сдвинутыми смыслами. Есть две формы подачи материала в поэзии: рассказ и показ, объяснение и созидание. Поэзии Шатовкина присущ как раз второй подход, собственно, поэтический, авангардный – созидание, выстраивание нового мира, нового поэтического объема, в котором, все, что происходит, происходит одновременно, не стремясь вытянуться в недостоверную и условную форму сюжетного времени, времени рассказа – стихотворение к тому же торопится назвать вещи больше, чем выявить сами предметы, к которым обращено называние.
Отдельный предмет не имеет значения, имеет значение его имя, которое входит в иную, нежели видимая математическим глазом реальность, поэт захвачен живой странностью называния, почти одержим ей. Поэтому при невероятной поэтической (метафорической, изобразительной) активности, возникает ощущение, что стихотворение никуда не движется, что для игры с нами в прятки этого движения не нужно – вот заданный пейзаж вне времени, в котором что-то важное скрывается-проявляется, и в этом действии скрывания как раз и расположено внутреннее движение стихотворения, куда может войти читатель, на долю которого выпал жребий «водить», идти искать.
Эту поэтику также можно сравнить с детской игрушкой – калейдоскопом, ставшим названием одного из стихотворений:
Калейдоскоп
IРаз, два, три: повернёт алфавитное колесо ручнойкарлик в костюме хламидомонады – глубькармана – берёзовый туесок – изкоторого падают детскиесны – разноцветные фантики – из-под стеклянныхсекретов…Время в зрелище мерцающих и симметричных стеклящек отсутствует, каждый раз они складываются в неповторимую картинку, каждый раз они, как слова в стихотворении, являют новое неподвижное изображение, которое можно рассматривать на невидимой плоскости «экрана». Не забудем также, что и тут присутствует окружность, таящаяся в форме волшебной трубки, как таится она в форме губ, как запечатана она в циклическую модель времени, отвергающую время линейное, прогрессивное.
Время в поэзии Шатовкина либо циклично, либо мнимо, а пространство часто вывернуто и расположено внутри тела, как дитя внутри матери.
Метафоры, иногда близкие к метареалистической поэтике («как прыгающий вверх кузнечик ты уменьшаешь свою тень») представлены интенсивно, и, если читатель хочет войти в мир поэзии Шатовкина, то вот один из возможных подходов. –
Можно представить себе каждое отдельное стихотворение книги как один большой многомерный иероглиф, состоящий из множества графических символов, которые при внимательном их узнавании и прочтении складываются в большую смысловую единицу – само стихотворение. Способ, при помощи которого эта единица будет складываться, произволен и зависит от самого читателя – вы можете пойти по самым разным траекториям, смысловым и ассоциативным тропкам, и вы придете к цели, ошибки быть не может, потому что это стихотворение как раз и выстраивается отчасти из того, что таится в вашей памяти и вашем подсознании.
Восприятие стихов напрямую связано с их графикой, с их начертанием, что также отсылает к «картинной» природе и к каллиграфии иероглифа, родственной живописи.
Время – враг этих стихов, как уже было сказано. Попробуйте почитать их вслух, и вы рискуете услышать вполне традиционное регулярное стихотворение, чаще всего зарифмованное.
Поэтому лучше читать их с листа, с экрана, «шевеля губами», и тогда может случиться, на мой взгляд, главное – вы попадете в «зазор». Вы сможете оказаться внутри «зияния» смыслов, ритма, значений, самого поэтического поля, вы сможете оказаться в пространстве, у которого нет последнего словесного определения, как и у вас самих, в том ускользающем объеме, из которого и творятся стихи, вещи мира и мы сами. Он-то и обозначен, прежде всего, как подоснова всего в пропадающей и возникающей поэтике «Честных папоротников». И поймав это зияние с помощью усложненного слова, вы, возможно, лучше почувствуете то, что лежит по ту сторону слова – Бытие мира и Бытие себя.
Андрей ТавровЧасть первая
[Я]
«Я плыл, я тёк, я дребезжал – покуда был…»
Я плыл, я тёк, я дребезжал – покуда былрасчетвертован, и выемкой осиныхжал – весь алфавит на мненаколот. Где буквы лязгом позвонков —одна к одной – бурлящим градом —сплетались сотней узелков,-–станочницей ишелкопрядом.Неверленд
Колосс на глиняных ногах – возможно, ночь так видитсяребёнку, переживающему страх не меньший, чемродимое пятно – в районе локтевого сгиба —кирпич влетающий в окно – на берегвыпавшая рыба. Кровит её надорванный плавник, покавокруг срастаются краями – тень шторки и ночнойкошачий крик – не покидай убежище своё внадежде перепрятать страшный сони рассказать о нём на утро маме. Сойдёт за наводнениеиспуг – ты вспомнишь, первый раз катился с горки,стояла женщина бетонная без рук – изнанкаоблака и праздничная гжель – а надзаливом пятнышко моторки – неслось как шмель. Храняот глаз чужих благую весть, покуда зреют огонькиминдалин, оно – то разрасталось до небес —цветная скатерть с общего стола – тоисчезало, то врастало в камень, то становилось тоньше,чем игла. И не найдёшь в кармане, как ни шарь, аесли спросят: ничего не видел, неопалимыйшепотом кустарь – придонный узелок-–трескучих мидий.Сургучный мальчик
I.В оконной раме вспыхнет наугад – нательный крест изапертая птица – нет ожиданий – горбится печаль:войдёшь в неё, она начнёт двоиться и клеитьтвёрдый знак на календарь. Наш городвыгнут – соевый стручок, кулак разгульный – тромб вгруди тирана – клубничных трещин равномерныйсрез – здесь мальчик лепит тень аэроплана идальше с ней живёт наперевес. ХранитII.в слезах не воздух – мыльный шар – поддужный лязги певчий колокольчик, над язычком его стрекочетлуг и застревает мятликом в подмышках, а онзамрёт на месте, сделав круг, и встанет,словно циркуль – без одышки. Так смерть видней. Невытолкнуть за дверь – комок из горла остроносыхгорлиц – сургучное родимое пятно, в которомчестно, холодно и сыро – кафтан снимиIII.с себя берестяной, как парашют встревоженного ИЛа.Твой папа до тебя не долетел, он сон в обнимку спагодой сирени: нет закутков и страсти нет, идна – опустится бессмертник на колени,сойдя седьмой водой с веретена. И тихо липнет больк твоим рукам, когда ты небо складываешь втрое:рожок луны, Пегас, укромный дождь – и лист,как будто выкройка героя – испытываетпри сближеньедрожь.Торшер
Когда часы не в состоянии услышать самих себя – ночь —торжество – не расстояний, но углов. Обрывистовступая наугад – стеклянным холодкомдерзнёт пружинка – витаялестницаотождествлённых дней, и пляшет в зеркале серебряныйрожок. Что может быть намеренно плотней: чемамальгама, чем бессонница, чем память,в эти минуты голос – кованаяцепьнад якорем – упавшим между связок. И губы начинаютцепенеть, а привкус тишины – как битум – вязок:рукой дотронешься и Прометей отвязан,ногой заденешь, разомкнётся-–сеть.Фрагмент из сна
Я часто вижу замкнутый сон, размером с воскресноеутро: у него в перспективе линия берега, чьи-товысокие руки и косточки слив. Афишницыв летнем саду, укрытые ленинскойсутрой, и выпуклый – рыбьего глаза муар – объектив.В нём тесной струной – соломинкой цвета неба,на волоске от градирни имя твоё, и памятьуглами играет в досрочное нетто, аветер песком заметает кирпичный проём. Там береггалечной пастью глотает шальные сомнамбулыряженых волн, и ближе всего к опознаниюсчастья из всех частей речи – глагол.Прошедшие губы монетой втекают – рудою в словах,здесь краской подъездной на лестничных окнахзамашисто рисовать: то Junkers трофейный,то липнущий вывих, то ряску в воде,где леской пришито отзмеев воздушныхко мне же моё-–нигде.Матрёшка
I.Ты меня спрячешь от дождя в шарообразнойтесной сумке – твои нательные рисункигорят, как выемки вождя, настекловидном спящем теле под глинобитнойхохломой, и тянется из подземелий твояродня – нарушив строй. ЧутьII.ввинчивая до упора, разделят куклу пополам,и домотканый сарафан геометрическимузором – эмаль, стянувшись взавитки, как стёкла луж под первым снегом, —покроет конькобежный трек, и из тебя —как из ковчега наружу выйдетIII.человек. Уменьшенная часть лица глядит – товбок, то без пристрастки – и пламенеютнефтью краски возле пасхальногояйца из равномерных полушарий – опережаяоспин сыпь, а ты лишь девочка на шаре,берёзового сока вздыбь.IV.Разломится и твой ребёнок – птенец в яичнойскорлупе – и скулами начнёт скрипеть.Обернутый корой пелёнок,он будет ждать приход весны – чтобы надетьцветное платье: ты всем твердишь – онБожий сын от непорочногоV.зачатья. В его груди живёт звезда – латунныйдомик октябрёнка, и удалая шестерёнкаиз воробьиного гнезда вытачиваетженский бюст – такой же, как ржаное тесто —ногой придавишь – слышен хруст, рукойприжмешь – поёт невеста. Танцуй,VI.фанерная щепа – как яблочко на гжельскомблюде: ты тоже скоро выйдешь в люди —остановив полураспад самойсебя на чёт и нечет, на верх и низ, на ночь идень – как прыгающий вверх кузнечик —ты уменьшаешь свою тень. ИVII.вот последняя седмица из размагниченныхсестёр – сквозь горлышко глухих ретортона готова раздвоиться: на сизыйкоммунальный дым и противолежащийкатет, но остаётся рядовым средидвухъярусных кроватей.«Мгновением играет рыба-омут из пузырьков…»
Мгновением играет рыба-омут из пузырьковикры и гуталина – неугомонно ловитв маме – кто мы? – малыш,слепивший гвоздьиз пластилина. Слепивший стыд, слепивший/+/ чисел, портрет отца, верблюжьеодеяло: рукою, одержимыйлетописец, поставивточку, всё начнёт сначала. Всё будет кратно внём его ангине, делящей выдох-вдохна чёт и нечет, и каждый слог,барашек гильотины,сползая вниз – молчание увечит. Кружась наместе бабочка-пылинка – о, как здесьмало надо для забвения – гдеслед от парафиновойгорбинки – оплывший ангел. Не безпромедления свеча возноситпотолку молебен, гдефитилёк надней сгоревшим ударением,как Тот – кто звёздызажигает в-–небе.Чертёж одуванчика
Я в брошенной марле увидел густеющий луг, где вкаждой ячейке зарыт одуванчика шорох – онвыпуклый гипс и дыхания девичьих рук,и собранный в след от ракетницымедленный порох. Всё это – искусственный сон набольшой высоте, где в пьезо-оркестре играетблестящий Гагарин – колышется облако,Ленин скребёт мавзолей, одетый,по-белому, как медоносный гербарий. Но тянутсягубы ко мне словно магниевый сплав, дыхнёти отступит назад винтовая опора – и лес,как один монотонный гружённыйсостав, к себе в этот раз прижимает меня до упора.В нём хочется петь и берёзовый воздух плести,а после бежать наутёк по распластаннымкронам – и мышечной силой – каклодочной жердью грести – застряв позолоченнойспицей в груди Аполлона. Когда бы ни музыка,всюду сошёл налегке, усидчивым газом водной из шахтерских кабинок, чтобвидеть бурлящие руды, как кровь в желваке, покаот неё не отняли бордовый суглинок. Утянет кврагам аккуратный бикфордовый шов, гдеты на простынке сутулясь наперниклатаешь – а рядом латает свой собственный голодИов и крылья откинула мокрая тень бельевая.Избавиться разом и тихо смотреть на пин —понг – тот шарик, себя бальзамируя,сделает чудо – то станет похожимна вышедший к морю Меконг,то в воздухе встречномзастынет куском-–изумруда.Варежка
Весомое, двуручное тепло – цветная память опрошедшем лете – ты дунешь на ладонь,как на стекло, и звон, хрустальныйзвон, пойдёт повсюду: в нёмпара рыб и праздничное блюдо, и дерево, чтов дерево вросло. Вся эта близость, схожаяс родством, есть непременно холоди комета, звезда зажжённаянад ёлкой в Рождество – дверной глазок плюсбезвозмездный дар – рука пятиконечнаяодета, а в ней пожар. В ней иволга,поющая навзрыд, нечаяннаядетская пропажа – спохватишься,ну а она всё там – фигуркойподвесного пилотажас резиночкой,-–пришитойк рукавам.Песочница на заднем дворе
От повернувшихся ко мне спиной – тень отделяетсягустой молочной пенкой, горит осенний воздухрасписной в проштрафившейся бабочке —белянке. В него упасть и дальшени ногой – и молчаливые, игрушечные танки снуютв сырых развалинах песка – живут в коробочкахрезные лилипуты: в них ниточка дрожит,а в ней тоска, сухая, как соцветие-–цикуты.«Чем старее в каждом звуке страх, тем укромней…»
Чем старее в каждом звуке страх, тем укромнейдачные чуланы – видишь – солнце вышлооловянным, маковой росинкой,буквой /О/. Створкиоблака —токарная резьба, кесарем рассечена надвое – я втебя врастаю головою, как врастает новаялуна в кольчатую ветвь земнойорбиты – наливноеяблочкокрасы: пуговка – петелька, /Миру —мир/, пусть все двери будутприоткрыты, чтобыслышать,-–как уснутчасы.Ослик
Всё сильнее дул западный ветер – так Бернини во снесдувал с мрамора лишние складки, прикрываярукою холодную наготу: волокнистыйбутон зацветающей хлопковойгрозди. В отражении пейзажабродила седая вдова – я собою к тебе прирасту черезнакрепко вбитые памятью ржавые гвозди: такстеснительна их теснота в диафрагмедоски. От тоски – до тоски —расстояние – равное взгляду.Игрушечный ослик, понукаемый веткой-кнутом, ищетв бархатном дёрне проросшие зёрна овса. Гденочная звезда – продолжает над нимнависать грозным, тонущим/после…/ – там – сошедший сизгиба стола, он застынет как вкопанный,малой берцовою костью – а затемповернется и сменит вомне полюса.Калейдоскоп
I.Раз, два, три: повернёт алфавитное колесо ручнойкарлик в костюме хламидомонады – глубькармана – берёзовый туесок – изкоторого падают детскиесны – разноцветные фантики – из-под стеклянныхсекретов. Собирают на ниточку с кончикомв виде – блесны – крошки хлеба,случайные зубы – в нихпервое лето, для которого нехарактерна просодияптиц – пальцы пыхнут – бумагой – листвойосвежёванных веток и срастаютсяв панцирь моллюска при-–смене страниц.II.Каково это – быть разделённым – на собственныйгрех, в тихой поре не саженец яблони зреет,но слово, и торчит из него, как ребро,намагниченный кнехт —цирковая уздечка, пришпоренный вол языка: еслирезко пойдёт, будет тенью своей окольцован,если встанет у точки, согнётся электродуга. Чиркнешь спичкой —иголочкой, с шариком-солнцем на шее – заискрит,повернётся, откроет свой ядерный зев и себяпо бумаге чернильной золою развеет,и прореху сетчатки возьмёт,-–как озимый посев.III.Пройдя в круг – ты замылишь следы одноразовыммелом, под ногами не листья уныло шуршат,сухожилия слов, в кобуре с букварём —затаился сверчок-парабеллум.Натяжение – между предметами – устная речь, какитог: производная мыльного шара и трубчатойкости – в беспрепятственной вылазкеслову дано только течь – черезмедные трубы, дверные глазки, колченогие гвозди.Смотровые отверстия выстроят новый приютиз стекляруса – туфа – сравнительнойформы наречий: повернёшь насебя, и тебя бирюкомназовут, повернёшь от себя,и ярлык приколотят,предтеча.Неваляшка
Разбросанный по комнатным углам предел светильника,бельмо для Минотавра, кинестетическая пыль: тотут, то там – так виден купол планетариясквозь свечку. Его пришили запробоины к глазам,как майский вечер к пазухам сирени: чем ярче свет – темвсё смиренней тени. Один, два, три – пройдись поузелкам, по лузам позвоночника вслепую:у равновесия – нет функций —кроме сна. Здеськаждый звук сведён в спираль ушную – колье из ржавыхраковин морских, готических наречий погремушка.И отпечаток кукол восковых – надводныхайсбергов плывущая печаль —то дно покажет —то всплывет верхушка – тозамигает, маячком,диагональ.Яхонты
I.Запоздалая детская корь возвращается искреннимснегом, где лопатки у парковых статуй похожина дым – соревнуясь с Коперником радивершин обаяния – вдруг перчаткас руки соскользнёт – а под флиской Надым суетитсяретортой и стройным аптечным стеклом. Дажекажется, вроде бы он на цепях повисает:здешний воздух, как будто окладII.над библейским святым – угодивший в медвежьюпорчу зверёк горностая. Отрицая свой возрасти выбритый глянцевый блеск, ты готов вкаждом встречном калёной водойотражаться и петлять голубиным зрачком, и ронятьрусский лес: холостую игольницу с проволокойпод языком – уколоться иголкой и зановотут же начаться, подымаясь со днаIII.искромётным спинным плавником. Видеть в улицерезвую саблю с щербатым клинком, дотянутсядо края забора и выпросить милость – наморозе, хмельная муштра пополамразломилась – хлебный пар от наваленных грудойдощатых лотков – столько тел только темень иможет с собой унести, у неё от злорадствасверкают стальные полозья: лечь, иIV.землю, и солнечный свет зажимая в горсти – рватьпурпурные гроздья. Наряжать этот вызревшийнад подземельем разрез в платье волчьейневесты, где розами бредят рубины,выйдешь за полночь – крик петушиный – повиснетничком, гребешок свой могучий о завтрашнийвыезд катая, а вокруг, как звезда изнутри —барбарисовый холм – щурит взглядогневой и петардыпод ноги-–бросает.Шарик
Выпавший волос, сорванная листва, номер страницы,опережающей память – сон подземелий илиотсутствие сна – шарик воздушный —крошка небесного хлеба,воском сочитсятвоя надувная спина и застревает иглой в подбородкеу Феба. Шёпотом кружишься, шёпотом льнёшьк высоте – хлопают крылья, врастаютв молчание ресницы – япобегу за тобой покипящей траве: небо в чердачном окне часто кажетсяближе, чем отражение взгляда в стоячей водеили прыжок разведённых кузнечьихлодыжек. Вся геометриятела – воздетый кулак,мох оплетает марьяж первомайских берёзок, ниточкутянет в руке шестилетний бурлак, гордо шагаяс гвоздикою наперевес – крыльямимашут внахлёст слюдяныестрекозы, через которыевидно изнанку-–небес.